Глава 3.3

Глава 33

Pov Дмитрий Масленников Я занёс её в номер, как нечто священное — не невесту, а женщину, которой поклялся в вечности. В руках она казалась легче воздуха, но я чувствовал вес всего, что случилось за этот день: слёзы, клятвы, трепет, тайное счастье. Её щека лежала у меня на груди, дыхание было спокойным, почти спящим, а платье — последним напоминанием о церемонии, которое всё ещё хранило запах духов и пыльцу розовых лепестков с аллеи. Закрыв дверь, я поставил её на ноги, медленно, будто боялся нарушить равновесие этой тишины. Она всё ещё держалась за мою шею, пальцы будто забыли, как отпускать, а её лоб коснулся моей скулы — кожа в коже, дыхание в дыхании. И в этом касании было всё: доверие, изнеможение, и то беззвучное «я теперь твоя», которое не нужно произносить. Я снял с неё вуаль, расправил ткань, как облако, позволил ей упасть на пол — шёпотом, как вечерний ветер. Волосы рассыпались по спине, мягко, без спешки. Под моими ладонями ткань платья чуть дрожала, как будто оно дышало вместе с ней. Я отыскал шнуровку корсета, начал развязывать. Узел за узлом. Пальцы двигались неторопливо — в этом действии было не желание, а благодарность. За этот день. За неё. За то, что она — моя. Когда ткань начала открывать плечи, я целовал каждый дюйм кожи — лопатки, тонкую линию позвоночника, шелковистую гладь ключиц. Она не говорила ничего — только дышала глубже, и я чувствовал, как с каждым вдохом она сбрасывает с себя не платье, а саму роль невесты — оставаясь просто женщиной, моей женщиной. И тогда, уже почти в шёпоте, не глядя, не прося, а просто позволяя случиться чему-то большему, она произнесла: — Я хочу тебя… Эти три слова не разделяли тела, они сливались с воздухом, с кожей, с пульсом, с тем, как мои пальцы легли ей на талию, как её ладони медленно потянулись к пуговицам на моей рубашке. Всё, что было дальше, происходило в абсолютной тишине.

***

Мы уже были на постели. Она лежала подо мной, её пальцы скользили по моей спине, оставляя дрожащие следы тепла. Я усыпал её тело поцелуями — медленно, жадно, с тем нетерпением, которое копилось в груди весь день. Иногда не сдерживался — прикусывал кожу, чувствуя, как она замирает и тут же выгибается навстречу. — Малыш… — выдохнул я, опускаясь к её губам, — у меня нет защиты с собой… Она посмотрела на меня снизу вверх — взгляд глубокий, искренний, спокойный. — Я пью таблетки, — прошептала она, касаясь ладонью моего лица. Этот момент — как удар сердца. Тихий, весомый. Не про тело — про доверие. Про выбор. Про "я с тобой", даже в самых интимных решениях. Я кивнул, легко коснулся лбом её лба. — Я тебя люблю, — прошептал я, — настолько, что дышать иногда забываю. Она ответила не словами — поцелуем.

***

— Я хочу тебя слышать, малыш… — прошептал я, прижимаясь к её уху. — Прошу… не сдерживайся… Она словно потерялась в этом моменте — закрыла глаза, прерывисто выдохнула и сдавленно произнесла: — Дима… мм… да… Моё имя сорвалось с её губ, будто во сне, будто на грани реальности и бреда. И в этот миг она обвила меня ногами, впуская ближе, принимая без остатка. Горячо, доверчиво. Её пальцы сжались на моей спине, а дыхание становилось всё быстрее, всё глубже. — Ты мой… только мой… — выдохнула она, и в этих словах было всё. Я целовал её плечи, ключицы, грудь — будто заново изучал то, что уже знал наизусть. Она дрожала, чуть приподнимаясь навстречу каждому движению, каждому прикосновению. Мы терялись в ритме, в дыхании, в ночи, что хранила нас под покровом тишины. Последние движения — будто вся вселенная сжалась до одного дыхания. Мы оба дрожали, то ли от напряжения, то ли от чего-то слишком глубокого, чтобы назвать это просто физическим. Внутри разливалось тепло — расплавленное, мягкое, как свет свечи на тёмной воде. Мы не говорили. Только дыхание. Частое, сбившееся. Только сердца — бешено бьющиеся где-то совсем рядом. Я склонился к ней, прижался лбом к её лбу, будто хотел остаться в этом соприкосновении навсегда. Её пальцы гладили мой затылок, медленно, будто боясь разрушить тишину. Я выдохнул ей в губы: —Я до безумия люблю тебя..

