Часть 26

      Она проснулась моментально, как от толчка, сильно вздрогнув. И села на кровати так резко, словно в ее позвоночник был вшит механизм, подобно долбанной мышеловке.       Расфокусированный взгляд, ненормальная отдышка, пот градом по вискам — аврору пришлось обхватить ее лицо ладонями, предупреждая:       — Спокойно, Грейнджер. Это всего лишь я.       Узнавание пришло ни сразу.       Секунда, вторая, третья… И вот, наконец, ее взгляд из стеклянного превратился в обычный.       Ладно, ни хера не обычный — с лихорадочным отблеском недавнего страха, намертво отпечатавшимся на карамельной радужке.       — Драко, я…       Первая попытка заговорить не увенчалась успехом — не позволили напрочь пересохшие губы.       — Я принесу воды.       Но не успел он даже встать, как его запястье тут же судорожно обхватили тонкие пальцы. И не просто наугад. О, нет! Малфой отчетливо видел, какой именно рукой она потянулась, и сделала это вполне осознанно. Левой к его правой. Даже зная, что последует за этим. Даже понимая, что вспышка остаточной магии прошьет болью ее кожу, забираясь вглубь, под мышцы, стараясь добраться до кости.       И всё же она это сделала.       Без раздумий, без сомнений, и не оставляя ему даже шанса воспрепятствовать.       — Нет, — невольно повысив голос, запротестовала ведьма, когда он попытался отодвинуться. И, как будто этого показалось мало, переплела его пальцы со своими, вдобавок накрывая их второй рукой, намного тише добавив. — Не уходи, пожалуйста.       Блять…       Как кнутом по позвоночнику, нахрен снимая кожу.       Малфой едва покачал головой, когда волшебница, подтянув колени к груди, уткнулась лбом в их сцепленные руки, тяжело дыша и прикрывая глаза, пряча стихающую панику под тонкими веками.       Он знал, что она делает. На собственной шкуре испытал.       Снейп бесчисленное количество раз невербально ломал ему пальцы, когда Малфой, не сумев удержать контроль, бездумно погружался слишком глубоко в чужой разум.       Успокоение через боль.       Волшебница остро нуждалась в маяке — в чем-то знакомом, земном и отчетливом, что способно вернуть ее в реальный мир, подальше от уродливых фантомов ублюдочной рыжей семейки.       — Ты же понимаешь, что это ненормально, — тихо заметил аврор, не собираясь, впрочем, сопротивляться.       Ей нужен якорь? Что ж, он будет и им. И пусть с гораздо большей охотой хотел бы вызывать у Грейнджер зависимость от себя исключительно в положительном ключе… Когда в их мире происходило что-то хоть краем похожее на адекватность?       — Когда в нашей жизни вообще хоть что-то было нормальным? — так и не отпустив его руки, тихо и ни хера не весело усмехнулась ведьма.       — Читаешь мои мысли.       — Я же не легилимент, — только и хмыкнула девушка, все же разжимая пальцы и открывая глаза. Но взгляд ее при этом поднялся ни разу не выше груди — как будто она не могла, или не хотела смотреть ему в глаза.       Нет, Грейнджер, нет. Только не положенная по случаю блядская неловкость!       Но внезапно глаза ведьмы расширились, и она резко вскинула голову, утверждая… нет, скорее спрашивая с такой смесью шоки и недоверия, как будто у него вдруг выросли крылья, а он их появление благополучно проебал:       — Ты его не выбросил?!       Малфой медленно перевел взгляд на собственную грудь, где висело белое кольцо на белой же цепочке, с золотыми рунами на ободке. То самое кольцо, которое получил когда-то от гриффиндорки — сразу после помилования Визенгамотом и аккурат перед отъездом во Францию.       И сейчас испытал неоднозначное желание то ли выругаться, то ли самодовольно усмехнуться.       Молодец, красавец, спалился.       Впрочем, какой смысл и дальше скрывать? Десять лет он носил незатейливое маггловское украшение, не имеющее никаких волшебных свойств, но пиздец, насколько памятное. Не рискнул надеть только по возвращению в Британию — просто чтобы тупо не давать надежд. Но теперь…       Раз себе и собственным демонам во всем признался, пора делать следующий шаг. Нехуй и дальше тереться у порога.       Грейнджер, ты же сама снесла допустимые границы, проведя его в комнату Лили. Неужели тогда не понимала, на что подписываешься?       — А должен был? — иронично выгнул он бровь, хотя насмешку в голосе и взгляде сдержать был не в силах.       Мило удивляешься, малыш. Мило. Но неужели ты всерьез думала, что после всего произошедшего в ночь битвы за Хогвартс он станет разбрасываться подобными вещами?       — Я просто, — ведьма откровенно запнулась и, явно стараясь не покраснеть, рассеяно запустила пальцы во влажные волосы у висков. — Я, наверное, была не в себе, когда его послала.       — Грейнджер, угомонись, — отозвался Малфой, честно пытаясь не улыбаться, как Поттер при виде Уизлетты в лучшие школьные годы. — Ничего страшного не произошло. От того, что я когда-то принял твой подарок, Темный Лорд не воскреснет.       — Но я не думала… — попыталась собраться с мыслями волшебница и, естественно, снова потерпела фиаско, окончательно потупившись. — Извини. Я просто не подумала.       Малфой не сомневался — дело вовсе не в ограниченном лексиконе или недостатке мотивации. О, нет, когда нужно, Грейнджер до раздражения красноречива и стандартно-неугомонна. Но сейчас едва ли она тупо физически способна сейчас собрать мысли в кучу. Да и морально тоже.       Затык прост и стар, как этот старый, долбанный мир.       Грейнджер всю свою жизнь проживала во имя других. Сейчас отдавая всю себя чужому ребенку и работе, а многим раньше — Поттеру и Уизли. Не говоря уже о жертвенности во имя спасения всего магического сообщества не только Британии — а хрен знает еще какого. И, к сожалению, но по канону, никто толком не ответил на ее старания, и она просто разучилась хотеть чего-то для себя. Боялась. И боялась даже не получить отрицательный ответ, а тупо того, что судьба снова обойдётся с ней ни хера не справедливо.       Впрочем, сам Малфой не лучше. И то, что их доверие друг к другу поистине безгранично — уже гребанное чудо.       За одним «но». Грейнджер даже сейчас без страха и упрека готова доверить ему собственную жизнь… но вот сердце свое вряд ли так просто подарит.       И больше всего ему сейчас хотелось прекратить этот упоротый фарс одним простым движением.       Вот она, рядом. Сидит, растрепанная, беспомощная, беззащитная. Дезориентированная тяжелым самочувствием, выбитая из колеи событиями. Полураздетая, без палочки, небрежно оставленной в ванной комнате. Даже магия не нужна: ему достаточно протянуть руку и вытащить из-под ворота собственной футболки то, что ведьма так долго и упорно скрывала чарами. И всё, карты на стол — никакие злоебучие оправдания уже не помогут.       Но, зная Грейнджер, вариант тухлый, как набедренная повязка школьного тролля. Хоть трижды ее к стенке припри: признание, может, и получишь. А потом ищи ее где-нибудь на просторах далекой Сибири! А заодно сам стань источником терзаний свеженького чувства вины. Как минимум, за то, что не дал нормально довести расследование до конца.       И вместо разоблачения Малфой в итоге не сделал то, что сделал. Лишь невозмутимо пожал плечами, мастерски избегая острые углы и без того странного ночного разговора:       — Тебе не за что извиняться, Грейнджер. Как видишь, я был не против.       Но ведьма лишь тихонько качнула головой, явно думая о другом:       — Это неравноценный обмен.       Малфой сделал вид, что задумался.       А-ла он идиот типа Уизела и намеков в упор не понимает.       — Действительно. Что ж, готов исправить сие досадное недоразумение, — и едва взмахнул рукой, приманивая из кармана оставленных в ванне брюк небольшой квадратный, бархатный футляр. И, глядя на изумленно вскинутые брови напарницы почти привычно скомандовал. — Ручку.       И на сей раз даже никаких наивных вопросов из разряда «кому ты хочешь написать». Только неуверенно протянутая рука, бледная и, быть может, едва вздрогнувшая от напряжения ослабевших мышц. Неудивительно: в ней сил сейчас едва ли больше, чем в том самом вышвырнутом на обочину котенке.       И держится, как всегда, на фирменном гриффиндорском упрямстве, не иначе.       С трудом сдержав очередной вздох по чьему-то опостылевшему героизму, Малфой осторожно вынул из футляра подарок и бережно застегнул на тонком запястье крохотный замочек. Но вот порыв коснуться узкой ладони губами не сдержал, только сейчас в полной мере осознавая, насколько она маленькая по сравнению с ним.       Но, блять… Как он раньше не замечал, насколько органично и охеренно смотрятся их руки вместе?       — Это…       — С Днем рождения, Грейнджер, — едва улыбнулся он краем губ, отстраняясь. — Думаю, лучше поздно, чем никогда.       И пусть выглядело это до опизденения эгоистично и самовлюбленно. Плевать. Здесь он себя останавливать не станет.       И на руке Грейнджер, запутавшись в витых и плетенных кожаных шнурках, раскинув могучие крылья, горделиво изогнул шею серебряный красавец-дракон.       Украшение гоблинской работы заняло свое законное место, и Малфой был полностью доволен. Но он никак не ожидал, что его напарница, едва коснувшись нового украшения на правой руке, заменившего то, старое, потрепанное, утерянное в особняке Гойлов, вдруг странно побелеет лицом.       А потом, подозрительно всхлипнув, бросится ему на шею!       