Глава 3.4

Глава 34

Pov Эвелина Высоцкая Мы вернулись в Москву. После медового месяца влиться обратно в бешеный ритм оказалось тяжелее, чем мы думали. Всё — будто чужое: шум машин давил, свет студий резал глаза, и даже родной город стал казаться слишком серым после залитых солнцем улиц Европы. Дима ушёл с головой в съёмки — новый ролик. Я — в студии. Клип, концепты, сроки. Всё по плану. На бумаге. А внутри — сплошная каша. Сегодня я приехала к нему на съёмочную площадку. Просто так. Посмотреть, как он работает, как светится, когда даёт команды, как прикусывает губу, когда нервничает. И сначала всё было нормально. Пока внезапно не подступила тошнота. Резкая, комом в горле. Пальцы похолодели, уши заложило. Я ничего не сказала. Просто встала и пошла в уборную, будто меня выдернуло из сцены. Никто не заметил сразу. А я... я почти вбежала туда. Тошнило долго. Никак не проходило. Голова кружилась, тело будто обмякло. Я сидела, прижавшись к холодной кафельной стене, дышала через нос, закрыв глаза. Вышла минут через десять, чувствуя, как щеки вспыхнули от стыда — как будто это было чем-то непозволительным. У двери стоял Дима. Он уже знал. По его взгляду — внимательному, скользящему по лицу, будто он считывал моё состояние, как кардиограмму — я понял. — Всё хорошо? — спросил негромко, почти шёпотом. Я кивнула, вытерла губы краем рукава и чуть улыбнулась, устало: — Просто... голова закружилась. Наверное, не поела нормально. Всё хорошо. Он не поверил, но не стал давить. Подошёл ближе, взял за локоть, нежно, без нажима. — Идём, — сказал. — Хватит на сегодня. Я скажу, что съемка переносится. — Дим, не надо… у тебя же мотор. — У меня ты, — мягко, но твёрдо. — А мотор подождёт. Мы вышли вместе, и он не отпускал мои руки.

***

Он молчал всю дорогу. Музыка в машине играла тихо, почти незаметно — какой-то старый трек без слов, одни аккорды, тянущиеся, как мысли. Его рука лежала на моём бедре, чуть сжимая, будто проверяя — здесь ли я. Не улетела ли обратно в ту уборную, в это странное состояние, когда мир внезапно перестал быть устойчивым. Квартира встретила нас тишиной. Я сняла куртку, не включая свет, и сразу прошла на кухню, налила себе воды. Он не отходил далеко, просто прислонился к дверному косяку и смотрел. — Тебе получше? — наконец спросил. — Да. Немного, — глоток. Глубокий вдох. — Я предполагал, что это роллы дали о себе знать. Я же говорил, чтобы ты их не ела. Я повернулась к нему, опершись о столешницу, всё ещё бледная, в его спортивной кофте, которую накинул на меня, когда мы вышли со съёмки. — Наверно они, а может потому что не ела толком, устала, и... резко стало плохо. Сначала просто мутно, потом тошнота. Он подошёл, взял стакан, поставил на стол. Обнял. — Может, это просто переутомление. Организм — не робот. Мы с тобой не выключались ни на день. Европа, эмоции, климат. А тут — сразу в мясорубку. — Я понимаю, — уткнулась ему в грудь. — Просто не хочу, чтобы это повторилось. Стало как будто страшно. — Знаешь, что ты будешь делать завтра? — прошептал он, поглаживая меня по спине. — Спать. Есть. Смотреть тупые сериалы. Всё. Без студий, без планов, без звонков. — А ты? — Я? — усмехнулся. — Я буду рядом. Буду приносить тебе апельсины, чесать спину и не лезть со своими камерами. Только если ты сама не позовёшь. Я засмеялась сквозь усталость. Он поцеловал меня в висок, чуть дольше, чем обычно. — Мы уже выбрали друг друга, Эв. Это главное. А всё остальное — съёмки, проекты, графики — вторично. Ты — моя жена. И если тебе плохо — весь этот грёбаный YouTube может подождать. Я молча кивнула и ещё крепче прижалась к нему. Потому что в этот момент не хотелось говорить ничего. Только дышать его запахом, слышать ритм его сердца и чувствовать — я не одна.

***

Но дальше стало только сложнее. Самочувствие прыгало, как будто кто-то дергал за ниточки — один день я чувствовала себя почти нормально: могла приготовить завтрак, ответить на письма, даже съездить за тканями для съёмки. А на следующий — с трудом вставала с постели. Мир начинал кружился с утра, тошнота подступала ещё до первого глотка воды. Я отменила всё: студию, репетицию, встречу с визуалами. Просто не смогла. Даже мысль о дороге в пробках вызывала раздражение, почти паническую слабость. — Что с тобой, малыш? — Дима присел рядом, когда я в третий день подряд лежала в кровати, укутавшись в его худи, с мокрым полотенцем на лбу. — Я не знаю, — прошептала я. Голос предательски дрожал. — Вроде ничего не болит. Просто... всё будто не так. Сил нет вообще. Он не стал говорить «не придумывай» или «всё пройдёт». Он сел у изножья кровати, взял меня за лодыжку, обхватив теплыми руками, как будто заземлял. И просто сидел так минут десять, пока я молчала, смотря в одну точку. — Давай сходим к врачу? — мягко, но настойчиво. — Я очень сильно волнуюсь. Просто... хочу быть уверен, что это не что-то серьёзное. — Завтра. Если смогу встать — поедем, — выдохнула я. Он кивнул, медленно встал и ушёл на кухню. Через полчаса вернулся с маленьким подносом — чай с мёдом, половинка яблока, и крекеры. Всё то, что не пахнет резко, всё то, что не вызовет отторжения. — Попробуй. Чуть-чуть. Я не отстану, — сказал с той же твёрдой нежностью, в которой я всегда находила опору. Я взяла кружку и с трудом улыбнулась. — Если честно… я испугалась. Не того, что заболела. А того, как быстро всё стало рушиться. Было солнце, был ты, был Париж. А теперь — я сижу под пледом и считаю, сколько секунд смогу не чувствовать тошноту. Он подошёл ближе и склонился к моим губам. — Всё будет хорошо.