***

Утро наступило не с солнцем, не с шумом улицы за окном и даже не с будильником. Оно пришло с её дыханием. Тихим, ровным, почти неощутимым. Я лежал, не двигаясь, в том зыбком полусне, когда уже не спишь, но и не готов отпускать ночь. Её тело было рядом — тёплое, мягкое, укрытое простынёй. Волосы рассыпались по моей груди, как пролитый мёд. Она прижималась ко мне всем телом, будто ей снился я, и даже во сне она хотела быть ближе. Я посмотрел на потолок — он был белый, как новое начало. И впервые в жизни это «новое» не пугало. Наоборот — наполняло. Спокойствием, радостью, нежностью… словом, которое обычно не произносишь вслух — смыслом. На тумбочке стоял бокал с недопитым вином, лежала открытая обёртка от шоколадки, слетевшая одна заколка и её туфли — небрежно брошенные, как всё в этот вечер. Не потому что было неважно. А потому что важным казалось только одно — быть вместе. Я повернул голову, чтобы увидеть её лицо. И на миг замер. Даже во сне она выглядела как из фильма — ресницы тенью ложились на скулы, губы чуть приоткрыты, щёки слабо розовели. Спокойная. Настоящая. Моя. Сердце сжалось — не от боли, а от какой-то острой, колючей любви. От желания охранять, беречь, смеяться с ней на кухне, собирать игрушки с пола, нести ей чай, когда она простужена, и держать за руку, когда она устала. Хотеть быть с ней — каждый день. До последнего. Я осторожно откинулся назад, положив голову на подушку, чтобы не разбудить. Прикрыл глаза. А через секунду почувствовал, как её пальцы скользнули по моей груди. Лёгкое движение, ленивое, почти машинальное — но будто ток прошёл по телу. — Ты не спишь? — прошептала она. Я улыбнулся. Не открывая глаз. — Если бы спал, разве мог бы чувствовать себя таким счастливым? Она тихо засмеялась. Прислонилась губами к моей коже — лёгкий поцелуй, будто поставила точку после самой главной клятвы. Я открыл глаза и встретился с её взглядом. Без косметики, без причёсок, без церемоний — только она, моя жена. Самая красивая. — Доброе утро, — сказала она, и в этих двух словах было всё: дом, вера, мы. Я обнял её крепче, вплёл пальцы в её волосы, прижал ближе. — Доброе утро, любовь всей моей жизни. — Я в душ Она чмокнула меня в губы — быстро, по-утреннему, с этим едва заметным налётом дразнящей нежности. Её дыхание всё ещё хранило тепло ночи, а губы — вкус вина, поцелуев и признаний. Потом она откинула простыню и села на край постели, чуть потянувшись, как кошка, вся в ленивой утренней грации. Свет падал на её спину мягким золотом — солнце уже проникало сквозь шторы, вырисовывая тёплый силуэт её фигуры. Я лежал, не отрывая взгляда, запоминая каждый изгиб, каждое движение, как будто видел её впервые. Она что-то искала, просматривая рассыпанную по полу одежду — мою рубашку, её платье, нижнее бельё, которое мы в спешке бросали, будто убегали от времени. Затем, среди хаоса, она подняла мои чёрные боксеры, чуть склонила голову, оглянулась через плечо и со смесью лукавства и невинности натянула их на бёдра. — Не жмут? — лениво спросил я, всё ещё лежа, подперев щеку рукой и наслаждаясь этим видом, будто это было искусство. — Ни капли, — ответила она, чуть поводив бёдрами, будто дефилируя специально для меня. — Даже уютнее, чем мои. Я усмехнулся, прикусил губу, подался немного вперёд, чтобы поймать этот момент ближе — её силуэт на фоне утреннего света, обнажённая спина, мои боксеры, сидящие на ней так, будто всегда были для неё. — Ты знаешь, — пробормотал я, — мне срочно нужно купить ещё десяток таких… если они на тебе сидят лучше, чем на мне. Она хихикнула, пошла к ванной, и, обернувшись в дверях, кинула через плечо: — А ты не подглядывай. —Да что я там не видел. И все равно закрыл глаза ладонью.

***

Медовый месяц начался не с перелёта, не с чемоданов и паспортного контроля — он начался с чувства. С того самого утреннего взгляда в окно, когда, лежа рядом, мы оба поняли: теперь ничто нас не торопит. Мир мог подождать. Всё важное уже случилось — мы выбрали друг друга. И теперь — впереди только мы. Вместе. Уже на следующий день после свадьбы, за столом в ресторане, когда праздничные тосты, музыка и овации постепенно утихали, к нам подошли наши друзья — Сударь, Даник, Карина, Лёша, Яна Романтик, Стас и, конечно, Егор с Яной. Они сгрудились у нас за спиной с видом заговорщиков, держа в руках белоснежный конверт с восковой печатью. Сударь слегка прочистил горло и сказал: — Так вот, голубки… вы думали, мы оставим вас просто так? — Надеюсь, не ещё одна фотосессия, — устало пошутила Эвелина, облокотившись на моё плечо. — Нет, Масленникова, можешь выдохнуть, — усмехнулся Егор. — Это кое-что лучше. Нам всем показалось, что таким, как вы, нужен не просто отдых. Вам нужен глоток настоящей свободы и вдохновения. Короче… ваш медовый месяц — на нас. Я развернул конверт. Внутри — маршруты, билеты, брони. Путешествие на три страны. Испания, Франция, Греция. Барселона — для того, чтобы раствориться в архитектуре, в шуме уличных музыкантов и вкусе сангрии. Париж — для поцелуев под Эйфелевой башней и бесконечных прогулок по набережным. Афины и Санторини — для солнца, белых домов, крика чаек, а главное — для того, чтобы потеряться вдвоём в городе, который пахнет морем и ветром. Эвелина вскрикнула и, не сдержавшись, обняла Яну и Карину сразу. Я поочерёдно пожал руки всем парням, а потом крепко прижал к себе её, свою девочку, свою жену. — Ну вы и больные… — прошептал я, не зная, как выразить ту благодарность, которая сдавила грудь. — Больные, но любимые. — Вы это заслужили, — ответила Яна Романтик. — Теперь просто… живите. И мы действительно жили. Перелёт за перелётом, город за городом.