Естественно, поймал — просто не мог не поймать. Естественно, прижал к себе одной рукой, второй рукой зарываясь в роскошный каскад кудрей на затылке. И, как чертов параноик, чуть не вздохнул с облегчением.       Не сломалась. Снова.       И нужно было сказать что-то другое. Нужное, сладко-приторное или даже нежное. То, чего она действительно заслуживала.       Но, как бы ни хотелось, к подобному разговору героиня Второй магической войны еще тупо не готова.       И вместо негромких слов утешения с его губ срывается привычная насмешка:       — Не за что, Грейнджер. Это всего лишь браслет.       Робкая попытка возразить в его шею, но ее слезы сейчас — последнее, в чем он нуждается. И вместо привычного яда блондин лишь крепче прижимает напарницу к себе, заставляя замолчать. Даже не словами, всего лишь легким нажатием пальцев на хрупкую поясницу.       Не стоит. Оно того не стоит.       И проходит еще чертова куча времени, прежде чем Грейнджер в его руках, наконец, успокаивается. Удивительная херня: за нереально короткий промежуток времени он успел не только изучить значения всех взглядов, читая малейшие эмоции по карим зеркалам ее глаз. Но и язык ее тела выучил в совершенстве.       И, как только почувствовал послабление, но еще до того, как на нее накатило раскаянье и стыд, машинально предложил:       — Курить?       Девушка села, отстраняясь. И, едва утерев нос тыльной стороной ладони, неуверенно кивнула, пытаясь взглядом смерить расстояние до края кровати.       Ага, щас. Разбежалась.       — Но только курить, — сообщил Малфой, предусмотрительно подхватывая ее на руки, поднимаясь, и не оставляя строптивой ведьме даже шанса к сопротивлению.       Ну, уж нет, хватит. Наигралась в самостоятельность.       В его присутствии эти розовые пяточки о прах бытия пачкаться не будут. И плевать, что в его пентхаусе всегда царила идеальная, если не сказать, стерильная чистота.       Но Грейнджер была бы не Грейнджер, если бы не попыталась возразить:       — Я сама могу дойти.       — Можешь, — не стал спорить блондин, спокойно шагая в сторону кухни, почти не замечая тяжесть на своих руках. Сколько она там весит? Блять, по-моему, она не ест вообще. Тщедушные домовые эльфы, на его памяти, и те тяжелее будут. — Но не будешь. Мой дом — мои правила.       Удивительно, но на сей раз спорить не стала. И даже промолчала, когда он, без раздумий, усадил ее прямо на столещницу кухонного островка, и молча ждала, пока он привычно подкурит для нее сигарету.       Первая затяжка пошла на удивление легко, но Малфой ухмыльнулся, опираясь локтями на край мебели:       — Выпить не предлагаю.       — А я бы не отказалась, — негромко протянула Грейнджер. И, задумавшись, медленно вытянула левую руку вперед, ладонью вниз.       Она дрожала.       Ясно. Дурное послевкусие сна не отпускало до сих пор.       — Что тебе снилось? — выдохнув дым в сторону, только и спросил аврор.       Волшебница ответила ни сразу. Видимо, собиралась с мыслями. И не зря — когда она снова заговорила, глядя куда-то в пустоту темной комнаты, едва разбавленной отблесками огня в камине, сердце блондина предательски пропустило удар.       — Астрономическая башня. Я снова стояла на разрушенных перилах, вот только… на этот раз ты не пришел.       Недокуренная сигарета тут же полетела в раковину.       Малфой моментально оказался рядом с ней, обхватывая осунувшееся, бледное лицо ладонями, серьезно заглядывая в потускневшие от боли карамельные глаза. Внутри него полыхала ярость.       — Это ложь, — сжав зубы, едва не чеканя слова, глухо произнес он, чувствуя, как в венах начинает бурлить кровь от одного только абсурдного предположения вслух. — Я всегда приду, Грейнджер. Всегда. И ты это знаешь.       — Я знаю, — положив свою ладошку поверх его, слабо улыбнулась ведьма. — Сегодня же пришел. Хотя не должен был.       Сука-а-а… ну, теперь-то всё понятно.       Нет, ему явно надо меньше пить с Блейзом: иногда понимание чужих душ, комплексов и страхов начинает сильно отягощать размеренную жизнь.        К Трелони не ходи — весь тот ебучий клубок чувств, когда она увидела семейку Уизли и до появления его, Малфоя, успел разъяренным оборотнем разодрать в клочья остатки ее нервной системы. И невозможность переварить, принять и отпустить события давно минувших дней вылилась в очередной полуночный кошмар. Какой уже по счету?       И сколько лет, Салазар ее забери, она жила на одних зельях сна без сновидений, раз теперь они даже не действуют?       А ведь Лили упоминала об этом. А он, идиот, не обратил должного внимания!       — Не начинай, — предупредил он, темнея взглядом. Возвращаться к теме конфликта он был не намерен: ни сейчас, никогда после. И уже гораздо мягче усмехнулся, с ноткой горечи, возвращая её же некогда сказанные слова: — Иногда даже нам нужно поругаться. Хотя бы для баланса вселенной.       