***

Клинику Дима выбрал сам. Маленькая, частная, без толп и длинных коридоров. Всё — в пастельных тонах: пыльно-розовые стены, капли эфирных масел в воздухе, приглушённый свет. Но мне всё равно казалось, что пол под ногами качается. Он держал меня под локоть, не отпуская ни на шаг. — Ты уверена, что хочешь одна? — спросил, когда медсестра позвала меня в кабинет. Я кивнула. — Просто подожди тут, ладно? Он не стал спорить. Только провёл ладонью по моему запястью — медленно, как будто запоминая тепло. — Если тебе станет хоть немного плохо — сразу зови. Я рядом. Я закрыла за собой дверь, и впервые за всё это время почувствовала, что действительно боюсь. Не «мне просто нехорошо», не «устала», а по-настоящему — как перед прыжком в темноту, где не знаешь, что там внизу. Врач была лет сорока, с короткой стрижкой, в светлом халате, с тонким серебряным браслетом на запястье, который мягко звенел при каждом движении. Она говорила спокойно, почти шёпотом — так, будто не хотела тревожить воздух. — Расскажите, что вас беспокоит. — Тошнота, — сказала я, глядя в пол. — Утром, днём. Бывает, встаю — и сразу мутит. Иногда держится весь день. Бывает, один день легче, другой — просто… невозможно. — Давно началось? — Неделя. Чуть больше. Всё сначала казалось ерундой. Устала, недоела. Но потом начались эти качели. Я не могу даже в студию доехать. Врач кивнула, сделала пару пометок в карте. — Тошнота сопровождается головокружением? Потливостью? — Иногда да. Холодный пот. Слабость в ногах. Бывает, просто лежу и не могу заставить себя встать. Она повернулась ко мне лицом. Глаза — внимательные, но не давящие. — У вас бывают тревожные состояния? Я кивнула. — Иногда. Но не похоже, что это психосоматика. Оно... телесное. — Цикл регулярный? Я замерла. Пальцы сжались на коленях. — Я... не отслеживала. Примерно три недели назад должны были начаться, но... — я сглотнула. — Вылетали, смена часовых поясов. Я всё списывала на это. Врач положила руку на стол. — Мы сделаем тест прямо сейчас. Простая проверка. Не будем торопиться с выводами. Хорошо? Я кивнула и взяла белую упаковку из её рук. В уборной внутри всё дрожало — от пола под ногами до собственных пальцев. Две полоски проявились слишком быстро. Без паузы. Чётко. Я сидела, уставившись в пластик, будто он мог исчезнуть. Не было ни радости, ни страха. Только... странное оцепенение. Ощущение, что всё внутри резко стало тихо. Когда я вернулась, врач уже ждала. — Вы беременны, — мягко, почти ласково. — Очень ранний срок, но факт есть. Всё остальное — симптомы, которые вполне естественны. Организм перестраивается. Усталость, тошнота, скачки настроения — вы не сходите с ума, вы просто... начинаете новую главу. Я сглотнула. — Я... недавно вышла замуж. Мы только вернулись из путешествия. Я даже не думала, что… это возможно так быстро. — Бывает. Иногда тело знает раньше, чем разум. Она сделала паузу. — Хотите, я поговорю с вашим мужем? — Нет, — сразу. Резко. — Нет. Я сама. Я поднялась, чувствуя, как в животе — словно бабочки и камни одновременно.

***

Дима ждал в коридоре. Как всегда — в чёрной толстовке, с руками в карманах, нависший над пластиковым креслом. Когда я вышла — он тут же оказался рядом. — Ну? Что сказали? Я выдавила лёгкую, почти уверенную улыбку, с натянутой лёгкостью. — Всё нормально. Просто переутомление, нервы, недосып. Врач сказала — больше отдыхать и есть по-человечески. Он чуть наклонил голову. — Точно? — Точно. Я просто себя загнала. После медового — сразу в работу. Организм не справился. Я вложила руку в его ладонь. Он сжал крепче, чем обычно. — Я поговорю с Егором, чтобы дал тебе перерыв. — Хорошо. Он поцеловал в висок, и мы пошли к машине. А я всё шла, держась за него — и не могла понять, как мне сказать. Сказать, что всё изменилось. Что теперь внутри меня — ещё один человечек..

***

На следующий день он уехал на съёмки. Поцеловал в лоб, как всегда. Тихо. Осторожно. А я сделала вид, что сплю. Но глаза были открыты. В потолок. Я не плакала. Просто лежала, слушая, как щёлкает дверь. Как машина отъезжает. Потом встала. Квартира давила. Воздух стоял, как в вакууме. Даже чай не получался — дрожали руки. Я не знаю, зачем, но через час уже стояла у двери Натальи Петровны. С какой-то коробкой — мелочь, давно обещала занести. И как будто это был повод. Хотя на самом деле мне просто хотелось... туда. К ней. К тёплому свету, к уютной кухне, к тому самому пирогу, который она всегда пекла, будто чувствовала, что кто-то нуждается. Она открыла сразу. Улыбнулась. Как всегда — спокойно и мягко. — О, вот кто ко мне. Заходи, Эвелиночка. Ты прям к чаю. Андрей сегодня уехал Диме помогать на съёмку, так что будем с тобой в двоём. Я едва улыбнулась. В кухне пахло яблоками и корицей. Пирог только из духовки. Чайник свистел. Всё — как всегда. Только внутри у меня всё было не как всегда. — Что-то ты бледная совсем, — сказала она, ставя передо мной чашку. — Глаза красный. Не спала? — Не особо, — прошептала я, — просто... тревожно было. — С Димой поссорились? — Нет. Он тут ни при чём. — А кто при чём? Я не знала, что ответить. В голове крутилось: «Я беременна, и я не знаю, радоваться мне или бояться. Я не готова, но внутри уже кто-то есть. И Дима рядом, и я не могу ему сказать. Потому что мне страшно. Очень». Но всё, что я смогла выдавить: — Просто тревога какая-та. Всё, что происходит. Слишком быстро. Она посмотрела на меня долго. Очень долго. Потом просто взяла мою руку. — Если хочешь — можешь не говорить. Можно просто чай пить. А можно просто посидеть. Тут никто не торопит. Она всегда знала, как правильно. Без лишних слов. И вдруг я почувствовала, как в горле застревает воздух. Глаза сами наполнились, а руки дрожали. Я закрыла лицо ладонями — не для драмы, а чтобы хоть как-то спрятать то, что рвётся наружу. И всё. Слёзы. Нерезкие, не истерика — просто… тихие. Наталья Петровна подошла и обняла сзади. Мягко. Тихо. Как мать. И в этот момент мне стало легче. Потому что кто-то рядом просто был. Не спрашивал, не объяснял, не толкал — а просто принимал.

