Глава 3.1

Глава 31

Pov Дмитрий Масленников День икс. Сегодня венчание. Слово, от которого по спине пробегает дрожь. Мы в Петербурге, городе, который выбрали сердцем. Не потому что красиво — а потому что здесь воздух другой, здесь история в каждой детали, и этот день хотелось провести именно среди камня, золота, гранита и неба, которое всегда будто немного драматичнее, чем в любом другом городе. С Эвой мы виделись в последний раз три дня назад — в аэропорту. Она держала мой рюкзак, я её куртку, мы прощались просто, как всегда: быстро, с лёгкой улыбкой и сдержанным «увидимся совсем скоро». Но «совсем скоро» растянулось в вечность. Мы разъехались по разным отелям, потому что так решили — чтобы сохранить волнение, чтобы не подглядывать, чтобы каждое утро до свадьбы началось в тишине, где ты сам с собой, без объятий, без поцелуев, без привычного "доброе утро, любимая". И, если честно, я не думал, что будет так тяжело. Я не знал, что скучать можно даже в городе, где через несколько километров — она. Где мы дышим одним воздухом, видим один закат, но не можем просто подойти и сказать: "Пошли, прогуляемся". Я ловил себя на том, что прокручиваю её голос в голове, вспоминаю, как она морщит нос, когда нервничает, как заплетает волосы одной рукой, если спешит, как шепчет под утро что-то бессвязное, укрывшись до ушей. А сегодня — день венчания. Величественный Исаакиевский. Под сводами, в тишине, среди золотых орнаментов, свечей, запаха ладана и таинственной тяжести момента. В том месте, где звучат слова не просто для красоты, а как обет, как клятва, как самое настоящее "всегда". Моя мама с утра уже была в боевом настрое: костюм идеально выглажен, галстук — выверен до миллиметра, волосы — зачесаны, ботинки — натёрты до блеска. Она нервничала не меньше моего, но маскировала это чрезмерной деятельностью: гладила, раскладывала, переспрашивала всё по три раза. Отец молча похлопал меня по плечу и просто сказал: — Ты счастлив? И я, не думая, ответил: — Очень. Параллельно звонили все: сударь, Егор, Чернец, оператор, координатор свадьбы, мой двоюродный брат, которого я видел последний раз в детстве, а теперь он решил, что срочно должен уточнить, во сколько церемония, потому что «в Питере пробки». Я вертелся как незнаю кто — надо было успеть заехать к фотографу, передать костюм для завтрашней фотосессии (а она у нас запланирована на рассвет — такая, чтобы в городе не было лишних глаз), заехать за кольцами (да, я перепроверил — они на месте, но вдруг), подписать пару бумаг для площадки, где будет проходить сама свадьба, и ещё умудриться поесть, чтобы не упасть в обморок прямо в храме. И среди всего этого — мысль: А она сейчас где? Что делает? Смеётся ли? Или волнуется так же, как я? Уже надевает платье? Или визажист всё ещё рисует ей ту тонкую стрелку, которую она ненавидит, но которой боится испортить весь образ? Сегодня венчание, а завтра — съёмка, а послезавтра — ЗАГС, а вечером — банкет, где будут и мои, и её, где всё — для нас, где будем танцевать первый танец, где, возможно, я снова забуду слова, потому что буду смотреть только на неё и думать: «Вот же. Она. Моё навсегда». И пусть сегодня всё начнётся в тишине, в церковном эхе, в трепете наших рук, но внутри меня — гроза. Из любви, волнения, нетерпения и какой-то детской радости от того, что я наконец-то — муж. Почти. Почти. Осталось только чуть-чуть. И я знаю: стоит ей появиться в дверях Исаакия — я забуду, как дышать. Потому что она будет — не просто красива. Она будет — моя. Окончательно. Навсегда.

