Глава 2.8

Глава 28

Pov Эвелина Высоцкая Соцсети продолжали гудеть, будто кто-то запустил волну, и она не собиралась останавливаться. Фото руки с кольцом, сторис, где я смеюсь, пряча лицо у него на плече, кадры с вечеринки... Всё это уже разнеслось по всем пабликам. Кто-то ставил сердечки, кто-то язвил в комментариях, кто-то сохранял и пересылал подругам. Но мне было плевать. Я проснулась в его кровати, с кольцом на пальце, и ни один злой смайлик не мог это испортить. Он готовил завтрак, напевал что-то себе под нос, а я просто сидела за барной стойкой, завернувшись в плед, и смотрела, как свет ложится на его спину. Мы были вдвоём. А потом мы поехали. В новый офис. Хотя это уже не совсем офис — это ангар. Огромное здание с металлическими стенами, чуть резким запахом стройки и пустотой, наполненной планами. Рабочие суетились, носили ящики, кто-то сверлил стену, кто-то мыл окна. А Дима ходил по помещению, как по кораблю, и всё время что-то говорил: — Тут будет монтажка, вон там — зона съёмок. Тут грим. Здесь склад реквизита. И вот тут... — он повернулся ко мне и, улыбнувшись, добавил: — Кабинет босса. Ну и твой, если захочешь. Я рассмеялась. Он всегда так — между делом, но всерьёз. Это здание было его мечтой.

***

К вечеру мы поехали к его родителям. И в этот момент я впервые по-настоящему занервничала. До этого я просто была его девушкой. А теперь — невеста. Всё казалось немного громче, важнее, будто на плечи легло невидимое, но ощутимое «ответственность». Он заглушил двигатель и повернулся ко мне: — Эй. Всё будет окей. Они уже тебя любят. Мама даже пирог твой яблочный пекла — говорит, «Это всё Эвелине.». А батя хоть и не говорит в слух, но ты ему нравишься. Я даже уже начинаю ревновать, что мои родители тебя любят больше чем меня. Я улыбнулась, но внутри дрожал. Мы вышли из машины. И я увидела их. На крыльце стояли Наталья Петровна и Андрей Геннадьевич. А рядом — Катя с Артёмом, четырёхлетний Егорка и Ульяна, которой уже пятнадцать. Все смотрели на нас, как на главных героев. Наталья Петровна первой подбежала, обняла меня крепко, с теплом, которое может быть только у мамы: — Я так рада! Я знала! Вот прям чувствовала! — она даже чуть всплакнула. Андрей Геннадьевич пожал мне руку, внимательно посмотрел в глаза и сказал: — Ну теперь ты с нами. Но давай без этих официальностей. Мы — не министры. Зови нас просто: тётя Наташа и дядя Андрей. Хорошо? Я кивнула, и мне сразу стало легче. Катя схватила меня за руку и сразу принялась рассматривать кольцо, ловя свет под разными углами: — Оно шикарное! Дима, ты превзошёл себя! А Ульяна вцепилась в мою руку: — Ты теперь нам тётя получается. А я могу быть на свадьбе с цветами? Прям кидать лепестки? Я рассмеялась, а Дима обнял меня сзади и прошептал: — Ну, что я тебе говорил? Тебя все просто обожают. В доме пахло пирогами, жареным мясом и чуть лавандой — от полотенец в ванной. Всё было уютно, не по-инстаграмному, а по-настоящему. Наталья Петровна усадила меня на кухне: — Давай чай. У нас тут свои традиции: новеньких женщин в семье надо сразу с кухней знакомить. Она налила чай в кружку с трещиной у ручки — и именно это сделало момент настоящим. — Я тебя сразу полюбила, — сказала она спокойно. — А теперь люблю ещё сильнее. Потому что вижу, как он рядом с тобой стал совчем другим. Вы вдвоём даже прошли проверку временем, я помню как тяжело вы расставались и безумно рада, что вы снова вместе. Я еле сдерживала слёзы. От их искренности. Тем временем в столовой раздался грохот. — Да ну, Катя! Он сам прыгнул! — кричал Дима. — Ты хлеб уронил, гений! — возмущалась Катя. Я вышла в гостиную — там Дима собирал кусочки батона с пола, рядом Егорка делал вид, что ничего не видел. Артём снимал это на видео.

