Часть 25

      — Не надо, — услышав знакомые голоса, заплакала Паркинсон вслух. — Драко, не надо, он не в себе!       Не в себе — мягко сказано.       От старого Гойла мало что осталось. Прежние габариты, похоже, он утратил давно. Но и просто спортивным телосложением похвастаться теперь не мог. Какой-то схуднувший, осунувшийся, заметно ослабевший и с трудом держащийся на ногах. Спутанные, давно не темные мытые волосы, запущенная щетина, помятый и драный джинсовый костюм… в подозрительных бурых пятнах и источавший характерную вонь давно не мытого тела.       Как будто Гойл много дней скитался, без еды и крова. Он выглядел, как последний бомж, а вел себя как наркоман: бегающий взгляд, дергавшееся веко, дрожь в руках и явная потеря координации.       Блять, как его вообще пустили сюда в таком виде?       Но хуже всего то, что первой, похоже, его заметила Паркинсон. Еще и попыталась, дура, незаметно вывести из толпы!       — Грегори Гойл, — выйдя вперед, сухим тоном громко произнес Поттер, медленно и незаметно вытягивая волшебную палочку из рукава пиджака. — Оставайтесь на месте и поднимите руки так, чтобы я их видел.       Ага, похер.       Гойл на его слова даже внимания не обратил, продолжая раскачиваться и глядя в потолок, как гребанный зомби. Разве что бормотал что-то едва слышно себе под нос.       Но Малфой не спешил обманываться. Опыт говорил, что в таких делах спешить не стоит — мнимое спокойствие может вмиг смениться дикой агрессией.       Быстро отыскав среди перепуганных гостей знакомые лица, Малфой дал аврорам знак не вмешиваться. И, чуть выступив вперед, поманил Паркинсон, надеясь, что она догадается незаметно и тихо отползти из зоны возможного обстрела. Она тоже аврор, в конце-то концов!       Но вместо действий слизеринка тряслась то ли от страха, то ли от шока, продолжая судорожно держаться за свое лицо. И куда делся ее прежний гонор и самоуверенность? Идиотка слабохарактерная!       — Гойл, — сделав скользящий шаг, останавливаясь напротив бывшего сокурсника, негромко произнес Малфой. — Ты меня слышишь?       Пошла реакция.       Сначала слизеринец отчетливо вздрогнул. А потом его губы расплылись в жутковатой улыбке:       — Малфой… Ты не поверишь, как долго я тебя искал.       Уже начало. Херовое, но начало.       — Поздравляю, ты меня нашел, — холодно усмехнулся Малфой, даже не пытаясь, впрочем, достать свою палочку. — Ты хотел поговорить? Давай. Но не здесь. Слишком много народа, тебе не кажется?       — Пэнси тоже сказала, что здесь мне не место, — продолжая рассматривать потолок и улыбаться, протянул Гойл. И вдруг резко, не опуская головы, навел палочку на Паркинсон. — Дура, правда?       Малфой видел боковым зрением странное шевеление в толпе: судя по рыжим волосам, придурок Уизел бросился на спасение своей любовницы. Но следом раздался звук хорошего такого удара под дых, и знакомый голос, странно похожий на шипение начальницы, возвестил что-то вроде «не сейчас, дебил!». И всё стихло.       — Паркинсон тебе всегда добра желала, — напомнил Малфой, пытаясь понять, что с бывшим сокурсником происходит. И где, мать его, носит их штатного маго-психолога, когда он так нужен? — Отпусти ее, и давай поговорим. Хочешь выпить?       Неожиданно Гойл расхохотался. Цинично, громко, и отвратительно, с отчетливыми нотками безумия, отлетающими от высоченного потолка, множась многократным эхом:       — Выпить? Я сдохнуть хочу, Малфой! Я просто хочу сдохнуть!       Малфой не подписывался вести долгие диалоги с долбоящерами. С двинутыми долбоящерами — тем более. Проще всего сейчас разоружить Грегори, и перенести допрос в гораздо более безлюдное место. Но нет никакой уверенности, что Гойл не заколдован, или не носит на себе какую-нибудь защитную хрень. И в лучшем случае, заклинания на него просто не подействуют, а в худшем — вызовут обратную реакцию. Тогда может пострадать не только Паркинсон, но и многие другие.       