Глава 2.4

Глава 24

Pov Эвелина Высоцкая Знаешь, правда говорят: мы начинаем по-настоящему ценить только тогда, когда теряем. Я раньше думала, что это просто красивые слова. Банальные. Из песен, из фильмов. Но потом осталась одна — без его взгляда, без его запаха, без его привычного "Ты поела вообще?". И вдруг поняла: это не клише. Это истина. Ты вдруг начинаешь слышать тишину. Не просто фоном, а каждой клеткой. Нету утренней суеты, когда он в полусонном состоянии ищет носки. Нету раздражённого "Где мои ключи?" Нету взгляда, полного тепла, когда ты возвращаешься после концерта без сил, но с победой в глазах. Я ловлю себя на том, что всё ещё открываю Телеграм, чтобы написать ему. Просто что-то глупое. Мем. Строчку песни. Погоду. Но нет. Я не пишу. Потому что теперь мы — чужие. И, да, он был прав: мы ломались вдвоём. Мы не сберегли. А теперь я сберегаю воспоминания. По крупицам. Как он держал меня за талию на красной дорожке. Как смеялся, когда я делала вид, что умею готовить пасту. Как пел мои треки шёпотом, думая, что я не слышу. Мы разучились быть вместе. Устали. Обрезали друг другу крылья. И я тоже ошибалась. И тоже обижала. И тоже молчала, когда нужно было кричать. Но я любила. По-настоящему. До дрожи. До того самого дурацкого кольца, которое он прятал где-то в ящике. Я знала. Чувствовала. Теперь всё это — в прошлом. Шесть месяцев боли, молчания, переосмысления. Шесть месяцев без него. Без нас. И я поняла: мы правда любим сильнее всего тогда, когда уже поздно. Когда всё кончено. Когда сцена пустая, свет погашен, публика разошлась. А ты стоишь в темноте — и хочешь вернуться назад. Но назад нельзя. И остаётся только одно — научиться жить дальше. С любящим сердцем. Но без него. Спустя полгода после расстояния. Свет в студии был мягким, но всё равно бил в глаза. Макияж — плотный, костюм — чёрный, строгий. Спина прямая, голос уверенный. На первый взгляд — идеальный кадр. Но внутри всё сжималось. Будто я вышла на лёд, который трещал под каждым словом. Передо мной сидела Надежда Стрелец. Вежливая, спокойная, острая. Мы начали, как и положено, с безопасного — музыка, клипы, сцена, гастроли. — Эвелина, у тебя невероятно плотный год. Десять релизов, коллаборация с Мотом, номинации, премии… Ты вообще успеваешь дышать? Я усмехнулась, опустив глаза на секунду. — Иногда — только в песнях. Всё остальное время — бег, студии, переезды. Но это тот бег, который ты выбираешь сам. Мне повезло: я делаю то, что люблю. — Ты часто говоришь о боли в своих песнях. Это переработка личного? Я кивнула. — Музыка — это терапия. И я верю, что если ты честен в тексте — ты честен перед собой. Она выдержала паузу и посмотрела прямо в глаза. — Полгода назад ты на месяц пропала из медиаполя. Ни постов, ни сторис. Много говорили, много писали. В том числе — о расставании с Дмитрием. Пауза. Та самая долгая, неловкая, в которую можно утонуть. Я вдохнула глубже и ответила спокойно, но с тем комком внутри, который всё ещё не рассосался. — Да, мы расстались. И да, это был тот месяц, когда я просто… вылетела из жизни. Иногда не нужно публичных драм. — Вы долго были вместе. Многие считали, что у вас "особая химия". — Она и была, — тихо, чуть улыбнувшись. — Многие думали, что всё пойдёт к свадьбе, — с лёгкой улыбкой сказала Надежда. — И даже ждали этого. Вы казались… нерушимыми. Я не сразу ответила. Над губой чуть дёрнулась мышца. Не от боли — от того, что воспоминания ворвались без спроса. Пальцы скользнули по колену, словно я снова сидела в его квартире, на кухне, на которой мы однажды обсуждали цвета штор и кто будет забирать детей из школы. А потом — грохот разбитой кружки и его крик в коридоре. И пустота. — Мы тоже думали, — выдохнула я. — Оба. Думали, что если любишь — значит, навсегда.Но никто не учил нас, как жить в этом «навсегда». Как работать по двадцать часов в сутки, терять друг друга между гастролями, как не растерять тепло, когда сил хватает только на то, чтобы дотянуть до кровати.Свадьба — это не спасение. Она не склеит то, что уже потрескалось. Надежда слушала. Молча. Внимательно. — Я видела это кольцо, — сказала я вдруг. Сама не поняла, зачем. — В ящике комода. Завёрнутое. Как секрет. Я знала, что он готовится. Но всё было уже на грани. И мы оба понимали — нельзя делать шаг, если под ногами рушится пол. Он хотел как лучше. Я — тоже. Но мы не спасли.