***

Я всё равно бы не смогла молчать долго. Она сидела рядом, с чашкой в руках, с тёплым взглядом, и просто… была. А во мне будто что-то дрогнуло, перевернулось, и я вдруг сказала: — Я беременна. Тихо. Почти шёпотом. Как будто боялась, что само это слово сделает реальнее то, что внутри уже происходит. Она не отреагировала резко. Не ахнула, не вскочила, не начала сыпать вопросами. Просто посмотрела. Глубоко. И так тепло, что мне захотелось провалиться в это тепло — как в плед. — Эвелина… — выдохнула она. — Моя хорошая. Так это же… это же счастье. Я вдруг поняла, что снова держу слёзы. Только теперь они были совсем другие. Я улыбнулась — устало, как после бури. И сразу выдохнула: — Я боюсь. Она поставила чашку и сразу взяла мою руку. — Чего, солнышко? — Я не знаю, — я отвела взгляд. — Просто… боюсь. Не уверена, готова ли. Всё так быстро. Только поженились. Только начали строить. Я не понимаю, радоваться мне или… прятаться. — Это нормально, — сказала она. — Страх — это часть любви. Особенно в начале. Это ведь не только про радость, а про ответственность. Про то, что теперь в тебе — кто-то ещё. Она сжала мои пальцы. — Но ты справишься. Потому что ты — не одна. — Я даже Диме не сказала, — прошептала я. — Он не заходил в кабинет, а когда вышла.. Но я… не смогла. Не нашла слов. — Ничего. Скажешь, когда будешь готова. А я тебе помогу. Она замолчала на секунду, потом добавила, чуть улыбнувшись: — Он будет в восторге, Эв. Ты не представляешь, как он хочет детей. Он сам-то почти ребёнок, но ты бы видела, как он о них говорит. Всегда — с теплотой, с мечтой. Я подняла на неё взгляд. — Правда? — Абсолютно. Он не из тех, кто испугается. Он будет бояться вместе с тобой — но всё равно стоять рядом. Я кивнула. Снова. Уже без страха, но с чем-то другим внутри — чем-то, что начало расти. Как и тот, кто сейчас — внутри меня. Тихо. Ещё невидимо. Но уже часть нас. Наталья Петровна встала, подошла ко мне, прижала к груди. И сказала, как умеют только мамы: — Всё будет хорошо. Я с вами. Всегда.

***

Наталья Петровна сама предложила остаться у них. Я не стала отказываться. Хотелось рядом кого-то надёжного, настоящего. И просто… немного передышки. Мы сидели в гостиной — уют, как всегда, добрый свет, плед на коленях, чай уже давно остыл. На часах почти пол девятого, а мы всё говорили. Она снова достала семейный альбом. Тот самый, с потрёпанным корешком, где Дима в пионерском галстуке, в картонной короне, с оливье на щеке, в смешных валенках и с носом в снегу. Я смотрела, как будто впервые. Хотя знала эти фотографии почти наизусть. — Вот он тут рыдал, потому что ему дали девочку в пару на утренник, — рассмеялась Наталья Петровна, показывая фото, где Дима недовольно щурится. — А сам потом с ней из группы не вылезал. Я улыбалась, даже смеялась чуть. На душе было по-прежнему тревожно — но светлее. Немного спокойнее. …Я только потянулась к телефону, чтобы написать Диме, как в коридоре хлопнула дверь. Раздался мужской голос, потом шаги, и через несколько секунд в гостиную вошли Андрей Геннадьевич и Дима. Он остановился на пороге, увидев меня рядом с Натальей Петровной, а на коленях — тот самый фотоальбом. Я тут же выпрямилась, едва не захлопнув его, но было поздно. — Мам, ну ты опять показываешь мои фотографии! — выдал он, с той самой полуулыбкой, в которой стыд, тепло и привычное «ну сколько можно» в одном флаконе. — А что? — подняла бровь Наталья Петровна, — ты тут у нас звезда с рождения. Эвелиночке надо знать, с чего всё началось. Дима закатил глаза, прошёл вглубь комнаты, и, бросив взгляд на фото, где он пятилетний в кривой шапке с помпоном, добавил: — Я вообще-то надеялся, что эта часть моей биографии останется в прошлом. — Не выйдет, сынок, — усмехнулся из-за его спины Андрей Геннадьевич. — У нас вон компромата на альбома три. И флешка есть. Я тихо засмеялась. — Я вообще-то хотел их сжечь ещё в семнадцать, — фыркнул Дима, подходя ближе. Его взгляд скользнул по мне — внимательный, будто что-то искал. — Но, как видишь, он пережил даже мои попытки бегства из дома, когда родители конфет не дали. Я встала, чуть смущённая. — Прости, я... не успела тебе написать. Осталась тут — как-то само вышло. Он кивнул. — Всё в порядке. Мама написала, что ты здесь. Я только обрадовался. Он смотрел на меня чуть дольше, чем обычно. Будто хотел спросить что-то — но сдержался. А я снова почувствовала, как внутри всё сжалось. Тепло от этой семьи, их уют — всё будто только подчёркивало, насколько я ещё не решилась быть с ним до конца честной. Наталья Петровна будто прочитала мои мысли и встала: — Ну всё, мужчины пришли — значит, чай допивать уже никто не даст. Я пойду ужин подогрею. Эвелиночка, пригляди тут за альбомом, а то сейчас что нибудь да сделает с ним. —Андней, пошли на кухню. Она подмигнула и они скрылись на кухне. А мы остались наедине, среди старых фотографий, запаха яблочного пирога и непроговорённых слов. — Дим… Я сделала вдох. Глубокий. — Мне надо тебе кое-что сказать. Он тут же отложил альбом, повернулся ко мне. В глазах — тревога, готовность, внимание. — Говори. Я весь во внимание. Я сглотнула. Ладони вспотели. Голос дрожал. — Я… Я беременна. На секунду повисла абсолютная тишина. Даже часы, кажется, перестали тикать. Дима моргнул. Медленно поднялся. — Ты… что? — Я беременна, — повторила я чуть громче, уже не отводя взгляда. И тут… Он будто взорвался. — ЧТО?! Он резко подошёл ко мне, а в следующий момент — подхватил меня на руки, закружил, как будто мы на какой-то бешеной свадьбе прямо в гостиной. Его лицо светилось так, что, кажется, лампы потускнели. — Ты даже не представляешь, как я счастлив! — кричал он, целуя меня в щёку, в лоб, в нос, в подбородок. — Я стану папой! Папой, слышишь?! Охренеть! Я смеялась и чуть не плакала одновременно. Он кружил меня, а я захохотала сквозь дыхание: — Тише!.. Тише, мне сейчас снова плохо станет! — Господи, ты носишь нашего ребёнка! Нашего! На крик, конечно, пришли родители. Наталья Петровна выглянула первой, затаив дыхание, а за ней — Андрей Геннадьевич. — Что тут за шум?! — удивлённо. — Вы станете бабушкой и дедушкой! — почти прокричал Дима, сияя, как огненный фейерверк. Я всё ещё была у него на руках, в его тепле, в его смехе, в его радости — такой чистой, настоящей, без страха. — Ты уверена, что мне можно так радоваться? — прошептал он, присаживаясь на край дивана, не отпуская меня. — Теперь уже можно, — ответила я, пряча лицо у него на груди. Родители Димы, конечно, были в восторге. Наталья Петровна первой подошла ко мне, обняла, погладила по волосам — и только тогда я заметила, как блестят её глаза. — Молодец, что рассказала ему, — прошептала она тихо, только для меня. — Ничего не бойся, если что звони мне всегда. Я готова помочь тебе в любой ситуации . Я кивнула и крепче прижалась к ней. — Спасибо… за всё. Андрей Геннадьевич был чуть более сдержан, но по-мужски искренне хлопнул Диму по плечу и тепло улыбнулся: — Ну что, сын. Пора готовиться. Теперь ты — отец. Весь вечер прошёл, как будто в другом времени. Всё вокруг стало каким-то мягким, неярким, но очень настоящим. Мы пили чай с мятой и мёдом, ели второй кусок пирога, который Наталья Петровна торжественно нарезала «в честь наследника», и просто разговаривали. А Дима… Дима был в своём режиме. — Так, нам надо пересмотреть спальню. Тебе нельзя будет подниматься по ступенькам, так что, наверное, на время лучше внизу обустроить… — заговорил он, сидя рядом со мной и уже что-то чертя на салфетке. — Потом — врач. Надо выбрать самого лучшего. Частного, конечно. Потом… кроватку. Нет, подожди. Ещё рано для кроватки? Наталья Петровна, смеясь, поставила перед ним ещё чай: — Подожди ты с кроваткой, Димочка. Для начала пусть Эвелина просто подышит спокойно. А ты не паникуй. — Я не паникую! Я просто планирую! — горячо воскликнул он, но сам засмеялся. Я смотрела на него — такого взволнованного, счастливого, чуть потерянного, но абсолютно моего — и чувствовала, как сердце сжимается от нежности. Такого Диму я никогда не видела. Он держал мою руку почти весь вечер. Не отпускал. Иногда просто молча смотрел на меня и вдруг говорил: — Я до сих пор не верю. Словно сон. — Не сон, — отвечала я. И только тогда я поняла: страх ушёл. А внутри осталось что-то другое — светлое, настоящее. Мы теперь не вдвоём. Нас трое.