Малфою за свой долгий опыт уже приходилось видеть последствия, которые успевали наворотить проклятые волшебники перед смертью.       — Нормальное желание взрослого мага каждый рабочий понедельник, — заметил Драко, сунув руки в карманы и лениво разглядывая Гойла. — Но это не повод наставлять волшебную палочку на ту единственную, кто всегда дорожила твоей башкой.       — Ты не понимаешь, — мотнув головой, слизеринец опасно качнулся, и лицо его перекосило уродливой гримасой. Странной и непонятной — как будто он пытался выдавить улыбку через омерзение. — Она хотела меня увести. А я должен был ее найти. Должен, понимаешь? Мне… мне приказали ее найти. Я должен… должен рассказать, что случилось!       — Кто тебе приказал, Гойл? — холодно спросил Малфой, уже понимая, о чем идет речь. — И кого ты должен найти?       Их опасения подтверждались. Блять!       Ебнутый маньяк не сам наслал Империус на старших Гойлов. Он заставил это сделать их единственного сына!       — Она, — отчетливо содрогаясь то ли от страха, то ли от мерзости, выдавил из себя Грег. — Она приказала! Сказала, что авроры должны узнать о том, что я сделал. Грейнджер должна узнать! Тонкс должна узнать. Все должны узнать! Мои… родители совершили много преступлений. И я их убил. Заставил их убить друг друга так, как они этого заслуживали!       По залу понесся испуганный ропот.       Да уж.       Если долбанутый наглухо маньяк с самого начала желал, чтобы его услышали — он очевидно своего добился.       Малфой внезапно почувствовал, как его носа коснулся едва уловимый аромат его любимых духов. Столь привычных на себе, и столь утонченно-изумительных на одной-единственной ведьме. И пусть в любое другое время он бы тащился по этому аромату, безошибочно определяя его в толпе, как породистый кобель узнает запах своей суки, сейчас над воистину животными инстинктами восставал только один вопрос.       Грейнджер, какого х…       — Попробуй залезть в его голову, — среди гомона охреневших от новостей гостей, послышался тихий шепот прямо за его спиной. Точно так же, как поясницы едва коснулись тонкие пальцы, не подталкивая вперед, но и не удерживая от опрометчиво-жестокого шага. Скорее давая понять, что она рядом.       А ты, разумеется, прикроешь? Ладно, малыш, твоя идея не лишена смысла.       — Но ты, — вдруг опуская голову, Гойл впился в него, Малфоя, ледяным, злым взглядом. И удачнее момента для легилименции было не найти. Дальнейшие колкие слова блондин уже воспринимал отдаленно, как будто под толщей воды во время шторма. И только узкие женские ладошки на его спине служили самым надежным из якорей. — Ты говорил мне никогда больше не принимать неправильную сторону. А я… я, кажется, принял. Они заслужили расплату. Но убийство — это зло. Я ошибся? Да? Нет? Я… я не знаю. Я запутался, Малфой. Я хочу, чтоб ты мне пояснил! Я искал тебя для того, чтобы ты мне всё объяснил!       Блять.       Пояснил? Малфой сам с трудом воспринимал действительность, вынырнув из разума сокурсника, тяжело дыша. Это было жестко — он как будто побывал в раскуроченном взрывом городе, затопленным, к тому же, внезапным селевым потоком. Дикая мешанина из всего, что можно: обрывки из школьных лет, изуродованные и полустертые вспышки из детства. Какие-то детали новой жизни, сцены из зала суда, обломки с Волан-Де-Мортом. Сомнения, метания, нарезка из чужих цитат, чей-то далекий смех и зловещий шепот в темноте. Из четкого — только события в Выручай-комнате, и момент, когда он насылает на обездвиженных родителей Империус.       И последние всё объясняли. Заклинание подчинения самого Малфоя противоречило приказу маньяка. Два Империо, даже с огромной разницей во времени, для слабого разума младшего Гойла оказалось слишком, повредив его. Маг не знал, какому приказу следовать, магия разрывала его сознание на куски, перемешивая прошлое и настоящее.       