***

— Ты как-то говорила, что не поддерживаешь общения с мамой. Как сейчас дела обстоят? — осторожно поинтересовалась Надежда. Я выдохнула. Этот вопрос всегда отдавался внутри чем-то хрупким, словно проходишь пальцем по шву, который вроде бы зажил, но всё ещё чувствителен. — Сейчас… мы общаемся. Раз в месяц, не чаще. Без откровений, без «мама-дочка». Просто… спокойно. У неё своя жизнь. У меня — своя. И, наверное, если бы не Дима, мы бы и этого не имели. Я подняла взгляд, вспомнив тот день, как будто он был вчера. — Это случилось на мой день рождения. Я даже не знала, что он что-то готовит. Мы проснулись, всё было как обычно — кофе, мои любимые яйца пашот, цветы, плед, под которым можно было прятаться от всего мира..И вот я уже собираюсь, крашусь в ванной, как вдруг зазвонил телефон. Номер — неизвестный. Я не хотела брать. Но он выглянул из-за двери и сказал только: — «Возьми. Пожалуйста.»Я ответила. И на том конце — голос, которого я не слышала больше 6 лет.Мама. — «С днём рождения, Эвелина», — просто, без обвинений.Тихо.У меня даже дыхание сбилось. Я молчала, а она добавила: — «Это твой день. И я не могла не поздравить.» Потом я узнала, что Дима сам нашёл её номер. Написал. Попросил. Сказал: «Если не хотите — не делаете. Но вы её мать. Сегодня ей двадцать четыре. Она выросла. И ей не хватает не праздника, а вас.» Он не сказал мне об этом сразу. Просто молча наблюдал, как я сижу с телефоном в руках и пытаюсь осознать, что сейчас произошло. С тех пор мы с ней иногда списываемся. Редко. Но я благодарна. Не маме. Не себе. А ему. За этот звонок. За то, что дал мне возможность открыть дверь, в которую я так долго боялась заглянуть.

***

— Кто тебя направил на путь творчества? Насколько мне известно, до этого ты работала фотографом, — спросила Надежда, листая заметки в планшете и вновь посмотрела на меня с лёгкой улыбкой. Я чуть усмехнулась — вопрос был простой, но в голове сразу всплыло слишком многое. Не просто перемена профессии — а целая жизнь, которая изменилась. — Я действительно была фотографом. Долгое время. И я любила это, до сих пор люблю фтксировать моменты. Немного помолчала. Потом честно добавила: — Меня подтолкнул один человек. Очень близкий. Он первый услышал мои демки. Первый сказал: «Это не просто хорошо. Это ты». Он забрал меня на студию, связался с лейблом, показал, что можно жить по-другому — через голос, через звук. Это был Дима. На секунду в горле пересохло, но я быстро взяла себя в руки. Это уже не боль. Это память. — Он не просто поверил. Он настоял. Пихнул, когда я сомневалась, молчал, когда нужно было дать мне пространство. Он был в зале, когда я впервые вышла на сцену не как фотограф с камерой, а как артистка с микрофоном. Он был рядом. И всегда повторял: «Ты не просто можешь — ты обязана быть услышанной.» Надежда мягко кивнула, не перебивая. А я добавила почти шепотом: — Иногда судьбоносные повороты делает не сама судьба. А человек, который увидел в тебе то, чего ты сама боялась признать. И в тот момент я снова поняла: всё, что мы прожили — не зря. Даже если мы теперь не рядом.