***

Я стоял у входа в Исаакиевский собор. Одет в светлый черном костюме, с безупречно выглаженным воротником, белоснежной рубашкой и серебристыми запонками, которые мне когда-то подарила мама. Галстук был завязан идеально — но я всё равно трижды проверял узел. И всё равно чувствовал, как дрожат руки. Не от волнения. От осознания. Это было не официальное оформление отношений. Это было венчание. Обет. Навсегда. Перед Богом. Солнце уже начинало опускаться к горизонту, выливая на город тот самый тёплый золотистый свет, который бывает только летом — и только в Петербурге. Лучи ложились на массивные колонны собора, делая его фасад будто вырезанным из янтаря. Камень светился, архитектура дышала, и весь воздух будто затих — между историей, молитвой и вечностью. Я стоял у самого порога, и в какой-то момент заметил, как даже туристы — обычно шумные, суетные —приостановились. Кто-то смотрел, кто-то снимал, но никто не мешал. Вокруг нас — было особое пространство. Пространство тишины. Чистоты. Смысла. Кто-то из организаторов махнул мне: она подъехала. Я глубоко вдохнул. Сначала вышла мама — в светло-песочном элегантном костюме, с белым шёлковым платком, завязанным вокруг головы. За ней — Яна, Карина, Лиза. И потом… в проёме лимузина показалась она. Эвелина. Она ступила на брусчатку медленно, будто бы время решило отпустить нас в собственную сцену. На ней было белоснежное платье — не пышное, но абсолютно царственное. Из тонкого шёлка, с удлинённым силуэтом. Оно струилось по её телу, словно вторая кожа, свободно спадало по бёдрам, мягко уходя в пол и оставляя за собой шлейф. На голове — белый платок, как и положено. Но я знал, под ним — её уложенные мягкие локоны. Те самые, к которым я всегда тянулся пальцами в утреннем свете. В руках — букет: белые пионы, садовые розы и немного лаванды. А на шее — тонкая цепочка с крестиком, который я подарил ей полгода назад, после одной из съёмок. Её шаг был неторопливым, уверенным. Но глаза… глаза говорили всё: она волновалась. Не от сомнений. От глубины момента. Я шагнул вперёд. Взял её за руку. Её пальцы были тёплыми, мягкими, чуть дрожащими. — Ты готова? — прошептал я, не отпуская её взгляда. Она кивнула. Мы вошли в собор. Пол — холодный, мраморный. Колонны уходили в небеса. Высоко над головой — своды, фрески, купол, наполненный светом. В каждом углу — свечи. Иконы. Золото и камень, дерево и свет. Нам подали свечи — тонкие, восковые. Мы зажгли их вместе — от одного пламени. Как от одного сердца. Служитель молча поставил венцы нам на головы. Их вес был ощутимым. Но не физическим — символическим. На лбу лежала холодная позолота, а на сердце — тепло. Тихое, глубокое, необратимое. Зазвучал хор — мягкий, ровный, будто небеса пели рядом. Священник говорил твёрдо, проникновенно. И мы, сдерживая дыхание, повторяли за ним: — Обещаю любить. Уважать. Быть рядом в горе и радости, в бедах и в счастье, в молчании и в словах. Мы обошли алтарь трижды. Не спеша. Под пение хора. В руках — белоснежный плат, соединяющий нас. И в эти шаги — вложилось всё. Каждый круг — как цикл жизни. Мы были уже вместе .Мы были одни. Когда обряд завершился, венцы сняли. Служитель благословил нас. И в этот момент я наклонился к ней и прошептал: — Ты — самое правильное "да" в моей жизни. Она посмотрела на меня с улыбкой, такой светлой, что у меня сжалось горло. — А ты — моё навсегда, — ответила она, едва слышно. Когда мы вышли из собора, нас встретили как героев. Сначала — шквал лепестков. Их бросали весело, от души — кто-то прям горстями, кто-то из аккуратных бумажных кулёчков, кто-то делал фото на фоне белоснежного шлейфа Эвы, пока она держала меня за руку — легко, но крепко, как будто не хотела отпускать. Потом — хлопки шампанского. Где-то рядом Сударь орал: — Срочно бокал в студию! Я сейчас скажу такое, что у всех потекут слёзы рекой! Моя мама стояла чуть в стороне, рядом с Эвиной. Они держались за руки. И мама смотрела на неё так, будто благословляла взглядом. — Он никогда не был таким спокойным. Таким настоящим, — прошептала она, вытирая глаза. — Ты ему нужна. Ты ему — дом. — Спасибо, — Эвелина улыбнулась. — И спасибо, что утюг с собой взяли. — А ты как думала? Жених должен быть выглажен, даже если он в панике, — подмигнула мама и поцеловала её в щёку. Эвина мама появилась чуть позже — сдержанная, с прямой спиной, но с мягкими глазами. — Ты сегодня как взрослая. Я тебя очень люблю и я очень рада за вас, — сказала она. — Спасибо, мам, — голос Эвы дрожал. Папа подошёл ко мне, положил руку на плечо. — Завтра — формальности. Но по глазам видно: вы уже вместе. По-настоящему. — Спасибо, пап — Ты видел, как она на тебя смотрела? Вот и храни это. Всю жизнь. Сударь с Кариной уже стояли рядом с фотографами. Он взял бокал и поднял: — За будущего мужа и жену! За то, что завтра они поставят подписи, но уже сегодня — как одно целое. За них, у которых любовь — не событие, а то что обязательно должно было случиться. — Он опять готовил речь? — фыркнул Даник. — Прям как в гримёрке, — подтвердила Карина. Яна подлетела к Эвелине, обняла её с разбега: — Я просто… я не могу! Вы такие шикарный! Я безумно рада за вас! — Я ревела в соборе, как в мелодраме, — засмеялась Эва. — Так и должно быть. Слушай, Эв ты такая красивая. Ну просто самая прекрасная невеста в мире! Егор, обняв нас обоих, тихо сказал: — Згайте, если вы когда нибудь расстанетесь, я перестану верить в любовь. Лёша с камерой щёлкал нас как бешеный. — Масленников, всё закончилась твоя холостяцкая жизнь . Завтра ещё и зафиксируют печатью. Готов? — Более чем, — усмехнулся я и посмотрел на Эвелину. Она ответила: — Главное — что уже прошли венчание. Душой мы — уже муж и жена. А бумага… это просто финальный штамп под началом вечности. Из толпы прозвучало весёлое: — Горько! Пока можно! Мы засмеялись. Поцеловались. На фоне золотого неба Петербурга. На фоне лепестков, света, улыбок. Завтра — подписи. А сегодня — то, что важнее их. Духовное "да". Перед Богом "да".