Грегори почти сошел с ума. Он слишком долго боролся, не зная, чьей воле подчиниться. Скитался, не ел, почти не спал, сопротивлялся, пытался выбрать…       И не устоял. Как и у Круциатуса, сила Империо в эмоциях насылающего их волшебника. В его искренней жажде навредить под гнетом ненависти или — остром, всепоглощающем желании подчинить. Малфой не был жесток тогда, в Выручай-комнате, он скорее хотел избавиться от раздражающей помехи. Но его магия сильна сама по себе. А вот неизвестная маньячка — дело совершенно иное. Ее чувства, как и приказы, оказались потрясающе сильны и даже по-ебанутому безумны.       Используй Драко тогда свою мощь, даже десятую ее часть, и дело могло обернуться иначе.       — Спокойней, Гойл, — медленно вытаскивая руки из карманов, негромко проговорил Малфой. — Я не могу судить о правильности твоих поступков. Но точно могу сказать, что данного мне слова ты не нарушил.       Огромное, неописуемое облегчение проступило на бледном лице слизеринца.       Но и эта реакция оказалась обманчивой. Опустив руки, младший Гойл безмятежно, как казалось, улыбнулся, говоря скорее умиротворенно, чем решительно. Своими мыслями он как будто был далеко отсюда, где-то в своих сокрытых, сладких мечтах, наполненных радостью, счастьем и безмятежностью:       — Тогда я спокоен. И могу завершить то, о чем она просила. Она просила передать, что участь моих родителей постигнет каждого, кто виноват. Что Визенгамот отныне распущен ее волей. Все, кто виновен в войне, преступники и герои — все будут наказаны.       По залу пронесся ропот ужаса. Слова Гойла уже не казались бредом городского сумасшедшего — они тяжело, хрипло лились в многолюдный зал, подобно древнему, мрачному пророчеству.       — И кто же эта таинственная она, возомнившая себя богом? — холодно спросил Малфой.       — Та, которую вы всегда недооценивали, — абсолютно умиротворенно улыбнулся Гойл, поднимая руку с зажатой в ней палочкой. — Прости, Малфой. Прости. Но я должен это сделать. Авада Кедавра!       

***

      — Всё, съебись нахрен, — не выдержав очередного праздного шатания по своей голове, поморщился Малфой, выкидывая друга в реальность. — Хватит и трех раз.       — Хотелось бы еще, ну да ладно, — вздохнул сидящий на краю стола Забини. Он потер переносицу пальцами и, тряхнув головой, потянулся к блокноту — сделать записи, пока впечатления от увиденного воспоминания Малфоя были еще свежи.       Психологу оказалось мало одного рассказа. Он хотел взглянуть лично, и трижды, не останавливаясь, гонял одну и ту же картинку от начала до конца: с того момента, как Малфой услышал визг в зале, и до того, как Гойл покончил с собой на глазах у сотен людей.       Естественно, от Малфоя не укрылся внимательный взгляд Блейза, которым мулат окинул всю собравшуюся в каморке компанию. Но на эту тему вопросов понятливо не задавал, явно собираясь отыметь ему мозг наедине.       Оно и понятно — сейчас на Грейнджер было страшно смотреть. Бледное, изнеможенное лицо сидящей на низком подоконнике ведьмы откровенно отдавало в пергаментную желтизну. Последние шпильки, явно вместе с нервами, она потеряла еще в бальном зале, и теперь спутанные, но всё еще роскошные волосы непослушными кудрями змеились по груди и спине. На уставшие плечи накинут его, Малфоя, пиджак, одна рука сжимает дымящуюся сигарету, вторая — бокал с терпким огневиски.       На этот раз даже грабить начальника на алкоголь не пришлось — в аналитическом отделе его оказалось предостаточно. Не только виски, но и коньяк, шампанское и даже сливочное пиво. Последнее, выдыхаясь, одиноко стояло в высоких стаканах в компании небольшого торта, утыканного так и незажженными свечами. Картонные тарелки с укуренным праздничным принтом, флажочки и плакаты на стенах, блюда с фруктами и даже японскими суши…       Блейз ни херово так потрудился, готовя для Грейнджер сюрприз, пока она бегала от Уизли по министерскому парадному залу. Но теперь праздничная атмосфера казалось для всех присутствующих похоронной. День рождения ведьмы был испорчен так, как едва ли мог был испоганен хоть когда-то.       