Грейнджер улыбнулась. Вяло, апатично, но в сложившейся ситуации — уже хоть что-то.       Малфой отпустил ее лицо. Забрал окурок из ее пальцев, и отвернулся, чтобы затушить его в пепельнице, когда услышал внезапное уточнение, выбившее нахрен всю почву из-под ног.       — Знаешь, иногда мне кажется, что если я встречу боггарта, у него будет твое лицо, — вдруг проговорила ведьма едва слышно. — Оно будет смеяться, и приказывать прыгать — ведь смерть очередной грязнокровки никого не огорчит…       Хрустальная пепельница под его пальцами треснула, брызнув осколками во все стороны.       Малфой, не сдержавшись, медленно прикрыл глаза.       Блять…       Грейнджер, ты вообще понимаешь, как это звучит?       Пожалуй, сильнее бы его вынесло только при виде ее патронуса, внезапно сменившего форму с лисы на серебристого дракона.       Вдруг он почувствовал легкое прикосновение к плечу.       И едва не вздрогнул, не сдержавшись, когда услышал признание. Тихое. Робкое. Неуверенное, но настолько невероятное, что весь мир перевернулся с ног на голову так, словно кто-то наслал сильнейший Левикорпус:       — Извини. Просто я сегодня поняла, что если бы не ты и Лили, наверное, меня бы уже давно не было в живых.       Но Малфой только промолчал, стискивая зубы.       Что он — или его прежняя версия — должен был ощутить в этот момент? Гордость? Удовлетворение? Опизденительное торжество?       Хуй там плавал. Его выворачивало наизнанку при мысли, что она до сих пор чувствует себя кому-то обязанной. Ненужной, спасенной по одолжению, прихоти. Совершенно бесполезной. Она, именно она не нужна никому — весьма кстати только определенный набор ее качеств и достижений.       Она так и не научилась ценить саму себя.       Оттолкнувшись от края столешницы, блондин порывисто запустил пятерню в растрёпанные каштановые кудри, притягивая волшебницу к своей груди, заставляя уткнуться в нее носом. И горечь, которую не сумел сдержать, констатировала грубостью, на мгновение завладев его языком:       — Ты идиотка, Грейнджер. Этот мир по-прежнему тебя не заслуживает.       Прошло, наверное, миллиард лет, прежде чем он почувствовал, как узкие ладошки скользнули на его спину в ответ. И теплое дыхание едва уловимо опалило кожу в робкой просьбе:       — Пойдем спать. Я уже ничего не соображаю.       Отличный момент, чтобы снести к гоблинам всю неловкость, злобу и ебучую недосказанность. Чем Малфой и воспользовался, снова поднимая ведьму на руки, и понимая, что внутренне искренне кайфует от этого ощущения:       — Ты же понимаешь, как это звучит?       Напарница взбрыкнула обнаженными ногами, которые его футболка сейчас не скрывала от слова ни хрена. Ну, как, взбрыкнула? Что-то там попыталась, выдавая полный скорби вздох:       — Ты…       — Невыносим? — в несколько долгих шагов добираясь до кровати, от души ухмыльнулся Малфой, и бережно сгрузил свою ношу на мягкий матрас. — Я в курсе, Грейнджер. Но, если тебя это смущает, я могу поспать на диване.       Она замялась. Замялась! Мерлин всемогущий, куда же подевалась ее фирменная гордость, не говоря уже о долбанутом львином упрямстве? Где этот вечно задранный носик и эпично вскинутый подбородок?       Ладно. В любой другой момент он охотно посмотрит на ее внутреннюю борьбу, но только не сейчас. Играть на слабостях Грейнджер — последнее, чем бы он хотел заняться в ближайшем обозримом будущем.       — Можешь не отвечать, — негромко рассмеявшись, слизеринец накинул на беспомощную ведьму одеяло и растянулся во весь рост, устроившись со всеми удобствами на соседней подушке. И, помолчав, уже гораздо серьезней заметил: — Из двух зол выбрать меньшее — это не слабость, Грейнджер. Это выгодная стратегия.       На несколько секунд в спальне повисла мягкая, задумчивая тишина.       — Многое ты понимаешь, — в конце концов, пробухтела напарница, отворачиваясь и тут же сворачиваясь в компактный клубок, кутаясь в его одеяло по самые ушки. Наверняка пунцовые, по случаю. — От тебя кошмары сбегают, банально не выдерживая конкуренции.       — Заметь — не я это предложил, — усмехнулся Малфой… и повернулся, одним движением руки подгребая несносную ведьму к себе. — Считай, у тебя на сегодня есть собственная охрана.       Она собиралась сопротивляться. Точно собиралась — он чувствовал это по ее напрягшейся спине, которая прижималась к его груди. Но ее инстинктивное доверие — то самое, глубокое и необъяснимое, снова оказалось сильнее.       И девушка выдохнула, сдаваясь, крепче стискивая пальчиками одеяло под подбородком. Правда, она была бы не она, если б не пробурчала напоследок:       — Это только на одну ночь.       — Конечно, — безропотно согласился Малфой, улыбаясь в макушку этих спутанных, но невероятно пахнущих волос.       Черта с два, Грейнджер.       Это навсегда.       