***

Рассказали мы всем не сразу. Ждали. Хотелось, чтобы всё было точно, спокойно, без суеты и лишних слов. А потом — просто собрались вечером у нас дома: как всегда, шумно, с пиццей, смехом, пледами на диване. Дима встал в какой-то момент с абсолютно серьёзным лицом, а я уже вся горела — от волнения до ушей. — Мы хотим кое-что сказать, — начал он. Сударь сразу зашептал: — Блин, сейчас скажут, что переезжают на Бали. — Или, что Эвелина в сериал уходит, — подхватил Даник. — Или… — Карина уже наклонялась вперёд. — Мы ждём ребёнка, — сказала я. Просто. Чётко. Честно. И в комнате наступила такая тишина, будто кто-то выключил звук на пульте. А потом — взрыв. Крики. Смех. Объятия. Сударь прыгнул на Диму, как на брата по армии. Карина заплакала. Яна визжала от счастья. — Так это значит, ты не просто устала! — воскликнула Яна Романтик. — Я же говорила, что это что-то другое! — Я знал! — Даник поднял руки. — У меня нос на такие вещи. И в этот момент я действительно поняла — мы не одни. У нас есть опора. Настоящая. А потом пошёл другой уровень реальности: анализы, УЗИ, больницы, витамины, тревоги. Мы часто ездили в больницу. Почти каждую неделю — чтобы убедиться, что всё хорошо. Я волновалась из-за каждого шороха внутри себя, из-за малейшей тяжести, из-за любых перемен. А Дима был рядом. Всегда. Он перестроил весь график съёмок. Отменил несколько командировок. Уговорил продюсеров перенести проект. Сделал всё, чтобы быть ближе к дому, ближе ко мне. — Я должен знать, что ты в порядке. Каждый день. — говорил он. — Всё остальное подождёт. К седьмой неделе у нас уже был отдельный список врачей, чат с акушером, тетрадь для заметок и ежедневник, куда Дима записывал всё подряд: от того, какие соки мне можно, до того, как правильно дышать во время схваток (да, он уже читал об этом, не спрашивай почему). А потом — дом. Мы купили его ещё в первом триместре. Я только сказала однажды в полголоса: — Представляешь, если бы у нас был сад, а ребёнок там бегал по утрам? И через две недели мы подписывали документы. Сейчас — шестой месяц. Ремонт — в самом разгаре. Дима, конечно, не сам ложил плитку или крутил проводку, но всё держал под контролем. Приезжал на каждый этап. Проверял качество. Привозил строителям кофе, устраивал мини-планёрки в пять утра, мог часами выбирать между двумя типами обоев, потому что: — Это важно. Тут будет наш ребёнок жить. Тут всё должно быть идеальным. А я… Я уже не влезаю ни в одно платье. Сплю с подушкой между колен. Грубо рыдаю, если нет именно той малины. Меня кидает то в философские монологи, то в психи. То в слёзы, то в восторг. Дима терпит. С любовью. С юмором. С уважением к каждому моему бредовому состоянию. Иногда просто смотрит и шепчет: — Ты вообще понимаешь, как ты красива сейчас? — Я как пингвин! — отвечаю я, вытирая слёзы из-за того, что по радио пошла песня про луну. — Самый красивый пингвин в моей жизни, — говорит он и целует в лоб. Из-за меня в доме трижды перекрашивали стены. Потому что: — Этот цвет не даёт мне дышать. — Но ты же сама его выбрала! — Тогда была другая я. Та ела грибы и носила джинсы. Сейчас — я иная. Мы покрасим в лавандовый. Срочно. Дима просто кивал и звонил строителям. Герой. По-другому его уже и не назовёшь.