Тело Гойла переместили в специальное отделение морга при лечебнице святого Мунго. Гостей, в отличие от репортеров, разогнали сразу — последние вцепились клещами в представителей власти и едва ли не штурмом собирались взять аврорат, мешая работать. Тонкс рвала и метала, пытаясь избавиться от них, параллельно собирая собственных людей для допроса. Она лично опрашивала дежурных, но пока так и не добилась того, как проклятому магу с поврежденным сознанием, находящемуся в розыске, к тому же, удалось пройти незамеченным на министерский бал.       Охреневший Кингсли, как мог, отбрехался общими, дежурными фразами и заперся вместе с главой аврората в своем кабинете — к утру необходимо было подготовить обращение к обществу через прессу. Туда же были вызваны все специалисты по связям с общественностью, из всех отделов Министерства сразу.       А Поттер вместе с вызванным по тревоге Забини, естественно, направились прямо в кабинет аналитиков, не забыв, естественно, прихватить обоих владельцев.       Грейнджер к тому времени уже переплюнула всех приведений Хогвартса одним своим видом, но идти домой отказалась наотрез.       — Начальник, отъебись от торта, Салазара ради, — не отрываясь от записей, вдруг попросил Забини. — Не для тебя принес.       Поттер, который был приучен получать на все праздники исключительно привилегированную стряпню в исполнении лохматого Хагрида, тяжело вздохнул, прекращая колупать длинной десертной ложкой бок мягкого ванильного бисквита, покрытого изумительно-тягучей карамельной помадкой. Неудивительно: как гремели рождественские кексы, сброшенные на гриффиндорский стол, слышал весь Хогвартс разом. Что, естественно, всегда и беспрерывно являлось причиной стеба от всего змеиного факультета.       — Пусть ест, Блейз, — тихо и безэмоционально откликнулась Грейнджер. — Не до праздника теперь.       Ну, блять… Кто ж, в общем-то, сомневался.       Но, переглянувшись с парнями, Поттер всё-таки прекратил надругательство над главным праздничным атрибутом. И откинулся на спинку малфоевской кушетки, перед которой, собственно, и стоял празднично накрытый стол. Но только для того, чтобы закурить и констатировать, выпуская сизый дым в воздух:       — Значит, со смертью Аберфорта мы всё-таки проебались. Он явно не первая жертва.       — Первыми были старшие Гойлы, — согласился с ним Малфой, постукивая пальцами по краю стола Грейнджер, сидя на ее же рабочем кресле. Весьма удобном, к слову. — Вторым должен был стать Грегори. Но из-за двух Империусов его разум раскололся, и он не дошел сразу до аврората, как ему приказали. Неделями он скитался черт пойми где… блять. Он дошел бы пешком до Франции, если бы потребовалось. Но, похоже, репортаж Скиттер вовремя попался ему на глаза, и он сообразил найти меня на министерском балу. Судя по всему, мой Империус для него ненадолго, но оказался приоритетным, как бы тупо это не звучало.       — И, не получив известий от своей марионетки сразу, наш маньяк, похоже, решил повторно заявить о себе через могилу Снейпа и убийство в Хогсмиде, — добавил задумчивый Блейз, продолжающий что-то быстро черкать обычной шариковой ручкой в своем узнаваемом блокноте. — Что ж, это объясняет настойчивость в посланиях. Ему было нужно, чтобы его дела заметили. Он этого и добивался изначально. Главная его цель даже не месть, а признание. Чтобы все увидели вселенскую несправедливость. Чтобы все поняли, что невиновных в войне не было.       — Кто-то сделал слишком многое, а кто-то — непозволительно мало, — затянувшись, невесело усмехнулся Поттер. — А теперь вопрос, дамы и господа аналитики. Кто же из наших бывших сокурсников оказался настолько ебнутым, что затеял все это?       — Она, — внезапно проговорила Грейнджер. — Гойл сказал, что ему приказала «она».       В кабинете повисла вязкая, неприятная тишина.       — Версию с оборотным зельем ты не допускаешь? — обратился к волшебнице Блейз, на мгновение отвлекаясь от бездушных листов пергамента.       — Допускаю, — сухо кивнула Грейнджер, глядя прямо перед собой. — Но я в нее не верю.       И это звучало логично, черт возьми, не смотря на то, что основывалось скорее на субъективных суждениях и внутренних ощущениях. Всё просто, не стоит даже просить у Блейза четкое обоснование возможного психологического портрета.       Как бы не звучало прискорбно, но подобной изощренной и необъемлемой мстительностью болели только женщины.       Амбридж и Лестрейндж тому пример.       — Что ж, — тихо выдохнул Поттер, устало потирая переносицу пальцами свободной руки. — Это сужает круг поисков. Но легче почему-то не становится. Гермиона, что думаешь?       Грейнджер сразу не ответила. Небрежно растирая еще дымящийся окурок между пальцами, даже не понимая, что обжигается, ведьма тихо произнесла:       — Я думаю, что всё это чушь собачья.       Авроры мужского пола, присутствующие в комнате, хмуро переглянулись между собой.       Что-что… что-то не вязалось в ее поведении и речах. Тем более, когда она поднялась, решительно осушая стакан до дна. Отставив его, волшебница без раздумий скинула пиджак, и, как могла, скрутила волосы в небрежный пучок, скрепив его на честном слове, не иначе. А после решительно направилась в сторону множественных стеллажей. Казалось, она бы засучила рукава, если б они были.       Но вместо этого на пол полетели книги.       Первая за второй. Грейнджер доставала одну, из раздела истории, бегло осматривала содержание, захлопывала с громким звуком и небрежно отшвыривала прямо на старый, потертый паркет. Затем другую. Третью. Четвертую. Пятую…       До тех пор, пока до присутствующих не дошло.       Гермиона Грейнджер, умница и разумница, безумный любитель знаний и завсегдатай самых различных библиотек, сейчас кидает на пол всё то самое сокровенное, в чем всегда видела свою опору, поддержку и спасение. То, что раньше боготворила, а сейчас попросту не предавала значения, подобно какому-то старому мусору. Древние фолианты, старинные рукописи, редкие издания, авторские сочинения… всё это сейчас хаотично и бесполезно выстраивалось в неопрятную груду бессмысленной макулатуры, по уровню важности едва ли поднимаясь выше обыденной горы мусора.       Первым неладное заподозрил Малфой.       И, пока остальные сомневались, он резко выдохнул:       — Грейнджер, хватит. Твои психи делу не помогут.       Ага, как же.       Если его замечание куда-то и пошло, то исключительно и сугубо нахер.       Древние и достаточно ветхие книги из личной коллекции главного аналитика аврората продолжили с пыльным грохотом сбиваться в неопрятный Монблан прямо посреди кабинета.       — Гермиона, в самом деле, — устало вздыхая, попытался урезонить ее собственный начальник.       Но был вмиг остановлен тихим покачиванием головы Забини:        — Это ничего не изменит.       И в его глаза Поттер увидел то, что не замечал никогда ранее. По крайней мере, по отношению к школьной подруге.       Это была жалость. Чистая, искренняя, возможно, даже абсолютно жалкая и даже в какой-то мере детская.       Но она была.       Не выдержав, Малфой молча поднялся с кресла, едва не скрипнув зубами от раздражения. И нет, его вовсе не выводила на эмоции его напарница — скорее ситуация в целом. В пару секунд преодолев разделяющее их расстояние, блондин негромко процедил, для надежности пряча руки в карманы парадных брюк:       — Грейнджер, хорош. Среди твоих полок и ветхих страниц вряд ли прячется убийца.       Но она не ответила. Снова.       Просто едва ли дернула хрупким, обнаженным плечом.       Просто даже не повернулась и не подняла по-гриффиндорски упрямого взгляда.       