***

— Эвелин, скажи, пожалуйста… — Надежда чуть наклонилась вперёд, и в её голосе не было сенсации, только осторожность, — у тебя ещё остались к нему чувства? Вопрос повис в воздухе. Не как допрос. Как нож. Я не сразу ответила. Просто сидела. Молчала.В студии стало так тихо, что я услышала, как щёлкнул объектив у камеры. Моё сердце стучало где-то в горле. Я улыбнулась — чуть, едва-едва. Как умеют улыбаться те, кто уже плакал из-за этого слишком много. — Чувства?.. — повторила я, будто пробуя это слово на вкус. Pov Дмитрий Масленников В восемнадцать лет мне делали операцию на сердце. Тогда это казалось чем-то из разряда «прижгу — и забудется». Я даже не придал особого значения, потому что молодость — она беспечная. В те годы я жил по инерции, гнал себя вперёд, как будто у меня было бесконечное количество времени и сил. Казалось, что всё, что могло болеть — уже отболело. Но сердце — вещь коварная. Оно не прощает перегрузки. Оно ждёт, копит… и напоминает о себе тогда, когда ты особенно уязвим. После нашего расставания с Эвелиной я не просто ушёл в работу — я спрятался в ней. Захлопнулся, как створка. Словно вся боль, весь надрыв, всё, что внутри разрывалось, можно было замазать делами, задачами, камерами, суетой. Меньше спать — легче думать. Меньше есть — меньше чувствовать. Постоянные встречи, съёмки, монтажи, перелёты, эфировое мельтешение лиц и тем — я не давал себе ни единой паузы. Потому что знал: стоит остановиться, и внутри поднимется всё то, что я так тщательно прятал. Я боялся собственных мыслей. Боялся тишины. Боялся самой идеи, что я теперь один. Первый сильный приступ случился ночью. Я просто шёл из офиса к машине, и вдруг — как будто всё схлопнулось. Сердце стучало в груди, как бешеное, руки тряслись, дыхание сбилось, и в какой-то момент я действительно подумал: «Вот и всё». Бригада скорой приехала быстро. Меня отвезли, подключили к аппаратам, сделали уколы. Врачи говорили что-то успокаивающее, а я лежал и смотрел в потолок, с одной единственной мыслью: «Я не готов умирать, когда не всё ещё сказано». Через пару недель случился второй приступ — и это стало для меня сигналом. Уже не предупреждением, а требованием: «Стоп». Нельзя жить на разрыве. Нельзя держать эмоции в вакууме, притворяться, что справляешься, если внутри тебя разваливается здание. Я принял решение — уехать. Уйти из поля. Исчезнуть из медиапространства. Прекратить временно всё: съёмки, сторис, ролики, интервью, монтажи, вечеринки, коллаборации. Я уехал в Германию. Туда, где меня ждали обследования, врачи, и — наконец — шанс разобраться с тем, что внутри меня не просто болело. А звало на помощь. Я исчез из интернета. Уже три месяца как я за тысячи километров от дома. Весь мой мир сейчас — это белые коридоры клиники, немецкая речь, пульс на мониторе и регулярные уколы. Меня навещали родные, приезжал Сударь, звонил Даник. Они знали. Я попросил — никому не рассказывать. Мне не нужно было сочувствие. Мне нужно было тишина. И лечение. По-настоящему. Не только тела. Но и души. Первые недели руки сами тянулись к телефону. Хотелось просто написать. Хоть одну строчку. Спокойную, обычную. «Как ты?» или «Ты всё так же поёшь?» Но потом я останавливал себя. Потому что понимал: мы больше не "мы". Мы не те, кто обнимался перед сном. Не те, кто смотрел одни и те же фильмы и смеялся на кухне, обливаясь чаем. Я больше не мог быть для неё тем, кто звонит без повода. Она больше не была той, кому я нужен каждый вечер. И, наверное, это самое сложное — не любовь терять. А привязанность. Бытовую, тёплую, настоящую. Та, что в деталях. В пижаме. В смешных словах. В тоне голоса. Я похудел. Сильно. Не специально — просто еда больше не лезла в горло. Под глазами — синяки, в зеркале — уставший человек, которого я едва узнавал. Я смотрел на себя, на свои руки, на шрамы — и думал: «Вот он я. Настоящий. Без шоу. Без образа. Без шума». Внутри было пусто, но честно. А может, это и была та точка, откуда начинается исцеление.