***

Конец седьмого месяца. Живот — как добротный арбуз. Малыш внутри всё чаще пинается, будто хочет сказать: эй, вообще-то я тут! Сегодня я уснула рано. Слишком рано даже для себя. Устала. Спина ныла, ноги гудели. Дима заботливо устроил подушку под поясницу, укрыл пледом, выключил свет. Но сам не ушёл, лёг рядом Я сквозь сон чувствовала: он гладит мой живот. Медленно, осторожно. А потом — услышала его голос. Тихий, тёплый, будто он шепчет не в подушку, а прямо в маленький, круглый мир внутри меня. — Эй, пузожитель. Слышь меня? Это я, твой папа. Пауза. Поглаживание. — Мы тут с мамой тебя очень ждём. Знаешь, каждый день говорим о тебе. Хотя ты ещё даже не вышел к нам. Но мы уже любим тебя так, будто знаем тысячу лет. Он засмеялся тихо. Горло у него перехватило, я слышала. — Я вообще не знаю, как быть отцом. У меня нет инструкции. Но я обещаю: я научусь. Буду стараться. Я даже уже знаю, как менять подгузники… ну, почти. Пауза. — Ладно, не знаю. Но я справлюсь. Обещаю. Пинок изнутри — лёгкий, еле ощутимый. Дима замирает. Потом смеётся: — О! Привет. Это ты мне сейчас? Сказал «не тупи, папаня»? Я не шевелюсь. Лежу с закрытыми глазами, слушаю. А сердце — стучит, как будто в ритм каждому его слову. — Смотри. Мама твоя — космос. Сильная, красивая, упрямая, как ураган. И когда ты родишься — ты это сразу поймёшь. Он наклоняется ближе. — Только обещай, что не будешь её сильно мучить. Она и так устала. Ну, может, чуть-чуть. Чисто по любви. Он снова гладит живот. Целует. И уже почти шёпотом: — Я тебя жду, малыш. Мы тебя ждём.

***

Утром я проснулась от запаха кофе и звука чего-то клацающего — явно не из разряда «тихо». Сквозь приоткрытую дверь доносился голос Димы: — Так. Если мальчик — Максим, Никита, Артём… Щелчок. — Если девочка… Ладно, это сложнее. Надо что-то особенное. Но не пафосное. И чтобы сокращение было милое. Я улыбнулась и перекатилась на бок. Живот тяжело потянул вниз, но я уже привыкла. Пузожитель вёл себя спокойно, будто тоже прислушивался к папиным идеям. Через минуту дверь открылась, и Дима вошёл с подносом. На нём — кофе с молоком, поджаренный тост с авокадо, ягоды и — гордо — кружка с надписью "Best Mom Ever", которую он зачем-то купил на четвертом месяце. — Доброе утро, красота. Как спалось? — поцеловал в лоб. — Лучше, чем вчера. — я подтянулась, усаживаясь. — А ты с кем там разговаривал? — С реальностью. — ухмыльнулся он. — Мы не можем откладывать. Надо имя. Ребёнок не может выйти из тебя и услышать: «Привет, ты… эм… ну… малыш». — А что ты предлагаешь? — я осторожно взяла тост. — Если мальчик — Тимофей. Красиво. Серьёзно. Можно звать Тим, Федя, Тёма, кого угодно. — Это три разных человека. — засмеялась я. — Неважно. Гибкость — наше всё. Он принёс блокнот, на котором от руки было написано: "Проект: Имя для пузожителя" — Ладно. У меня тоже есть варианты. — я потянулась за телефоном. — Я ночью кое-что записывала. — Ночью? Ты спала. — Ну… почти. Слышала, как ты с пузиком разговариваешь. Он покраснел. — Я просто... — Это было очень мило. Правда. Он кивнул, чуть смущённый, и сел ближе. Положил ладонь на мой живот. — А если девочка? — Мне нравится имя Лея. — Как в «Звёздных войнах»?! — оживился он. — Нет! В честь той песни, что ты мне поставил в Берлине. Помнишь? Он замолчал. Улыбка стала мягче. Глаза — глубже. — Конечно, помню. Это было тогда… — Когда мы оба поняли, что всё всерьёз. — я кивнула. — Мне кажется, имя должно нести кусочек нас. Чего-то важного. — Тогда Лея — прекрасно, — сказал он. — А если мальчик? — А вот тут я теряюсь. — Может, Алексей? В честь моего деда. — Или Даниэль? — Или… давай так. Мы выберем оба варианта, а когда малыш появится — поймём. Он сам покажет, как его зовут. Я смеялась. Он держал меня за руку. А пузожитель в этот момент будто одобрил выбор — несильным, но отчётливым толчком под рёбра. — Ну вот, проголосовал. — Дима наклонился к животу. — Один за Лею. Записано.

***

Наверное, соцсети ничего не знали почти до пятого месяца. Мы и не скрывали специально — просто не говорили. Жили. Дышали. А потом… потом всё стало очевидно. Живот уже невозможно было спрятать ни под худи, ни под широкие платья. И однажды, на съёмке у Димы, где я случайно попала в сторис кого-то из команды, — всё взорвалось. Комментарии, репосты, поздравления. «Это что, Эвелина?» «Она беременна?!» «Господи, Дима и Эва — ждут ребёнка?!» Сначала было странно — как будто мы открыли какую-то личную дверь. А потом стало тепло. Потому что большинство просто радовались за нас. А остальное — не важно. Сегодня я решила поехать с Димой на съёмку. Дома было невыносимо скучно — читать надоело, вязать я так и не научилась, а бесконечно смотреть на серые обои тоже уже не хотелось. Я надела его толстовку, длинную, мягкую, пахнущую его духами, и свои широкие спортивки. Живот выпирал так, что казалось, будто я проглотила фитбол. Я сидела на краю кровати, пыхтя как дракон. И тогда позвала: — Дим… — М? — откликнулся он из кухни. — Помоги носочки надеть. Он появился в дверях с кружкой кофе, посмотрел на меня — развалившуюся, с заколкой криво в волосах и видом женщины, потерявшей контроль над гравитацией, — и сдержал смех. — Подожди, ты же героиня моего детства, независимая, сильная… — Не смеши. Помоги. Пока я не расплакалась. — Всё, всё. Иду, моя воительница. Он встал на колени передо мной, как рыцарь перед королевой. Осторожно взял один носок: — Так. Нога номер один… — Не шути, пожалуйста, у меня и так с утра две истерики, — буркнула я, но уголки губ уже дрожали от смеха. — Я просто фиксирую процесс. Он бережно натянул носок, потом второй. — Всё. Официально: ты в носочках. — Спасибо. Это был самый интимный момент дня. — Далеко не самый, — ухмыльнулся он и поцеловал мой живот. — Пузожитель, ты пока расти, а мы поехали завоёвывать мир. Я чуть улыбнулась. Но, конечно, это ещё не конец. — Дим… а кроссовочки? Он завис на секунду, прищурился. — Ты издеваешься? — Я просто не дотянусь… и если я наклонюсь — всё, день окончен. — Понял. Не дышим, не спорим, надеваем кроссовочки. Он направился к шкафу, достал мои белые кроссовки, и снова опустился передо мной на колени. — Это вообще-то уже второй уровень близости. — У тебя не было выбора. Ты в контракте это не читал? — Там мелкий шрифт. Ты меня обманула. Он аккуратно зашнуровал сначала одну, потом вторую. Поднялся, поцеловал меня в щёку и сказал: — Всё. Теперь ты готова к любым приключениям. Даже к пробежке. — Только если до машины. И то — если рядом мороженое. — Я всё предусмотрел. В бардачке есть шоколадка. Погнали.