Просто на пол снова полетели книги, одна за другой…       И лишь тогда Малфой, не сдержавшись, протянул руку, чтобы мягко, но непреклонно, ухватиться за тонкое запястье. Которое ведьма напрягла так, что отчетливо проступили тонкие синие венки под хрупкой, пергаментной кожей.       Намного хрупче и тоньше, чем страницы самых древних и ее бесконечно-любимых книг.       — Грейнджер, хватит. У тебя кровь идет из носа.       Она не поверила.       Дернулась недоуменно, машинально пытаясь избавиться от досадной помехи. Раз, второй, третий. И замерла, тяжело дыша, прекрасно понимая в глубине души, что из этой хватки не выбраться. Грудь ее при этом даже не вздымалась — почти дергалась, пытаясь добыть с трудом поступающий кислород.       — Гермиона, — тихо, но отчетливо позвал Малфой, испытывая… испытывая странные чувства, на самом деле.       Душа его рвалась на осколки, ощущая то, что, казалось, давно не могла.       Сочувствие. Сопереживание. Понимание…       И жалость.       Но не то, блядски уродливое чувство, когда смотришь на противника, заведомо слабее тебя. Ничтожного, безвольного и малоумного. И даже не то, что сейчас испытывал Забини. Нет, скорее, в исполнении мулата это было что-то из разряда чистого, незамутненного человеческого сострадания…       А Малфой ощущал сейчас то самое, почти невинное в своей чистоте, непорочное и правильное — как будто смотришь на промокшего напрочь котенка, брошенного под стеной проливного, ледяного осеннего дождя.       Ты понимаешь, что ты сильнее. Ты знаешь это. И вдруг осознаешь — вот она, чужая, хрупкая, невыразимо-нежная… Она в твоей власти. Теперь только ты ее храбрый и благородный спаситель или жестокий, несправедливый господин.       Блять.       С тех самых пор, с тех нестираемых событий десятилетней давности: у него разве был выбор?        И Малфой рефлекторно подхватил Грейнджер на руки, едва она успела коснуться дрогнувшими пальцами собственной верхней, испачканной кровью губы.       — Всё, — четко и непримиримо припечатал он, бережно удерживая волшебницу на руках. — Домой, Грейнджер. И мне плевать, что ты думаешь обо всем этом на самом деле. Поттер, не будешь так любезен?       — Я не хочу, — слабо попробовала возразить волшебница.       Но кто бы ее слушал?       Чуть крепче сжав ладонями непокорные коленки Малфой не попросил — приказал, направляясь в сторону единственного камина:       — Охотно верю, Грейнджер. Но свои возражения ты сможешь оформить позже… Скажем, в течение трех последующих суток и в трех экземплярах. Подойдет?       — Я даже их приму, — охотно пообещал Поттер, зачерпывая из специальной шкатулки на каминной полке горсть летучего пороха.       Малфою даже не пришлось называть адрес: желание унести отсюда измученную ведьму оказалось столь велико, что зеленое пламя вспыхнуло еще до того, как летучий порох коснулся пола у его ног.       Короткая вспышка и тихий девичий всхлип, как щелчок по натянутым нервам — даже безопасный способ перемещения увеличил и без того повышенное внутричерепное давление, и кровь из носа потекла сильнее.       — Малфой, твоя рубашка, — едва различил блондин виноватый, почти панический шепот где-то у себя под ухом.       Ну, ебучий случай… кто о чем, а Грейнджер, даже находясь в откровенно-плачевном состоянии, снова за старое!       — Это последнее, что меня сейчас волнует, — сухо откликнулся мужчина, честно сейчас не зная, что лучше: ее прежняя своеобразная истерика или ебануто-вечный комплекс вины, возникающий даже на пустом месте.       Уже давно прошли те времена, когда он манерно и брезгливо отряхивал рукава мантии, когда Грейнджер случайно касалась его в школьном коридоре. Теперь он был готов лично спалить нахер весь свой гардероб прямо на площади у Министерства — лишь бы больше никогда не видеть это выражение на лице гриффиндорки.       Непонимание и страх.       И уже плевать, чем они вызваны на самом деле: потерей контроля, нервным и физическим истощением, сильнейшим стрессом и откровенным перебором в эмоциональном плане…       Насрать!        