***

      Гермиона не могла нормально проснуться.       Нет, биологический будильник сработал безупречно, заявляя о необходимости раннего подъема на работу. Но на том всё и закончилось.       Глаза толком не открывались, тело не слушалось, мозг не работал. И слабость — треклятая слабость по всему телу, как будто ее даже не кентавры всю ночь топтали, а тупо переехали маггловским дорожным катком.       Еще и незнакомая кровать, мягкая и удобная, не отпускала из своего плена, а черное шелковое белье словно шептало на ухо ласковые слова, прося задержаться. И запах… Этот запах дурманил, мягко откидывая обратно в блаженную дрему.       Ваниль, табак и специи.       Малфой!       Гермиона всё-таки села, с трудом сдерживая стон.       Годрик, почему так плохо?       Веки открывались с трудом, но волшебница всё же ухитрилась разглядеть, что на огромной кровати она лежит одна. Хотя точно помнила, как вчера засыпала — такое, в принципе, сложно забыть. Но в просторной спальне, отделенной от общей площади темной ажурной перегородкой, с панорамным окном напротив, она была одна.       И пусть отсюда, с высоты птичьего полета, открывался шикарный вид на самый центр исторического Лондона, разглядывать достопримечательности не нашлось сил.       К счастью, на прикроватной тумбочке она обнаружила собственную палочку и кем-то предусмотрительно оставленный стакан с водой. Кое-как скрутив неопрятную копну волос в подобие пучка, ведьма закрепила ее волшебным древком и залпом осушила емкость с живительной влагой.       В ее желудок будто упали огромные камни, заставляя поморщиться. Черт. Когда она ела в последний раз?       А откуда-то со стороны, меж тем, ощутимо потянуло лавандой и древесными бобами.       Необычное сочетание. И странное.       Кому в голову пришло с утра баловаться зельями?       Потирая слипшиеся намертво ресницы, Гермиона поднялась с кровати, чувствуя, как ее пошатывает от слабости. В эту ночь ей больше не снились кошмары, как и обещал Малфой. Он всегда держал данное слово. Всегда.       Жаль только, что быстро вернуть ее в рабочий и хотя бы немножко приличный вид он был не в силах.       Впрочем, нельзя всегда на него полагаться, верно?       Он… девушка была ему благодарна за всё. И, быть может, за свою предательскую слабость вчера сегодня ей было немного стыдно. Но одного она никак не могла понять: как так получилось, что основной ее защитой и опорой вдруг стал некогда ненавистный слизеринец? Почему тогда он в ней увидел кого-то больше, чем бесившую его грязнокровку, и почему сейчас относился совершенно не как к рядовой коллеге и уж точно не как к обычной напарнице?       Почему не только не выкинул, но и до сих пор носит ее подарок?       И…       Гермиона невольно остановилась в двух шагах от условного выхода из спальни, хватаясь пальцами за монументальную, круглую бетонную колонну. Второй рукой она машинально коснулась груди, безошибочно нащупывая под тканью крупные звенья черной матовой цепочки.       А она-то сама, почему не вернула ему родовой амулет?       Что это было: нетривиальный страх и позорная, возмутительная хитрость, нечестная подмена? Или нечто большее?       После смерти Волан-Де-Морта и отъезда Малфоя не было больше действительно сильных леггилиментов. Она не нуждалась в защите разума, но, быть может, рефлекторно хотела обычной? Человеческой?       Или… Мужской?       Гермиона решительно тряхнула головой, от чего тяжелая копна кудрей едва не покинула наспех сооруженную прическу.       Ей нельзя об этом думать.       Анализировать она должна рабочие моменты, а не собственную личную жизнь.       И ведьма, вздохнув, отгоняя ненужные мысли подальше, шагнула вперед, одёрнув подол великоватой ей футболки. Достаточно свободной, едва уловимо пахнущей знакомыми духами и немного мужской кожей, но всё еще короткой, едва ли доходящей ей до середины бедра.       Вчера от возможной неловкости ее спасала плачевная ситуация и ночная темнота. Но сегодня на что-то похожее рассчитывать не приходилось. Огромное пространство пентхауса, занимающее целый верхний этаж, заливало рассветное солнце, проникающее через окна, расположенные от пола и до потолка. А потолок здесь был высоченный: два этажа, и на верхнем, по периметру, располагалась обширная библиотека, отделенная лишь стеклянными перилами.       Ее маленькая, сокровенная мечта еще с прошлого посещения.       