***

Все сидели за столом — большая семья, накрытый стол, тёплый свет лампы под потолком. Посередине — мясо с сыром и ананасами, салаты в стеклянных мисках, картошка с укропом, пирог с яблоками. Дима наливал сок Ульяне, Егорка возился с ложкой, отчаянно стараясь попасть в рот. Артём с Катей спорили о том, куда поехать летом, перебивая друг друга. Я сидела между Натальей Петровной и Димой, и всё внутри было спокойно. Он иногда подливал мне воды, иногда подмигивал, когда кто-то говорил глупость, а иногда просто клал ладонь на мою — незаметно, под столом. — Вот и семья собралась, — сказал Андрей Геннадьевич, накладывая себе ещё ложку салата. — Давно такого не было. Наталья Петровна передала мне соус: — Попробуй с этим. Мы его только на праздники делаем. Теперь у нас повод. Катя опять подняла тему кольца: — Я всё ещё не могу. Оно такое… идеальное. Прямо в твоём стиле. Сколько ты его выбирал, Дим? — Месяц, — буркнул он. — И молился, чтоб размер подошёл. — А ты серьёзно хочешь свадьбу летом? — спросил Артём. — Или пока просто помолвка и не спешите? Я взглянула на Диму. Он пожал плечами: — Хочу, чтобы жарко было. Чтобы на природе, со своей музыкой, с нашими людьми. Чтобы не понарошку, не для фото, а как по-настоящему. Наталья Петровна кивнула: — Так и надо. Не гонитесь за показухой. Главное — вы вдвоём и близкий вам люди рядом. — Мама, ну ты сейчас как будто тост сказала, — заметил Дима, поднимая бокал с морсом. — Давайте. За это и выпьем. Все подняли бокалы, даже Егорка с молоком. Кто-то чокался, кто-то смеялся, кто-то тихо смотрел в глаза. И в этот момент всё казалось правильным. — А я вот всё думаю, — сказала Ульяна. — У вас потом будут дети? Мальчик или девочка? — Уль, дай им хотя бы пожениться, — засмеялась Катя. — А то уже расписала план на пятилетку. — Девочка, — прошептал Дима, и все замолчали на секунду. — С такими же глазами. Чтобы я с ума сходил каждый раз, как она смотрит. Я посмотрела на него — и поняла, что он не шутит. И ничего не ответила. — Эвелина в положении? — вдруг спросил Артём с любопытством, которое сразу повисло в воздухе. Молчание. Я вздохнула, посмотрела на него спокойно и ответила: — Нет. Я не в положении. После этой фразы всё будто вернулось в прежнее русло.

***

Позже, когда все немного устали от разговоров, от тёплого, сытного ужина и уютного шума семейного вечера, мы пересели в гостиную. Там царил полумрак — только мягкий свет торшера заливал угол дивана, где я устроилась с пледом и чашкой чая. Пар поднимался тонкими струйками, пахло мятой и чем-то домашним, успокаивающим. Егорка сидел у меня на коленях, такой же тёплый, как чашка в ладонях. Он вертел на моём пальце кольцо, щурился, будто оно светилось в сумраке, как маленький фонарик. Его пальчики были такие мягкие, крошечные. Через несколько минут он, обмякнув, уснул — уткнувшись в меня носом, с тихим, ровным дыханием. Я только крепче прижала его к себе, укрыв пледом. Он стал не просто ребёнком — он стал ощущением. Как будто у меня внутри открылось ещё одно сердце. — Эвелин, а ты маме позвонила? — раздался голос Натальи Петровны. Она вытирала руки о кухонное полотенце, заглядывая в комнату. — Я решила, что на днях позвоню, — ответила я негромко, поглаживая Егорку по волосам. Его макушка пахла чем-то тёплым и немного сладким. — Дим, мы через сколько поедем домой? — спросила я, повернув голову, не желая шевелиться, чтобы не разбудить малыша. — Какой домой? — удивилась Наталья Петровна, и в её голосе прозвучало почти укоризненное тепло. — Я вам уже постелила. Вы сегодня у нас остаётесь. Я ничего не сказала. Только посмотрела на неё — в этом взгляде было всё. И в её тоне, в этой будничной заботе, было что-то большее, чем просто гостеприимство. Что-то про семью. Про дом, в который тебя не пустили на ночь, а приняли. Через какое-то время в дверях появился Артём. Он был в мягкой футболке и трико, с усталым, но добрым выражением лица. — Ну что, моя сладкая картошка, спишь? — прошептал он, подходя ближе. Я чуть сдвинулась, чтобы не мешать, и осторожно передала ему Егорку. Ребёнок застонал во сне, но не проснулся — только сильнее уткнулся в плечо отца. Артём прижал его, осторожно погладил по спине и шепнул «всё-всё, спать к маме». Я смотрела на них — и понимала: иногда счастье в таких мелочах.

