Глава 2.3

Глава 23

Pov Дмитрий Масленников Сколько живёт любовь? Не в книгах. Не в песнях. Не в кино, где всё заканчивается поцелуем под дождём или кольцом в финале. А в жизни — настоящей, с делами, съёмками, гастролями, недосыпами и нервами на пределе. Сколько она выдерживает, если каждый день — это борьба: со временем, со стрессом, друг с другом? Полтора года назад я был самым счастливым человеком. Мы встречали вместе каждый праздник, спонтанно летали в отпуск, смеялись, засыпали в обнимку, пели на кухне в два часа ночи. Она была моей — не в смысле «принадлежности», а в смысле «моей вселенной». Мы были настолько слиты, что иногда казалось — дышим в унисон. Понимали друг друга с полуслова, полувзгляда, полувдоха. Я думал, что это и есть та самая любовь. Не влюблённость, не увлечение, не страсть на пару месяцев — а глубокое, выстраданное чувство, которое держит в себе тепло, уважение, заботу. Я купил кольцо. Через пару месяцев должно было быть два года, и я хотел сделать шаг — серьёзный, взрослый, осознанный. Сказать: «Я выбираю тебя. Насовсем». Но жизнь не любит пафоса. Она не даёт финальных титров и не ставит на паузу, пока ты выдыхаешь. Вместо этого — только ускорение. У неё — съёмки клипов, концерты, студия, переезды, медиа. У меня — VK Fest, блог, продюсирование, проекты для ТВ, ответственность за команду. Мы погружались в работу, как в бездну, и сначала казалось, что держим ритм. Что справляемся. Что вечерние ужины компенсируют разлуку, что пару смс в день — лучше, чем ничего. Что любовь справится. Но мы начали теряться. Медленно, но неотвратимо. Сначала пропали разговоры. Настоящие, глубокие, ночные. Потом — нежность. Потом — прикосновения. Утро: я ухожу — она спит. Вечер: она приходит — я уже выключен. Мы становились соседями в собственной квартире. Молчаливыми, уставшими, колючими. Первые скандалы были резкими, как ожог. Один крик — и всё, что накопилось, вырывается наружу. Обиды, усталость, непонимание. Мы не хотели причинять друг другу боль — но делали это. Словами. Громкими. Злыми. Иногда — молчанием. Холодным, ледяным. Я похудел. Она тоже. Мы оба выгорели. Кожа натянулась на скулах, под глазами — тени, глаза — тусклые, как будто внутри сгорело что-то важное. Аппетита не было. Сна — тем более. Мы были в стрессе настолько, что любое слово могло взорвать обстановку. И взрывала. Мы начали сжигать всё, что строили. Не специально. Просто не знали, как иначе. Посуду били не потому, что злились — а потому что не могли крикнуть громче. Мы больше не слышали друг друга. Кричали. Закрывались. Уходили в себя. Каждый вечер заканчивался недосказанностью, обидами, затяжной тишиной, которая глушила сильнее любых слов. Я всё ещё любил её. Богом клянусь, я смотрел на неё — и внутри сжималось. Потому что видел: ей так же больно. Потому что знал: мы оба не хотим конца. Но как будто никто из нас не знал, как остановиться. Мы не изменяли, не предавали, не причиняли зла осознанно. Мы просто разрушали друг друга. Каждый день. Словами. Жестами. Отстранённостью. И всего лишь одна фраза: Давай расстанемся или же мы друг друга разберём на кусочки. Когда она ушла — всё стало тихо. Не глухо, как раньше, а по-настоящему тихо. Пространство будто вымерло. Без её шагов, её смеха, её песен на кухне. Пустота стала звуком. И этим звуком звенело всё внутри. Сударь был первым, кто приехал. Он просто сел рядом и сказал: «Ты так выглядишь, будто тебя изнутри вывернули». Я не ответил. Я не мог. Он начал убирать кухню, приносить еду, молча включал какие-то старые влоги. Пытался вернуть хотя бы голос в дом. А потом приехали все остальные. Даник, Стас, Лёха. Они окружили меня шумом, живым дыханием, глупыми шутками. Но даже их тепло не доходило до меня полностью. Я делал вид, что живу. Что включаюсь в проекты, планёрки, монтажи. Но как только оставался один — всё возвращалось. Всё, что мы не сказали. Всё, что не простили. Она улыбалась в сторис. Улыбалась в кадре, на студии, с Егорами и Янами. Но я знал — это не та улыбка. Это маска. Такая же, как у меня. Мы оба продолжали жить, потому что так надо. Потому что есть сцены, есть зрители, есть работа. Но внутри нас не было. Каждый день я смотрел на кольцо. Оно лежало в нижнем ящике, в мягкой ткани. То