***

С удовольствием. Давай сделаем из этого настоящую кинематографичную главу — атмосферную, насыщенную деталями, диалогами и чувствами. Начнём с Барселоны, затем перейдём к Парижу, а после — Санторини. Это будет как три акта одной истории, наполненной солнцем, любовью и настоящей свободой. Барселона. Город цвета охры и сангрии. Первое утро встретило их лёгким ветром с моря и солнцем, пробивающимся сквозь белые шторы. Балкон выходил на узкую улицу, где уже начиналась привычная каталонская суета: гудели скутеры, на углу спорили продавцы рыбы, а над крышами лениво кружили голуби. — Ты понимаешь, что мы в Испании? — спросила Эвелина, босиком выйдя на балкон с чашкой кофе. — Я понимаю, что рядом ты в этой рубашке. И мне уже всё равно, где мы, — Дима обнял её за талию сзади, положив подбородок на плечо. Они не торопились. Впервые за долгое время у них не было съёмок, встреч, дедлайнов. Только улицы Готического квартала, пряные запахи, и они — вдвоём. В обед они сели на велосипед и поехали вдоль побережья. Она — в белой рубашке и джинсовых шортах, он — в тёмных очках и шляпе, которую потом ветер унес в море, и он нырял за ней под восторженные крики местных детей. — Ты сумасшедший! — смеялась Эва, когда он вернулся, мокрый, но с добычей в руке. — Ага. И женатый на такой же сумасшедшей, между прочим, — гордо ответил он, встряхивая волосами. Вечером они устроили себе пикник прямо на крыше, смотря на город, который не спал. Ни один из них не говорил. Им не нужно было. Достаточно было её головы у него на груди и его пальцев в её волосах. — Я боялась, что мы не сможем остановиться. Что жизнь будет всегда как марафон. А теперь понимаю — иногда нужно просто лечь рядом и молчать, — прошептала она. Париж. Город, в котором каждый вечер — немного кино. Во Францию они прилетели вечером. Париж встретил их мягким дождём и запахом мокрого асфальта. Дима помог ей вылезти из такси, накрыв своей курткой. — Теперь ты официально выглядишь, как героиня французской драмы, — усмехнулся он, когда она посмотрела на него из-под капюшона. — Тогда ты будешь моим трагически красивым любовником? — Нет. Я твой законный муж, мсье Масленников, — театрально поклонился он. Они жили в маленькой мансардной квартире недалеко от Монмартра. Окна выходили прямо на крыши. По утрам Эва варила кофе, а Дима читал ей новости с ужасной французской интонацией. — Эвелинэ, ле жууурналь сёдня говооорит, что парижане массооово покупают багеээты. — Ты отвратительно это делаешь, — смеясь, она забирала у него телефон и целовала его в нос. Они целый день гуляли под зонтом: смотрели на картины уличных художников, ели круассаны у фонтана и поднимались на Эйфелеву башню, чтобы стоять там молча, пока над городом сгущался вечер. — Смотри, всё мигает, — сказала она, когда башня зажглась огнями. — Всё мигает, когда ты рядом, — сказал он, и это было не про огни. Они не запомнили, какой это был день недели. Просто один из самых счастливых. Санторини. Город, который пахнет морем и вином. Греция встретила их белыми стенами домов, синеватой дымкой на горизонте и неспешной музыкой, доносящейся с рыбацкого кафе у самого берега. На Санторини они сняли маленькую виллу — с террасой и джакузи, где ночью можно было смотреть на звёзды, обнявшись, укутавшись в плед. — Здесь всё как будто замедлено, — сказала Эвелина, снимая босоножки прямо у порога и ступая босыми ногами по прохладной плитке. — Даже дышится по-другому — Полностью согласен с тобой, — подхватил он. Дни на острове стали похожи на кадры из чужого сна: они катались по виноградникам на мопеде, ели фету с арбузом прямо с пальцев друг друга, целовались под знойным солнцем и смеялись до боли в животе. На закате они устраивали «вечера молчания» — когда запрещено говорить, только смотреть и дотрагиваться. Тогда всё становилось острее: её взгляд, его дыхание, тёплая рука на спине, и лёгкое «останься таким навсегда», произнесённое глазами. — Знаешь, — как-то вечером она прижалась к нему в тишине. — Я боялась, что всё пройдёт быстро. Что сказка закончится на аэропорту. Но, похоже, мы её не играем. Мы в ней живём. Он поцеловал её в висок и ответил, почти шепотом: — Потому что ты — моя сказка.