Его приговор

Осень 1951 года

«Любимая семья, просьба не волноваться! Я не утонула в Адриатическом море, не решила принять обет, чтобы стать монахиней в местном монастыре, и даже не завела бурный роман с итальянцем! А долго я не писала, потому как съёмки были такие насыщенные, что и перо некогда было в руки взять. Вы сможете пересечься со мной на вокзале в четверг четвёртого числа, в четыре и четверть часа утра, если понимаете, о чём я. Спешите, иначе укачу вместе с режиссёром в Милан! Чао, мои дорогие!

Не терпится вас всех расцеловать (если вы успеете на перрон, конечно).

С любовью, ваша Штази Ш.💋»

      Шелленберг удивлённо вскидывает брови, делая очередную затяжку. Обречённо выдыхает горький дым и перечитывает письмо ещё раз. Нежно касаясь пальцами отпечатка красной губной помады, Шелленберг понимает, насколько соскучился по жене, по её поцелуям. Судя по тону письма, настроение у Штази сногсшибательное, если, конечно, не успеет испортится к её приезду. Отчего же тогда не звонит ему? Ну, хоть почтальон не подвёл, принёс письмо как раз к сроку.       — Четверг ведь… уже завтра, — Шелленберг выдыхает дым снова, но уже с облегчением. Понятно, что Штази ни в какой Милан не уедет от них. Но если бы её не встретили, скандала было бы не миновать.       Он тушит окурок, складывает письмо обратно в конверт и несёт его в кабинет. По пути намеревается зайти в спальню, где спит Алиция, но в последний момент мягко убирает ладонь с дверной ручки: решает дать ей ещё отдохнуть. Вдруг ненароком разбудит? А она только ночью приехала с работы.       На кабинетном диванчике в утренних лучах солнца, где кружат в чарующем танце едва заметные глазу пылинки, уже нежится Матроузенхаут. Потягиваясь, он сладко зевает, ворочается, не замечая, как вместе с солнечными зайчиками ловит в свои лапы и зависшие в воздухе пушинки, закручивает их в новые вихри, заставляя плясать вновь и вновь. Ну, натуральный пылесборник… а жёны ещё что-то против ковров говорили.              Вальтер записывает в планы на завтра встретить Штази и кладёт конверт в пузатую папку с памятными письмами и фотографиями. Да, и в таких людях просыпается сентиментальность. Хотя, быть может, это просто желание контролировать счёт времени.       — Папа, я не хочу к Хелене, — голос Корнелии раздаётся за спиной слишком неожиданно, и Вальтер, невольно вздрогнув, оборачивается. Она осторожно выглядывает из дверного проёма и смотрит такими жалобно-щенячьими глазками, будто её отправляют в концлагерь, а не в гости.       — Что значит: не хочешь? Почему ты до сих пор не собралась?       — Ну, не хочу к ним ехать. Девочки и Ник меня снова не будут слушаться, а мне… нужно просто отдохнуть от них. Можно я останусь с вами дома? И цветы хочу пересаживать, и на ужине познакомиться с вашими друзьями, и…       — И взрослой себя почувствовать?       — Папа, я уже взрослая! Ну правда! Керстин вы разрешали оставаться на ужины в четырнадцать, а я? Чем хуже? — Корнелия не может сдержать недовольство и продолжает на него смотреть с вызовом, хмуря брови — точь-в-точь своя мама. А Вальтер удивлён: она обычно такая робкая, послушная…       «Вот и переходный возраст… Что же дальше будет?» — думается Шелленбергу, но он не может не признать: в чём-то Корнелия права. Девочка взрослеет, и ей нужно давать больше свободы. Оставить её сегодня дома — не такая уж и безрассудная идея.       — Хорошо, родная, договорились. А завтра мама приедет, вместе её и встретим, — от его слов Корнелия расплывается в улыбке и быстро кивает головой. — Тогда пойдём в саду повозимся, переодевайся. И напомни близняшкам взять всё необходимое.