Сам Малфой же нашелся в кухонном пространстве неподалеку, сразу у стены, где стоял современный кухонный гарнитур, вдобавок к маггловской технике вроде духовки и кофеварки, и вместительный кухонный островок с высокими стульями.       В черной рубашке с закатанными рукавами, форменных брюках и высоких ботинках, как всегда безупречный, аврор склонился над небольшим котелком, стоящим на треноге под магическим огнем. На удивление, стандартный комплект для зельеварения, как и склянки и пробирки с ингредиентами, тут смотрелись весьма аутентично.       Оставалось только в очередной раз поражаться, насколько органично слизеринский принц сумел окружить себя предметами как и волшебного мира, так и обычного.       В свое время сама Гермиона достичь подобного равновесия не смогла, бесконечно погружаясь с излишком то в одно, то в другое.       — Доброе утро, — не отвлекаясь от помешивания странноватого на вид, интенсивно булькающего зелья, спокойно оповестил Малфой, как будто почувствовал ее приближение спиной. К слову, возмутительно-широкой, но ни капли не напряженной. — Ванная там. Платье не ищи, я сдал его в химчистку.       Гермиона почесала бровь и скупо кивнула вместо приветствия.       Ну, так… наверное, так, пожалуй, действительно лучше.       Но в чем возвращаться домой?       Впрочем, это дело десятое. А для начала поиски нужного помещения, контрастный душ, пахнущие свежестью пушистые полотенца, и новенькая зубная щетка, раздобытая в огромном зеркальном шкафчиком над раковиной.       Чуть шершавый мрамор пола приятно согревал босые ноги. И даже не электричеством, а магией — ведьма чувствовала ее характерные отголоски. Оставалось только поражаться, когда ее напарник успел всё предусмотреть, и…       И, если все эти мелочи изначально входили в стандартное воспитание любого отпрыска чистокровных, то она согласна признать: в пунктике некоторых волшебников относительно старых традиций и порядков на самом деле скрывалась некоторая изюминка и даже необходимость. Если внутри древних почтенных семейств действительно царила подобная забота, причем взращенная на уровне инстинктов, понятно, от чего старые традиции пытались сохранить всеми силами и никого не пускали в свой круг.       Гермиона никогда не задумывалась, насколько же диким им в действительности казалось всё современное: равноправие, феминизм, эмансипация, социальное равенство и многое, многое другое, включая ее некогда буйное рвение по борьбе с правами домовых эльфов.       Но, как оказалось, Малфой словно недоумевал о зеркальном, судя по обстановке. Едва ли, конечно, он думал о чем-то, вроде моральной оставляющей. Но, судя по всему, явно и постоянно пользовался благами современного магловского быта. Словно решил: ибо если есть что-то полезное и удобное, почему бы это не привнести в свою жизнь?       Оставалось только догадываться, как на всё это отреагировали его родители.       Но спрашивать об этом девушка, естественно, не решилась бы даже под страхом смерти. Как бы не разворачивались события, до сих пор существуют границы, преступать которые не стоит.       Рассеяно проведя по влажным волосам, снова собранным в пучок, Гермиона всё же покинула ванную комнату, размером значительно превышающую даже собственную спальню. Вчерашнего платья здесь действительно не оказалось, как и туфель. Пришлось вновь довольствоваться чужой футболкой, уже знакомой, рассеяно надеясь, что Малфой не станет отпускать сомнительные комплименты по поводу ее ног. Впрочем, когда они были таковыми? Неоднозначные, вгоняющие в краску — да. Но точно не заставляющие сомневаться в их направленности.       Но, к счастью, сегодня блондину не было никакого дела до ее внешнего вида. Когда она вернулась, он до сих пор занимался зельем. Разве что едва кивнул куда-то в сторону:       — Садись, ешь. Я скоро закончу.       Гермиона под руку лезть не стала. И действительно забралась на высокий стул, удивляясь бархатной обивке, приятно ласкающей кожу. Перед ней стоял накрытый поднос, на котором на дорогой фарфоровой тарелке обнаружился традиционный английский завтрак. Яйца, бекон, фасоль, тосты и колбаски.       Всё в меру, свежее, всё красиво и аппетитно.       Но кусок в горло не лез.       — Съешь хотя бы половину — получишь свой кофе.       Гермиона, уныло скорчившись, неохотно взялась за вилку.       Глаза у него на затылке, что ли?       Но даже любимые тосты, в меру хрустящие и вкусные, сухим комком встали поперек горла.       Девушка, рассеяно гоняя фасоль по тарелке, пыталась думать. Особых дум не было — в мозгу как будто стояла туманная пелена. Мысли скудные, вялые, обрывистые. Воспоминания блеклые и какие-то смазанные, а вдобавок мизер фактов. И никаких логических цепочек: от нее как будто ускользали любые произошедшие события.       