***

В офисе было как всегда шумно: кто-то монтировал ролики, кто-то проверял аппаратуру, кто-то громко спорил про свет, а кто-то пил уже третью кружку кофе, утверждая, что «без этого просто не работает мозг». Я шагала за Димой буквально в десяти сантиметрах. Как хвостик. Тихий, беременный хвостик в огромной толстовке и кроссовках. Он на автомате придерживал дверь, пододвигал стул, подавал бутылку с водой — даже не оборачиваясь, просто знал, где я и что мне нужно. — Ты не устала? — прошептал он на ходу. — Пока нет. Но если кто-нибудь принесёт пахлаву — могу и сесть. Сударь первым нас заметил. — Ооо, у нас сегодня спецгость! Пузожитель прибыл в здание! — И мама пузожителя тоже, между прочим, — поправила я, кивая с серьёзным лицом. — Официально самая красивая гостья студии. Даже Димина кепка тебя не портит, — ухмыльнулся Даник. Лёша уже тянул камеру: — Можно сторис? Покажем подписчикам, как выглядит счастье. — Только фильтр поставь: «без припухлостей под глазами и истерик» — фыркнула я, усаживаясь на диван. — Это называется реализм, Эв, — подмигнул Дима. Пока он настраивал сцену с оператором, я сидела чуть в стороне, качала ногой и тихо смотрела на него. Он был сосредоточен, весь в процессе, но всё равно каждые пять минут кидал взгляд в мою сторону: — Всё нормально? — Удобно сидишь? — Точно не жарко? — Всё в порядке, Дим, — наконец сказала я вслух. — Я не из сахарной ваты. Он обернулся и, чуть смутившись, ответил: — Просто... ты — моя вселенная сейчас. И её надо оберегать. Сзади кто-то тихо присвистнул. — Ребята, кажется, Масленников сдался окончательно. Мы теряем его. — Он в «папа-моде». Не трогайте, — смеялся Сударь. — Сейчас будет говорить с животом через петличку. И правда — позже, когда я прилегла на диван, устав чуть больше, чем ожидала, Дима подошёл, сел рядом и наклонился к животу: — Всё в порядке, дружище? Мамка немного устала, но мы сейчас всё снимем — и домой. Я куплю арбуз, включу сериал и сделаю тот чай с лимоном, который ты ей вчера одобрил. Я закатила глаза. — Ты в курсе, что он пока не отвечает? — Он подмигивает. Мысленно. Мы на связи.

***

Девятый месяц подходил к концу. И, на удивление, паника была не у меня. А у Димы. Я будто вошла в какое-то внутреннее тихое озеро — просто ждала, жила, дышала. А вот он… С каждой неделей становился всё напряжённее. Проверял зарядку у телефона три раза в день. Перепаковывал сумку в роддом. Дважды звонил врачу — «просто уточнить». Однажды я застала его, когда он стоял посреди комнаты и говорил в голос: — Так, маршрут до больницы — 32 минуты, если пробок нет. С пробками — 47. Надо выезжать заранее. Заранее — это сколько? За сутки? Я только качала головой. На этот момент сумка уже была собрана. Полностью. Тщательно. Многослойно. Врач выбран. Роддом выбран. Всё согласовано. Я уже даже не вмешивалась. Пусть проявляет отцовские инстинкты, раз ему так спокойнее. А сегодня… Сегодня я лежала в гостиной на огромной подушке в форме полумесяца и ела мороженое с солёными огурцами. Да, знаю. Это звучит как гастрономическое преступление. Но попробуйте сначала, а потом судите. Контраст сладкого и солёного — просто бомба. — Ты что, опять? — Дима заглянул из кухни. — Мороженое и огурцы. Священный союз, — промурлыкала я. — Я боюсь тебя, когда ты ешь это с таким лицом, будто нашла смысл жизни. — Потому что я его нашла. Он вот. — я погладила живот. — Да-да. Моя жена ест дичь и разговаривает с пузом. Это нормально. Совсем нормально. Он подошёл, присел рядом и поцеловал мой лоб. — Тебе удобно? Может, плед? Подушку под спину? Сок? — Дим, я лежу как тюлень. Мне больше ничего не надо. — Ты тюлень в моём сердце. — он усмехнулся. — Хотя нет. Уже два тюленя. Один внутри другого. Я фыркнула и положила его ладонь себе на живот. — Он сегодня активный. Толкается всё утро. — Переворачивается, наверное. Силы набирает. Готовится. Он замолчал на секунду. Потом тихо добавил: — Я, кажется, не готов. — Никто никогда не готов. Мы просто… будем вместе. Всё пройдём. Он сжал мою руку. — Ты знаешь, я так тебя люблю. И его — тоже. Даже не видя. — Я знаю. Я тоже. И в этот момент пузожитель толкнул его ладонь изнутри — уверенно, резко. Дима замер. — Вот видишь. Он тоже