***

Мы сидели втроём в гостиной и тихо болтали — разговоры уже стали ленивыми, почти шепотом, как бывает под вечер, когда никто никуда не спешит. За окнами темнело, чай в кружках остыл, плед сбился на коленях. Наталья Петровна потом поднялась, сказала: — Пойдёмте, я покажу, где вы будете спать. Мы прошли по коридору — дом был тёплый, пах деревом и чем-то уютным, почти забытым. Комната, в которую она нас провела, оказалась небольшой, но уже готовой: постель аккуратно застелена, подушки взбитые, у изголовья — ночник, светящийся мягким янтарным светом. Всё было настолько домашним, что я на секунду застыла на пороге. — Только учтите, — повернулась к нам Наталья Петровна с полуулыбкой, — стены у нас тонкие. Всё слышно. Так что ведите себя… тише воды. Она подмигнула и ушла, оставив нас с этой фразой и лёгким смехом на губах. Я почувствовала, как щёки мои предательски вспыхнули — быстро, горячо.

***

Я первой сходила в душ. Когда вернулась в комнату, там уже было полутемно, только ночник отбрасывал мягкий свет на стену. Я завернулась в большое тёплое одеяло и устроилась на кровати, поджав под себя ноги. Тело приятно ломило от горячей воды, волосы пахли чем-то ванильным и домашним. Через несколько минут дверь скрипнула, и вошёл Дима — волосы растрёпаны, в футболке и спортивных штанах, чуть усталый, но всё такой же родной. Он выключил свет, улёгся рядом, и спустя пару секунд матрас подо мной слегка прогнулся. Дима подтянулся ближе, положил руку мне на талию и обнял — так просто и уверенно, будто мы всегда спали вот так, в этом доме, в этой комнате, в этом мгновении. Я не сказала ни слова — только прижалась спиной к его груди, позволив себе почувствовать, как он дышит. …Его рука забралась под футболку, тёплая, решительная, но не грубая. Пальцы скользнули по коже — будто невзначай, но с тем самым знанием, которое рождается не из спешки, а из желания быть ближе. А потом я почувствовала, как он медленно потянулся к моей шее и стал оставлять поцелуи — один за другим. Мягкие, почти невесомые, но от них всё внутри дрожало, как тонкая струна. — Дима… — повторила я чуть тише, на этот раз уже не столько в укор, сколько сдерживая дрожь в голосе. Он прижался ко мне ближе, не отстраняясь, но и не торопясь дальше. Его губы задержались у самого основания шеи, дыхание стало чуть глубже. — Я просто соскучился, — прошептал он. А я закрыла глаза и позволила себе на мгновение раствориться в этом — в его прикосновениях... Он не остановился. Его рука, как будто почувствовав мою слабину, стала двигаться смелее, наглее — пальцы скользнули выше по животу, оставляя за собой огонь. Он прижался ближе, будто хотел не просто быть рядом, а стать частью меня в этом моменте — дышал горячо, неровно, губами находя чувствительные точки на шее и ниже, чуть за ухом. Я вздрогнула, не открывая глаз, но дыхание уже сбилось. Внутри всё сжалось в тугой, пульсирующий клубок — от желания, растерянности и осознания, что граница, которую мы оба чувствовали, становится всё тоньше. — Дима… — позвала я снова, чуть громче, уже не просто предостерегающе, а как будто прося его услышать — заметить, что я здесь, рядом, но ещё не готова переступить дальше. Он на секунду замер. А потом чуть отстранился — ровно настолько, чтобы мы могли взглянуть друг на друга в полутьме. — Прости, — тихо, хрипло, будто с усилием. — Я просто… чертовски тебя хочу. Он медленно повернул меня к себе лицом, и наши взгляды пересеклись в полумраке — тишина будто стала гуще, плотнее. А потом он поцеловал меня. Не спеша, будто пробуя на вкус каждую эмоцию, каждый вздох. Его губы были тёплыми, настойчивыми, но не требовательными — он целовал так, будто это длилось вечность и могло длиться ещё столько же. Его руки вновь скользнули под мою футболку — уверенные, жадные, но в то же время нежные. Они блуждали по телу, будто исследовали давно знакомую территорию заново: от линии талии до рёбер, выше, оставляя за собой горячие следы.