🚬🚬🚬

      — А это обрезать? Или так пусть будет? — спустя несколько часов спрашивает Корнелия, щурясь от пекущего солнца.       — А вот чёрт знает. Руби, — устало машет рукой Шелленберг и возвращается к привередливым розам. Все руки и одежда в земле, пальцы исколоты шипами, но ему происходящее даже приносит своеобразное удовольствие. Занятие довольно медитативное, да и приносящее свои плоды: будет где черпать вдохновение во время написания книги. Сегодня как раз он решил дать себе отдых от неё. Но пока руки заняты рассадкой, в голове струится череда воспоминаний, которые стоит обдумать и выписать для детального рассмотрения. Это может быть любопытно.       — Папа, а тебе нравится в Италии? — внезапно тишина перестаёт устраивать Корнелию. Но Вальтер отвечать не спешит. Не потому что не хочет — кажется, впервые такой простой детский вопрос ставит его в тупик.       — Здесь неплохо, я думаю… Мне нравится наш вид из окон и климат, хотя я и долго привыкал к нему. Но ты же знаешь, я редко куда-то выхожу. Толком Италию и не видел.       — А раньше? Ты был здесь?       — Несколько раз. Правда, не вспомню ничего особенного. Такие поездки у меня перемешались уже в голове, — пожимает он плечами. Конечно, он помнит каждую в мельчайших деталях, но детям рассказывать о том времени не спешит. Может быть, позже.       — А мне вот нравится. В школе весело, а Джули сказала, что у меня отличный итальянский, почти без акцента…       Шелленберг понимает, что тишины и спокойствия в компании дочери ему не дождаться, поэтому принимается расспрашивать подробно про её школу и новых друзей, пока сад продолжает преображаться. Рядом с воротами слышится дребезжащий гудок, и только это заставляет их отвлечься. Шелленберг стряхивает грязь, обтирает руки полотенцем и спешит встретить гостей.       — Хелена, какими судьбами? Ты всё цветёшь, дорогая, — по-кошачьи улыбается Вальтер, осторожно обнимая родственницу, чтобы ненароком не запачкать её модный наряд.       — У тебя обострение деменции? Ты сам меня позвал, — несмотря на ядовитые слова, что срываются у неё с языка, женщина улыбается ему в ответ. — Но благодарю. Где там мои малыши? Готовы ехать?       Будто по зову, из дома выбегают Николаус и Клара, а за ними еле поспевает Лаура с большой сумкой. Они с радостными криками облепляют Хелену, а та приобнимает их в ответ.       — Да, все собраны. Только Корнелия не едет, она мне здесь нужна.       — Шелленберг, ну ты даёшь. Девчонка в самом соку, а ты её к своим старческим делам подключил. Скоро совсем из этого дома не выйдет. Увёз на край географии, — сморщивает нос Хелена и переходит на заговорщический шёпот, — и дурному научишь ещё…       Вальтер наигранно-удивлённо вскидывает брови, и женщина игриво ударяет его по плечу: совсем неощутимо.       — А сам-то! Совсем семейным стал. Приезжайте хоть в мой клуб, развеетесь. Только уж извини, туда с Корнелией не пущу, — смеётся Хелена, не собираясь прекращать сыпать остротами на зятя. Вальтер же лишь продолжает многозначительно растягивать губы в усмешке. Он заинтригован? Или хочет, чтобы они скорее уехали с его холма? Один он знает…              Из машины выходит Курт, муж Хелены, и протягивает ладонь Шелленбергу для рукопожатия, невзирая на засохшую на ладонях грязь.       — Айсман, давно не виделись. Где был? — и всё-таки странно встречаться с бывшими коллегами при таких обстоятельствах. Но сейчас он действительно рад видеть знакомые лица. Это неописуемое ощущение прошлого, которое волной сносит всё внутри. Редкое явление в нём, но такое захватывающее.       — И вправду, Шелленберг, действительно давно. Я вот прошёл денацификацию в концерне, отказался от всего плохого и принял всё хорошее. А тебя, я посмотрю, тюрьма ничуть не изменила. Всё также хорош собой.       — Стараюсь соответствовать, — пожимает плечами Вальтер.       Неужели действительно не изменился? Или это очередная лесть? Пять лет за решёткой не могли не повлиять на него, или?.. Есть над чем поразмыслить.       — Приезжайте на выступление на следующей неделе, правда. Давно по-семейному не сидели, а Хелена такие шоу устраивает, вы подобного точно не видели, — с довольной улыбкой делится Курт, пока дети, обнимая отца на прощанье, усаживаются в машину, готовясь к увлекательной поездке.       — Предложение интересное, я спрошу своих, подумаем, — кивает Вальтер. А что? Ему на самом деле любопытно посмотреть, что же там происходит. Да и он так давно не выходил за пределы дома, что уже отвык от общества. Как бы не одичал…       Хелена обнимает притихшую Корнелию, которая до последнего боится, что её всё-таки заберут, а потом, махнув рукой на протесты Шелленберга, стискивает в крепких объятиях зятя. А вслед за ней, точно под влиянием нежных чувств, что пробудились от вспорхнувших встревоженными птицами воспоминаний, к Вальтеру тянется Айсман, неловко похлопывая боевого товарища по спине.       — Столько лет не видел никого из наших. Рад, что нам двоим нашлось место в новом мире.       — Думаешь, мы единственные?       — Ну… скажу тебе, у начальства моего точно всё хорошо, — уже тише отвечает он, чтобы его, чего доброго, не услышала Хели. Шелленбергу не нужно долго объяснять: речь о Мюллере. Неужели Курт знает больше него? Или это только догадки? Теперь он точно как-нибудь заедет на шоу. Чтобы выпытать все подробности.       Двор стихает. Корнелия жмётся ближе к отцу, то ли прячась от холодного ветра, то ли боясь возможности уехать на все выходные. Дети уже в машине, Айсман тихо переговаривается с ними, искренне удивляясь каким-то небылицам, которые ему рассказывает Лаура, и только Хелена всё стоит, кусая ярко напомаженные губы. Не может задать интересующий вопрос. И Вальтер даже знает…       — Алиция дома?       …какой вопрос терзает его тёщу. Мысленно улыбнувшись своего рода маленькой победе — ведь Хелена, в отличие от его прошлых соперников и союзников, намного более предсказуема, — он спокойно бросает:       — Спит после ночной смены.       — Наверное, так даже лучше. Передавай ей пламенный «привет», — она поджимает губы и ещё раз обнимает Вальтера.       — Обязательно. Хорошей поездки.       Он машет детям рукой в ответ, другой приобнимая за плечи Корнелию. Они следят за машиной, пускающей в небо облака дыма, пока та отъезжает всё дальше, превращаясь в маленькую точку, что вскоре исчезает с горизонта.       — Ну что, идём приводить себя в порядок?