***

Ночь была тихая. За окнами — только шелест деревьев и редкие звуки проезжающих машин. В доме царила спокойная тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов внизу, в гостиной. Я ворочалась в кровати на втором этаже, поднимая и опуская ногу, поправляя подушку под животом, тяжело вздыхая. Что-то было не так. Где-то внутри — напряжение. Тягучее, нарастающее. Потом — хлопок внутри. Щелчок. И… тепло. Медленно, но настойчиво. По ногам, по простыне. Я села. Посмотрела вниз. И выдохнула: — Ну, началось. Без паники. Без крика. Просто включила лампу, достала заранее приготовленное полотенце и аккуратно постелила под ноги. Потом наклонилась над Димой, который мирно спал рядом, и легонько потрясла его за плечо. — Дим. — Мм? — Воды отошли. Глаза его распахнулись. Он сел за секунду. — ЧЕГО?! Погоди — КАК?! — Спокойно. Всё в порядке. Но… нам, кажется, пора. И тут понеслось. Он вскочил с кровати, почти спрыгнул со второго этажа, где наша спальня, начал метаться по комнате: — Где телефон?! Где сумка?! Где документы?! — Всё внизу. У двери. Как ты сам и положил неделю назад, помнишь? — Я не помню, как дышать! Я тем временем спокойно пошла в ванную, переоделась, умылась. На кухне, проходя мимо, открыла холодильник, вытащила упаковку с салями. Почему-то безумно захотелось. Когда спустилась вниз, он метался от двери до лестницы, с ключами в одной руке и рюкзаком в другой, уже наполовину одетый, босиком. Заметив меня, он застыл. — Ты… ты что, ешь?! — Салями. Очень вкусно. Можешь не орать, у меня пока перерыв между схватками. — Эвелина, ты рожаешь! — Ну да. И что? Я же не на соревнования. Я просто хочу ехать с мясом в зубах. Он провёл рукой по лицу. — Это худшая и лучшая ночь в моей жизни. Одновременно. Я натянула кроссовки. — Дим, а помоги шнурки. Он встал на колени, зашнуровал их в два движения. — Всё. Готова? — Как никогда. И мы вышли в ночь. Двухэтажный дом остался позади, с включённым светом в детской и мягкой тишиной. А впереди — роддом, длинная дорога и встреча. Наконец-то — встреча.

***

По дороге в роддом Дима вел машину с видом, будто вез бомбу, которая может взорваться при каждом кочке. Он не ехал — плыл, с включённой аварийкой, едва дыша. — Дим… можешь чуть быстрее? — Быстрее?! Тут лежачий! А если тебя тряхнёт?! — Меня уже трясёт. Это, знаешь ли, называется схватки. — Всё, всё. Дыши. Как мы учили. Вдох… выдох… — Это мне, а не тебе. Ты сам как схватка сейчас. Он нервно постукивал пальцами по рулю, пока я вгрызалась в подголовник сиденья. За окном город просыпался, но у нас — была своя война. — Если ты забудешь документы — я тебя брошу, — прошептала я, когда схватка стала сильнее. — Всё на месте! Документы, обменка, памперсы, подгузники, крем от растяжек, гель для душа, подгузники для взрослых… — Для кого? — Для меня! Если вдруг… ну, мало ли. Я выдохнула в очередной пик боли и зашептала: — Дай мне валерьянку. Для тебя. А то я не родить — а прибить могу. Мы добрались. Роддом встретил ярким освещением, тишиной и запахом стерильности. Медсестра уже ждала — наша, с которой мы заранее всё обговорили. — Ну, наконец-то! Пузожитель выходит в финал? — улыбнулась она. — Похоже на то, — сквозь боль пробормотала я. — Пошли, дорогая. Всё будет хорошо. Всё уже готово. Она подхватила меня под руку и помогла дойти до лифта, потом до палаты. Палата была семейная, большая, светлая, с отдельным санузлом, креслом, пеленальным столиком, даже музыкальной колонкой и креслом-качалкой у окна. Всё было по уму. Как мы хотели. Но я почти не смотрела — просто сжала кулаки, пока схватка снова проходила через меня волной. — Сейчас переоденемся, ладно? — мягко сказала медсестра, уже подавая больничную рубашку. Я только кивнула, а она ловко помогла снять куртку, кроссовки, всё остальное — и накинула лёгкую ткань рубашки. — Вот так. Всё. Ты молодец. Сейчас подключим КТГ, будем наблюдать. — А он? — кивнула я на дверь, где остался Дима. Она улыбнулась. — Он там. Спросил, может ли зайти. Я сказала: «Смотря что скажет жена». — Пусть пока не заходит. Я сама не знаю, на что способна, когда мне больно. — Поняла, передам. Только держись. Всё идёт как надо. Я прилегла на кровать, прижала ладонь к животу. Схватки становились всё чаще. Всё глубже. А за дверью, я знала, он сидел на пластиковой лавке, сцепив руки и молясь, чтобы всё было хорошо. Он не будет на родах. Я сразу сказала, что не хочу. Не потому что не доверяю. А потому что… я хотела пройти это сама. Пусть он встречает нас уже потом — когда всё будет позади. Когда в палате раздастся первый крик, и я смогу сказать: «Она (или он) здесь. Мы справились».