Всё в кучу, сумбурно, и не так. Всё не так!       С трудом проглотив ломтик бекона, и то через силу, Гермиона сама не заметила, как поднялась из-за стола и принялась взволнованно ходить по кругу, нервно закусывая нижнюю губу. Хаос чувств, при воспоминании о прошедшем бале, накладывался отрывочные картины с места преступлений, вызывая нездоровую сумятицу. Ведьма чувствовала себя просто бесполезней, раз за разом теряя нить мысленных рассуждений.       А ведь в Министерстве сейчас наверняка царит полный переполох!       Общественность взбудоражена, волшебники в ужасе, аристократия давит, простой народ требует объяснений, пресса нагнетает… а она бесполезна. Совершенно бесполезна!       И на очередной круг, десятый, наверное, по счету, Малфой не выдержал ее метаний. И просто, обхватив поперек талии, когда она проходила мимо, невозмутимо усадил ее прямо на рабочую поверхность кухонного стола:       — Грейнджер, угомонись на минуту. У тебя по-прежнему охренные ноги, но они меня отвлекают.       И это даже не отрывая взгляда от булькающего котелка!       После чего он, отточенным жестом помешал зелье стеклянной палочкой, убавил магический огонь, и перевернул стоящие у стенки крохотные песочные часы.       М-да…       К счастью, рядом нашлись сигареты, и даже восстановленная пепельница, и дело пошло веселее.       Гермиона успела скурить, наверное, половину сигареты, когда ее напарник, педантично отследив последнюю песчинку в часах, небрежным взмахом руки погасил огонь и, отставив котелок остывать, закурил тоже.       И только после этого, включив кофеварку, насмешливо поинтересовался, доставая из шкафчика высокий прозрачный стакан с трубочкой:       — Ну? И по какому поводу мандраж?       Ведьма невольно хмыкнула:       — Как будто поводов нет.       — Ах, да, — подставляя емкость по сопло кофемашины, насмешливо откликнулся слизеринец. — Гойл и его вчерашняя трагическая кончина. Или тебя больше беспокоит отстойный разговор с семейкой Вислых?       — Я, не… — попробовала вспылить Гермиона… а потом вдруг неожиданно поняла. И просто хмыкнула, аккуратно счищая пепел о край хрустальной посудины. — Очень честно делать вид, будто тебя это не волнует, Малфой.       Но если она собиралась обменяться колкостями, то явно не на того напала.       Пока кофеварка выдавала нужную дозу животворящего, блондин отступил и развернулся, опираясь поясницей на край кухонного островка, аккурат напротив нее, небрежно складывая руки на крепкой груди:       — Напомни, с чего ради мне должно быть не похер на рыжих?       Гермиона с трудом подавила вздох:       — Я не о них, и ты это знаешь.       На что Малфой только усмехнулся краем губ. Небрежно заставив окурок истлеть прямо в своих пальцах, он внезапно шагнул вперед. Другой рукой коснулся ее подбородка, задирая голову, и заставляя посмотреть в его глаза.       А в них медленно, но неотвратимо растекался серый, ледяной мрамор.       Едва поглаживая ее нижнюю губу большим пальцем, мужчина склонил голову на бок:       — Как по мне, Грейнджер, каждый из этой гребанной семейки заслуживает участь Гойлов. Быть может, за исключением близнецов.       Но Гермиона даже не вздрогнула.       Может, потому, что уже давно не боялась его таких внезапных перемен настроения… А может, потому что где-то глубоко внутри была с ним солидарна. И сейчас только спросила, чувствуя, как горит кожа от его ленивых, даже задумчивых прикосновений:       — Старших или младшего?       Ответ прозвучал предсказуемо:       — Без разницы.       Ведьма невольно хмыкнула, безотчетно облизывая от чего-то пересохшие губы:       — А как же Джинни?       На что Малфой только криво усмехнулся, отпуская ее, и возвращая свое внимание кофеварке и зачем-то холодильнику:       — Грейнджер, ты ее совершенно не знаешь. Как думаешь, почему Поттер с ней завязал?       А вот тут Гермионе пришлось промолчать, доставая из лежащей на краю пачки очередную сигарету, и рассеяно разминая ее пальцами.       Она и сама часто задавалась этим вопросом.       Гарри и Джинни казались идеальной парой. Всегда. Если отринуть их подростковую неловкость, некоторые недопонимания и недосказанность, как и разные условности, наряду с огромными комплексами, они казались совершенным дуэтом. Гарри буквально погиб, Джин оказалось изувеченной — они многое потеряли, но и многое приобрели. И всё же. Они выжили, повзрослели и нашли своё место в жизни, своё призвание. Она — лучшая загонщица, он — перспективный аврор. Казалось, общая беда должна была сплотить их, вшить друг в друга на уровне подкорки. В представлении Гермионы они излечили бы душевные раны, и сплотились, как никогда. Создали семью, в которой остро нуждались, нашли силы и утешение друг в друге…       Но всё пошло не так.       