***

Он продолжал двигаться — точно, глубоко, будто с каждым новым толчком хотел врезаться в самую суть, туда, где всё дрожит и сгорает. Его дыхание сбилось, пальцы крепче вжались в мою талию, удерживая в этом ритме, в этой близости, из которой не хотелось вырываться. Я зажмурилась, захлебнулась в ощущениях и потянулась к его волосам, впилась в них пальцами, слегка оттягивая — то ли прося больше, то ли уже не в силах сдержать того, что накатывало. Он снова накрыл мои губы поцелуем — глубоким, захватывающим, словно хотел выпить из меня всё до последнего вздоха. А потом его губы скользнули к шее. Он целовал её жадно, с напором — будто оставлял метки, будто утверждал: ты моя. Иногда прикусывал кожу, легко, дразняще, и я вся сжималась от этих вспышек — сладких, нервных, слишком живых. — Я… я скоро… боже… — выдохнула я прерывисто, срываясь на стон, но он тут же снова поймал мои губы, погасив звук в поцелуе. — Тише малыш… — прошептал он хрипло, прямо в кожу. — Нас могут услышать.. Он не отрывался, всё так же уверенно продолжая движение, чуть сбиваясь от напряжения — но не теряя контроля. Его шёпот стал неровным, почти сдавленным, но всё таким же нужным: — Ты такая красивая, когда не сдерживаешься… — Я обожаю тебя малыш.. Я не выдержала — растворилась в этом ритме, в его голосе, в себе рядом с ним. Мир исчез. Остался только он и я.

***

Мы лежали под одеялом, словно в коконе, где не существовало ничего — ни времени, ни других комнат, ни людей за стеной. Только тишина, нарушаемая дыханием. Его — глубоким и чуть прерывистым. Его рука лениво скользила по моей спине, иногда замирая, будто он просто хотел убедиться, что я действительно рядом. Пальцы тёплые, уверенные — без спешки, без нужды в словах. — Малыш… — прошептал он так тихо, что слово будто растворилось в моей коже. Его губы коснулись виска — лёгкий, почти невесомый поцелуй. — Ты в порядке? Я кивнула, не открывая глаз. Внутри было спокойно, как бывает только после близости, в которой нет ни капли фальши. Только доверие. Только он. Он чуть усмехнулся, и я почувствовала, как это движение отразилось в его дыхании — мягко, легко, будто улыбка была не на лице, а в груди. — Ты такая красивая у меня, — пробормотал он, чуть сильнее прижимая меня к себе. — Хочу, чтобы ты всегда была рядом. Я приоткрыла глаза и встретилась с его взглядом. Он был тёплым, чуть уставшим. — Мне нравится, как ты меня называешь, — прошептала я, пальцами медленно ведя по его плечу. — Малыш? — переспросил он с лукавой ноткой, придвигаясь ближе, почти вплотную. Я кивнула. — Тогда привыкай, — выдохнул он, чуть усмехнувшись, и вновь поцеловал — неторопливо, вдумчиво, так, будто хотел остаться на вкус.