🚬🚬🚬

      Вальтера редко можно встретить на кухне, но сегодня особый случай. К нему приедут ещё одни знакомые из прошлого, и их нужно накормить. Не Корнелию и Алицию же заставлять готовить. Вот он и нарезает салаты, месит тесто для пиццы, выжимает домашний лимонад, тем временем, полностью увязая в своих мыслях… и даже радио не может отвлечь его.       Что, если бы Алиция согласилась поговорить с Хеленой? Снова бы ни к чему не пришли? Уже много лет у них не складывается общение — то ли обида, то ли страх ворошить ещё свежие в памяти воспоминания о мужчине, который связал их когда-то и стал виновником многих бед.       Сейчас у них обеих всё налаживается. У Хелены новый мужчина, наконец-то перешедший из ранга любовника в ранг мужа. Большой дом, в котором уже ничто не напоминает о прежних связях. Свой ресторан, где каждый вечер устраивают кабаре-шоу... между прочим, приличное заведение, несмотря на сомнительную обёртку. А Шелленберг всё не может туда попасть. Но после личного приглашения было бы бестактно не воспользоваться случаем.       Все «знакомые из прошлого», которых он встречает, куда-то ездят, ходят по улицам, не скрывая лица за шляпой, живут насыщенной жизнью. Может быть, Шелленберг сам и вынес себе приговор? Ему казалось, что дом — единственное относительно безопасное место, что первое время лучше переждать, выходить только при необходимости. Вдруг кто захочет расправиться с ним после сделанного Рейхом? Но не может же он вечность жить в страхе…       Горячие руки возлюбленной неожиданно обхватывают его за пояс, отвлекая от размышлений, когда он уже заканчивает отмывать гору посуды.       — Как спалось?       Он слабо улыбается и целует её в лоб, отвлекаясь от дел, а Алиция жмётся к нему всё ближе.       — Терпимо, — заспанно бурчит она.       — Как вчера прошло?       — Говорю же, терпимо. Не хочу о работе, — несмотря на грубость в голосе, она ластится к нему, из всех сил отвлекая от посуды.       «Наверное, выдалась тяжёлая ночь, кому-то из пациентов стало хуже. И всё-таки — действительно не сахарная…» — думается Вальтеру. Он и не против пойти на поводу и прижать Алицию к столешнице. Оставить пару поцелуев на её оголённом плече у побелевшего шрама. Он всё ещё извиняется. По привычке.       — Штази звонила?       — Лучше: написала! Да такое, что ты себе вообразить не сможешь, — улыбается Вальтер и крепче прижимает её к себе, шёпотом пересказывая письмо. Комната наполняется громким смехом обоих.       — А что, костюм монашки ей очень даже к лицу, как думаешь?       — Ну и чертёнок ты, вся в свою породу. Я не настолько безразличен к Богу.       — А вот ляжет она в кровати, приподнимет рясу, и посмотрим, к кому ты там небезразличен, — игриво мурлычет Алиция, не забывая хоть чуточку съязвить. Но тут же оставляет поцелуй на его щетинистой скуле и выбирается из объятий, чтобы помочь приготовить салат.       — Не стоит, сегодня я принимаю гостей. От тебя требует только нарядиться и быть гостеприимной, — Вальтер отодвигает её от столешницы, что заставляет Фукс нахмуриться.       — Давай я лучше буду готовить, чем скрывать, что я не в настроении.       — Не пойдёт. Сегодня будет по-моему, — поцелуй в висок всё-таки уговаривает Алицию подчиниться, и та идёт к лестнице. Но останавливается, не успевая сделать и шаг на первую ступеньку.       — Так… когда Штази приедет?       — Завтра утром. Иди собирайся уже, мы с Корнелией её заберём, — отмахивается Вальтер, уже полностью увлечённый готовкой. До приезда гостей ещё есть время.