Гарри никогда не распространялся о причине, почему так сложилось. Пожимал плечами, мол, не судьба. А расспрашивать Джинни Гермиона не хотела — попросту не находила в себе сил. Тупо не могла смотреть на то, как некогда лучшая подруга пробивалась силой в эту жизнь, даже не обратив внимания на то, что оставила ее, Гермиону, где-то далеко на обочине. И стоило бы порадоваться за нее, но…       Гермиона так и не смогла простить то ее небрежное пожатие плечами в ответ на единожды заданный вопрос, как Джин относится к поступку ее матери и Рона в Общем зале Хогвартса.       Кажется, она сказала что-то вроде «Это была война, Гермиона. Что ты хотела?».       И больше к этой теме они не возвращались. Да и к любой другой тоже — после той спонтанной беседы всё их обещание быстро и неумолимо сошло на нет. И произошло это как раз на первом министерском балу в честь победы.       А после Гермиона получила завещание от Снейпа.       И она четко понимала: фраза «это была война» уже не сделает оценку Джинни в адрес появившейся в доме Грейнджер Лили позитивной.       С самого первого взгляда на тощую, черноволосую, угловатую девочку, стоявшую на крыльце маггловского приюта, Гермиона поняла, что никому не позволит ее обидеть. Ни словом, ни делом. Она станет для нее всем: неприступной стеной, крутыми горами, бездонными океанами — даже грозным драконом, защищающим свою маленькую принцессу.       Внезапное осознание словно треснуло тролльей дубинкой по голове. Той самой, которой ей едва не прилетело на первом курсе в школьном туалете.       Она защищает Лили точно так же, как всё это время Малфой защищает… ее?       Но вслух ведьма едва сумела рассеяно мотнуть головой:       — Это всё демагогия.       — Как бы сказал мой отец, — равнодушно откликнулся Малфой, не поворачиваясь. Но Гермиона исхитрилась заметить, как он, проверив температуру зелья волшебной палочкой, перелил его из котелка в странного вида стакан, напоминающий по форме стеклянный турецкий тюльпан. — Это политика.       — Гарри, Джинни и политика? — невольно фыркнула Гермиона, всё же сунув сигарету в губы. — Это даже не смешно.       На что Малфой неоднозначно хмыкнул. И, подойдя к ней, молча отобрал источник никотина, безапелляционно заменив его на тот самый стакан, сунув в руки. Наощупь он оказался весьма теплый, если не горячий, а по цвету сильно напоминал самые настоящие чернила.       Хотя раньше, если память ей не изменяла, зелье больше походило на болотную жижу.       — Не обманывайся старыми представлениями, Грейнджер, — отозвался аврор, едва скривив уголок губ. — У Поттера есть амбиции, но у рыжей их больше. И если б он прогнулся, поверь, она бы уже заставила его снести с пути даже собственного брата.       И Гермиона… промолчала.       Просто потому, что внутренне была с ним согласна.        А Малфоем временем, кинув в зелье листок мяты, наблюдал за его реакцией. Миг, и зелье сменило свой окрас, став безупречно-прозрачным, завершая приготовление. И, кроме того, волшебница почувствовала, как стакан в ее руках стал… холодным?       — Пей, Грейнджер, — почти равнодушно приказал напарник, отворачиваясь обратно к кофеварке. — На тебя смотреть страшно.       Девушка машинально пригубила зелье, ни на минуту даже не задумываясь о предназначении. На вкус оно внезапно оказалось что-то вроде безалкогольного, выдохшегося мохито — очень свежее, яркое и мятное, в меру сладкое и весьма приятное.       И почему-то оно до боли напомнило ей напитки, летом продающиеся на каждом углу Санкт-Петербурга.       — Думаешь, это поможет? — осилив всё почти залпом, с сомнением отозвалась ведьма, отставляя пустую емкость.       — Чернокнижные зелья Албании, том первый, — через плечо кинул Малфой, продолжая какие-то манипуляции с кофемашиной. И, вскоре закончив их, с прохладцей в голосе предупредил, разворачиваясь. — Тебе станет легче примерно через пять минут. Сознание прояснится, сил прибавится, сонливость пройдет. Мозг будет работать четко и без отвлечения. Но тебя вырубит через сутки, Грейнджер. И ровно настолько же. Такова цена.       Гермиона шокировано, без преувеличений, смотрела на протянутый ей очередной стакан, в котором на этот раз плескался хорошо узнаваемый крепкий кофе с ледяным апельсиновым соком.       Да как он…       Да как это у него получается вообще?!       И, словно не обращая внимания на ее опешившее лицо, блондин просто впихнул емкость ей в руки, вдобавок невозмутимо щелкнув по кончику ее носа свободной рукой:       — Вперед и с песнями. У нас дохера дел.       Твою мать.       Абсолютно всех отпрысков Священных Двадцати восьми этому учат с детства, или только ей так повезло?