***

Знали бы вы, как я проклинала Диму. Вот честно. Со всей искренностью, на которую способна роженица с регулярными схватками в девять баллов из десяти. Материла его в голове. Материла про себя. Пару раз даже вслух. — Если он сейчас сунет нос в палату — я кину в него подушку, — прошипела я, стиснув зубы, когда схватка сжала меня до дрожи. Акушер тихо усмехнулся: — Да они все потом по голове получают. Привыкаем. Я сжала простыню в кулак. Слёзы подступали, но не от страха — от боли. Такой, которую невозможно описать. — Я убью его. Просто. Он это сделал. Он во всём виноват. — Глубже дышим. Вы умница. Всё идёт, как нужно. — Я не умница. Я боевая единица в аду! Каждая схватка казалась бесконечностью. Мир сужался до боли, сердца и ощущения: вот сейчас точно не выдержу. Но выдерживала. Снова и снова. Акушер был хороший. Спокойный, внимательный. Он говорил без лишней мягкости, но и без давления: — Ты справляешься. Вот правда. У тебя получается. — Да идите вы все. — Это тоже нормально. Говори что угодно. Мы здесь. В какой-то момент я заорала. Просто, чтобы выплеснуть это всё наружу. — Он будет спать в другой комнате до конца года! — Кто? — Дима! — Запишу, — кивнул медбрат и рассмеялся, — пункт в послеродовом контракте. Очередная схватка накрыла, как цунами. Я выгнулась, вцепившись в поручни кровати, и зашипела: — Дайте ему кто-нибудь валерьянки, ради всего святого! Он там, наверное, уже в обморок упал! Акушер не удержался от улыбки: — Муж? — Кто ж ещё! — почти завизжала я. — Всё утро мне мозг выносил! — Ну, это у них инстинкт. Нервничать и мешать. — Он не нервничал. Он агонизировал. Я еле заставила его не надевать на меня велокомплект и шлем! — Шлем? — Шлем! Он думал, вдруг я упаду по пути из машины до приёмного. — Заботливый. — Он псих! Заботливый, милый… псих! Схватка прошла, и я откинулась на подушки, задыхаясь, уже вся в поту, но ещё способная говорить. Злобно. — Я серьёзно… Дайте ему валерьянку, нитроглицерин и грёбаную подушку обнять… — Мы передадим, — усмехнулся медбрат. — И скажите, если он полезет в палату — я кину в него своим тапком. Ненависть к нему в этот момент была почти мистической. До самых костей. Я вспоминала каждую минуту дороги: — «Ты точно нормально сидишь?» — «А если пробка? А если ты прямо в машине родишь? А если я забуду, как ехать?!» — «А может, всё-таки кесарево, а?!» — Он хотел сам провести кесарево, наверное! — выплюнула я, уже почти смеясь от боли и злости одновременно. Акушер спокойно протирал руки и кивал: — Всё идёт по плану. Раскрытие отличное. Скоро, мамочка. Совсем скоро. Боль была волнами. Волнами, которые накрывали с головой, не давая вздохнуть. Я хваталась за перила, теряла счёт времени, чувствовала, как всё тело надрывается. А где-то там, за дверью… Дима. Наверное, сидел с сжатыми кулаками. Наверное, рвал на себе волосы, представляя, что со мной происходит. Он не слышал криков — стены были толстые. Но если бы слышал — я бы точно всё свалила на него потом. И всё равно… Где-то под всей этой яростью и болью, под проклятиями и дрожащими руками, было чувство, что он ждёт нас. Что как только это всё закончится — он зайдёт. Зайдёт — и впервые увидит нас обеих. Или обоих. И тогда я уже не скажу ни слова. Просто заплачу — от другой боли. От любви.

***

Когда схватки стали частыми и боль слилась с дыханием в одно сплошное усилие, акушер кивнул: — Всё, мамочка, готовьтесь. Она уже на подходе. И в следующую секунду, будто мир затаил дыхание, раздался крик. Первый. Звонкий. Живой. Но я уже почти ничего не слышала. Голова закружилась, тело обмякло, и всё вокруг будто ушло в мягкий, белый шум. Я даже не успела её увидеть. Слишком много боли. Слишком много усилий. Слишком долго я шла к этому моменту — и, как только всё закончилось, я просто выключилась. Уснула. А вокруг меня всё продолжало двигаться. Медсестры что-то делали, кто-то кого-то звал, акушер аккуратно сказал: — Умничка. Всё хорошо. Всё позади. И только тогда в палату впустили его. Он вошёл — Дима, бледный, с валерьянкой в руке, с глазами, полными паники и трепета. Он сразу посмотрел на меня, спящую. Потом — на люльку, где уже аккуратно уложили нашу дочь. Он подошёл медленно, будто боялся, что всё это — не по-настоящему. Присел на стул рядом и прошептал: — Привет… Это ты, да?.. Моя девочка… Маленький комочек в одеяле, крошечный носик, розовые щёки. Она моргнула, тихо пискнула и повернула головку на звук его голоса. Он дрожащими пальцами дотронулся до её ладошки — и она зажала его мизинец. — Господи… — прошептал он, — ты даже не представляешь, как я тебя уже люблю… ты и мама — это всё, что у меня есть. Он посмотрел на меня, всё ещё спящую, и слабо улыбнулся. — Малышка, ты ещё не знаешь, какая у тебя мама… она сильнее всех, кого я знал. Он сидел так — пока за окном не занялся первый свет. Смотрел на неё. На меня. И, наверное, впервые в жизни не хотел, чтобы время шло дальше.

***

Я проснулась от света. Он мягко пробивался сквозь шторы, будто не хотел тревожить. Комната дышала утренней тишиной. Я долго не открывала глаза — будто боялась, что всё это окажется сном. Но потом… почувствовала руку. Тёплую, знакомую. Ладонь скользнула по моей щеке. — Проснулась? — услышался шёпот рядом. Я медленно открыла глаза. Дима сидел на краю кровати и смотрел на меня с такой нежностью, как будто я была самой хрупкой вещью на свете. — Как ты? — Жива, — прохрипела я, пытаясь улыбнуться. — А ты? — Не спал ни минуты. Смотрел на вас. На обеих. И тут я поняла. Я же её не видела. — Где она? — сразу напряглась я, приподнимаясь на локтях. — Тише, тише. Она рядом. Всё хорошо. Сейчас… Он аккуратно встал, подошёл к прозрачной люльке у окна и осторожно взял на руки нашу дочь. Медленно подошёл ко мне. — Готова? Я кивнула, едва сдерживая слёзы. Он опустил её ко мне. И когда я впервые увидела её — свою девочку — у меня перехватило дыхание. Крошечное личико. Курносый носик. Тёмные ресницы. Она лежала у меня на груди, уткнувшись лбом в мою кожу, и издавала те самые звуки новорождённого, что растрогают даже камень. Я не заплакала. Нет. Я просто замерла. И вдруг поняла, как навсегда изменилась. — Она… это… — голос дрогнул. — Да, — улыбнулся Дима, сев рядом. — Это она. Наша. Маленькая. Я прижала её ближе, вдохнула её запах, посмотрела на Диму — и впервые за долгое время почувствовала, что у меня есть всё. — Доброе утро, малышка, — прошептала я. — Я твоя мама. Прости, что вчера сразу уснула. А Дима уже что-то возился с чайником у тумбочки, ставил чай, пытался одним глазом следить за мной, другим — не пролить кипяток. — Всё, с сегодняшнего дня я — по совместительству нянь, шеф-повар и носитель всего на свете. — Только не забудь, кто здесь главный, — усмехнулась я. — Я — Нет. Она. Мы посмотрели друг на друга и засмеялись. А между нами — тёплый комочек жизни, начало новой главы, новая Вселенная. Наша маленькая девочка..Наша Ксюша..