Грейнджер — его Грейнджер — должна быть счастливой, а не захлебываться в очередной раз в череде бесконечной боли.       — Тс-с-с, — едва усадив ведьму на диван, стоящий посреди пентхауса, напротив камина, Малфой не дал ей зажать нос и запрокинуть голову. — Даже не думай, сиди ровно. Вот так. Сейчас я остановлю кровь.       Ага. Проще сказать, чем сделать. Постоянный недосып, алкоголь, тотальная усталость и всё остальное сделали своё дело: артериальное давление поднялось настолько, что нашло для себя выход самостоятельно, прорвав тонкие стенки сосудов. Кровотечение останавливаться сразу не собиралось даже по велению магии. И с лечением пришлось повозиться.       Впрочем, лучше так, чем инсульт — маггловский диагноз, который, однако, сгубил немало волшебников.       И всё же, отпускать Грейнджер на тот свет Малфой не собирался. Ни сейчас и никогда после.       Не в этой, блять, жизни!       — Ну, вот и всё, — несколькими небрежными взмахами отчистив и свои руки, и ее платье, аврор обхватил бледное лицо напарницы ладонями, заглядывая ей в глаза, мастерски скрывая тревогу. И если пятью минутами ранее он был откровенно зол, то теперь, утопая в мягкой карамели ее усталого взгляда, голос его звучал лишь с хриплой укоризной. — Но больше так не делай, Грейнджер. Седина мне не пойдет.       Удивительно, но упрямая ведьма нашла в себе силы хмыкнуть, пусть слабо:       — Боюсь, это мне придется закрашивать седую прядь. Я убивающее проклятье так близко не слышала уже давно.       А вот это уже интересно. Если она так тонко пыталась намекнуть на то, что испугалась за него… Что ж, Малфою будет даже приятно. Но потом, когда он соберется и обдумает всё произошедшее в тишине и покое. За этот день произошло не просто много, а до опизденения дохера всего. И пусть его мозг всегда автоматически настроен на анализ, единственное, что его в эту минуту действительно волновало, так это бледное до синевы приведение в парадном платье.       — Дай знать близнецам Уизли, пусть отдадут должок краской, — только и усмехнулся блондин. А затем, без долгих предисловий и предупреждений снова подхватил напарницу на руки, не собираясь оставлять ей даже шанс на вялые подобия возражений. — И нет, просить у них прямо сейчас шампунь нет никакой необходимости. У меня найдется всё, чтобы привести в порядок и тебя, и твою потрепанную нервную систему.       — Но я…       — И нет, к Забини за шмотками мы тоже не пойдем. Если не устоят мои рубашки, готов даже пожертвовать любимой футболкой. Еще возражения будут?       И, о, чудо, достойное самого Мерлина! Грейнджер окончательно сдалась, тихонько вздыхая и опуская голову ему на плечо:       — Ты невыносим, Малфой.       И вот… если бы он сам не слишком заебался за этот вечер, он бы даже торжествующе ухмыльнулся, оставляя этот раунд за собой.       Но вместо мысленного самовосхваления блондин всего лишь зашел в ванную и осторожно поставил гриффиндорку на ноги. И, только убедившись, что ведьму хоть и шатает от слабости, но к тесным объятиями с мраморным полом она не стремится, сдернул с крючка свою домашнюю футболку. Чистую, разумеется — других он в принципе не держал.       — Переодевайся, Грейнджер. Я подожду за дверью.       Рисковая затея. Особенно зная, что даже кивок в ее исполнении — уже подвиг. Но раз взялся играть роль доброго волшебника, значит подглядывать за переодеванием в сценарий не входит.       И пусть Малфой с огромной радостью начистил бы хлебальник сценаристу своей жизни (кем бы он ни был), пока ему оставалось только подпирать плечом дверной косяк, внимательно прислушиваясь к каждому шороху, что доносился из-за едва прикрытой двери в ванную.       И не зря. Раздавшийся звон сережек, разлетевшихся по полу, возвестил о том, что снова всё пошло весьма предсказуемо, но исключительно по пизде.       И Малфой успел подхватить ведьму до того, как она грохнулась, обязательно бы расколотив свою глупую кудрявую голову о стену его душевой.       — Всё, Грейнджер, спать, — вздохом ответив на ее виноватый взгляд, блондин решительным шагом потащил жертву своей заботы в сторону кровати, почти даже без усилий не обращая внимания на наготу этих охрененных ног.       Не совсем он ебнутый извращенец, в самом-то деле.       Но стоило признать: не только сам Малфой замечал в этой невыносимой заразе то, что в упор не видели другие, но и сама она будила в нем те грани характера, о существовании которых он не просто не вспоминал годами — скорее не подозревал об их существовании вообще.       И при этом даже не ущемился ни разу.       Однако ж когда Грейнджер, принудительно накаченная зельями под завязку, забылась глубоким сном, облегчения он не почувствовал.       Освободившись от запонок, блондин закатал рубашки и уселся на диван, тупо разглядывая темное нутро не разожжённого камина. Мыслей не было. Хоть каких-то. И окклюменция в кой-то веки не причем: нет необходимости сортировать и прятать воспоминания, чтобы угомонить бесконечный хаос в голове, давно ставший привычным.       Сегодня, вопреки ожиданиям, там царила тишина и такая пустота, словно кто-то знатно охренел и не только осмелился, но и мастерски сумел значительно подчистить его разум.       И Малфой совершенно ни хера не собирался с этим делать.       И можно сколько угодно строить теории одна долбанутее другой, но истинная причина вот она: обессиленная и морально разбитая, едва слышно сопит в его кровати, разметав кудри по подушкам.       Или, проще говоря, пока одна упрямая ведьма не в порядке, всё остальное вроде работы его мозг нетривиально посылает нахуй.       Чертово личное седативное.       Точки поставлены, приоритеты окончательно расставлены.       И он на самом деле ни хера не против.       Но камин он всё же развел, погасив весь остальной свет в помещении, проверив, вдобавок, защитные заклинания и перекрыв доступ кому бы то ни было. Кому бы сегодня они с Грейнджер не понадобились — все могут дружным строем пойти нахуй, взявшись за руки.       Оставалось только принять душ, чтобы хоть частично смыть с себя усталость и нервы прошедшего дня. Не факт даже, что в него полезет огневиски.       Но не успел Малфой выйти из душевой и нацепить пижамные штаны, как из комнаты раздался резкий звон…       У постели Грейнджер он оказался в мгновение ока, даже не высушив волосы. Но волновался напрасно — беспокойная ведьма всего лишь смахнула рукой стакан с водой с прикроватной тумбочки, при этом даже не проснувшись.       Глубокий сон его напарницы недолго оставался таковым. Не помогло даже зелье сна без сновидений, хотя варил он его сам и в эффективности был уверен. Не спасли и остальные отвары — девушку явно мучали кошмары, заставляя метаться по постели, путаясь в одеяле и судорожно вздрагивать во сне.       Опустившись на край кровати, блондин едва слышно усмехнулся, протягивая руку и неуловимо-нежным жестом убирая прилипшую к ее виску волнистую прядку каштановых волос:       — Ты меня в могилу сведешь.       Будить ее не хотелось. Но и лезть в ее голову он, как и прежде, не собирался. Но и оставить всё, как есть, не мог — просто потому что с равнодушием смотреть на это не оставалось никаких сил. Не только теперь, а намного, намного раньше. Еще со встречи в Тайной комнате: как будто заключая сделку с Грейнджер, он взамен получил не только помощь в убийстве красноглазого уебка с претензией на мировое господство…       Но и одну упрямую, кучерявую заразу в свою вечную ответственность.       Блять… Так смешно, что даже нелепо. Он в Британии всего без году неделя, а уже увяз в этой невыносимой ведьме так, словно она привязывала его к себе все десять лет подряд.       Да и похер, в общем-то.       Свой выбор он уже сделал.       — Просыпайся, Грейнджер, — негромко позвал он, медленно проведя костяшками пальцев по бледной девичьей щеке. — Твоим единственным ночным кошмаром должен быть я.