самое, которое я купил за месяц до разрыва. Хотел сделать ей предложение на годовщину. Думал, это будет следующий шаг. Думал, мы на пороге вечности. А вышло — мы на краю. Любовь не умирает сразу. Она угасает. Как огонь в камине, который никто не подкидывает. Медленно. Со скрипом. Пока не останется золы. И даже зола потом исчезает, её уносят сквозняки. Нас вытаскивали близкие. По крошке. По дыханию. Они не спрашивали «почему». Они просто были рядом. Варили кофе, включали музыку, держали за плечо, когда руки опускались. Я пытался идти дальше. Шёл. Но каждый вечер возвращался туда, где её больше нет. В нашу постель, где теперь только одна подушка. В кухню, где нет запаха её духов. В ванную, где осталась её резинка на кране. И каждый раз я ловил себя на мысли: любовь — это не момент. Это путь. И мы не дошли. Мы потеряли друг друга. По пути. Из-за усталости. Из-за амбиций. Из-за темпа. Из-за нас самих. Первые два месяца после расставания были самыми трудными. Не потому что мы не ждали этого конца — нет. Мы чувствовали его давно. Просто когда он действительно пришёл, оказалось, что никакие ссоры, никакие тарелки, никакие крики не могли подготовить к настоящей тишине. Это была не свобода. Это была тишина. Разлитая по квартире, по утрам, по кофе без второго стакана. По одежде, которая больше не пахла ею. По постельному белью, которое не надо было заправлять с двух сторон. Я просыпался и смотрел в потолок. Иногда минут по двадцать. Иногда час. Просто лежал. Потому что в голове не было планов. Не было мыслей. Только голая, режущая пустота. Та, что остаётся после человека, с которым ты делил всё. Я работал. Словно бешеный. Съёмки, встречи, офис, поездки, монтажи до ночи. Я гнал себя вперёд так, будто усталость могла вытеснить боль. Но она не вытеснялась. Пустота сидела в груди. Как будто её ладони ещё помнили мои плечи. Как будто голос ещё эхом жил в кухне. Как будто вот-вот она зайдёт в дверь. И ты даже делаешь шаг — в сторону прихожей. А потом вспоминаешь: её нет. И не будет. Самое тяжёлое было — возвращаться в дом. Дом стал чужим. Без неё он был просто пространством. Бетон, обои, плитка. Не тепло, не уют, не жизнь. Просто стены. Я снимал обувь, бросал ключи, падал на диван. Включал телевизор — без звука. Лишь бы он работал. Лишь бы что-то звучало, кроме моих мыслей. А потом — в два, три ночи — приходили воспоминания. Не большие. Маленькие, колкие. Как иголки. Как она танцевала по кухне под свою демку. Как пряталась за шторой, когда я пытался её сфоткать. Как ворчала, когда я мыл посуду с наушниками и не слышал, что она меня зовёт. Боль от них была тише, чем от расставания. Но точнее. Острее. Я потерял не просто девушку. Я потерял дом внутри себя. Мы оба потеряли. Сгорели. Утонули. Но она не была виновата. Я тоже не был. Мы просто не справились. Иногда мне звонили друзья. Иногда — просто приезжали. Сударь, Даник, Лёша. Те, кто знал нас с начала. Те, кто видел, как всё начиналось. Они не спрашивали «как ты?». Не надо было. Всё было написано на лице. — Поживи у меня, — предложил Лёша. — Тебе нужен воздух. Я поехал. На пару дней. На неделю. Он не лез. Просто был рядом. Мы смотрели глупые фильмы, ели доставку, молчали. Я не мог говорить. Он не заставлял. И это было спасением. Мама звонила. Сначала каждый день. — Всё хорошо, — говорил я. Но это была ложь. И она знала. — Я просто скучаю по вам, — шептала она, — ты же сильный. А я не чувствовал себя сильным. Я чувствовал себя пустым. Через месяц я наткнулся на наше общее фото. Не в телефоне — в старом архиве, когда искал материалы для ролика. Она стояла на балконе в своей рубашке и смотрела вдаль. Смеялась. Свет был мягкий. Она была… настоящей. Я закрыл ноутбук. И просто сел на пол. Мне казалось, что я уже пережил всё. Пережил скандалы, молчание, сам разрыв. Но нет. Настоящее горе приходит не в момент расставания. Оно приходит, когда понимаешь: ты больше никогда не обнимешь этого человека без груза воспоминаний. Второй месяц стал чуть легче. Только потому, что первая боль уже выжгла всё. Оставив только пепел.Я начал есть. Немного. Начал спать. По два-три часа. Начал возвращаться в тело.Начал понимать, что живу. Один. И должен теперь собрать себя. Не ради новой любви. А просто ради себя.