🚬🚬🚬

      За круглым плетёным столом собираются четверо. Осенняя прохлада вечера заставляет кутаться кого в шерстяную шаль, а кого в плед мелкой вязки. Но уходить из сада в дом совершенно не хочется. Из приоткрытого окна слышатся отдаленные мужские споры: на улице всё-таки тише для девичьих посиделок, да и погода радует свежестью. Едва ощутимый запах жухлой листвы витает в воздухе, отчего за столиком то и дело раздаются шумные вздохи.       После сытного ужина и нескольких бокалов вина самое время сыграть в излюбленную «Брисколу» . Девушки делятся на две команды, обсуждают условные сигналы для подсказок и принимаются играть.       Алинхен дают перетасовать и раздать карты на правах старшей. Несмотря на американское происхождение, во все незнакомые карточные игры за их столом она втягивается быстро и довольно часто побеждает. Алиция и подумать не могла, что их компания будет водить дружбу с успешной американкой! А то, что вскоре эта американка станет женой самого Ганса Ланды, совсем уж было на грани фантастики. И всё же это было правдой… Какая ирония.       Справа сидит Эшли, она и ходит первая. Её муж —Рики — японский шпион и близкий друг Вальтера. Оттого не удивительно, что она стала сокомандницей Алиции в игре, ведь они дружат давно и крепко. Спустя долгие годы разлуки и толстую пачку писем Эшли приехала погостить в их поместье из рабочих путешествий по всему миру. В этот раз даже с мужем.       Она отбивается брисколой и ходит на сокомандницу Алинхен — Кристинхен. Жена героя войны Фредерика Цоллера, киллера, а в данный момент — участника мафиозной группировки. Но это по слухам. Милашка фрау Цоллер сейчас управляет книжным издательством, а в прошлом — известная поэтесса, работавшая на благо пропаганды в Германии вместе с Алицией. Но по новой моде она отказалась от прежних убеждений, открыла издательство в Италии и начала жизнь с чистого листа. Как и все здесь.       Увлекательная игра продолжается, а выигранные взятки копятся в карточных стопочках рядом с каждой из девушек.       — Жаль, что Штази и Элизбет нет сегодня с нами. Их не хватает, — прерывает тишину Кристинхен и грустно вздыхает, отбивая неудобную карту. — В кои-то веке Эшли посетила наши края, и Алинхен ещё не уехала, а всё-таки не получилось собраться вместе.       — А вы разве уезжаете не завтра вечером? Вальтер как раз привезёт нашу Штази на рассвете. Доставит прямо домой, так что ещё успеете поболтать, — невзначай бросает Алиция, а остальные за столом удивлённо ойкают.       — Так вот о каком сюрпризе ты говорила! — расплывается в улыбке Алинхен. — Отличная новость.       — Ну что ж, тогда стоит и подождать.       — А нашей Блуменфи всё равно не до нас. У неё круиз по морям с каким-то… то ли любителем цветов, то ли пацифистом, то ли всё сразу. Я так и не поняла, — отмахивается Эшли. И девушки снова хохочут с новых причуд подруги.       — Что ж её штормит так: то шпион-пацифист, теперь морячок-пацифист! Скоро совсем уедет с ним в лес жить, как эти, ну… Фанатики в коммунах.       — А по-моему, романтично. Лучше уж так, чем с красным, — тихо говорит Алиция и решительно заканчивает партию своим проигрышем. Ей доверяют размешать карты для второй партии.       — Лици, а у вас как со Штази? Шелленберг не мешает вашему семейному счастью? — с ухмылкой спрашивает Эшли, подпирая подбородок кулаком.       — Точно, жили себе спокойно, а тут заключённый вам на шею свалился! — входят в азарт другие.       — О чём вы? Наша семья неразлучна.       — Ну, как же… ты тут единственная ждала мужа из тюрьмы. Мы вот совсем не понимаем — человек исчез из жизни на пять лет. Неужели когда он вернулся, всё осталось по-прежнему? Я вот не могу долго без Рики, чувствую, как сильно не хватает его, а тут… только в письмах общение.       — Да! Разве вы со Штази и детьми спустя столько лет не замечаете перемен в нём? И страсть осталась? И ревности нет, обиды, что он на всё готовенькое пришёл, когда вы столько лет выстраивали уютное гнёздышко, детей растили?       Карты в руках совершенно теряют значимость, когда поднимается тема поинтереснее. Девушки выжидающе смотрят на Алицию, пока та пытается понять, что же чувствует. До беспардонного вороха вопросов, заданных прямо в лоб, она и не задумывалась об этом.       — Да всё нормально у нас. Конечно, он теперь другой. Но и мы изменились за эти годы. Страсть разгорелась по-новому, поговорить тоже есть о чём. Живём обычно. Что ещё нужно? А дом… его деньги в него тоже вложены, да и вид сада — полностью его заслуга.       — Обычные вы наши, — улыбается Кристинхен, почесывая за ушком Матроузенхаута, пристроившегося на её коленях, и кладёт последние карты в партии. — Тогда мы спокойны, что у вас всё в порядке. Давайте ещё партию. Алинхен как раз расскажет нам про переезд…

🚬🚬🚬

      Тем временем за овальным столом в гостиной сидят пятеро. Появление ребёнка делает беседу напряжённее обычного. Найти другую интересную тему откровенно не получается, а говорить откровенно кажется попросту невозможным. Хотя… когда бы это трое шпионов и киллер говорили откровенно?       — Кстати, Корнелия, у меня есть подарок для тебя, — отвлекается от бокала Ланда и, делая знак друзьям, ненадолго уходит в прихожую. многообещающе улыбаясь.       — Не нравится мне его улыбка.              — Это «американская». Он её долго тренировал, — отзывается Цоллер, посмеиваясь над товарищем.       — Недостаточно «американская», — хмыкает Вальтер и уже громче добавляет: — Не стоило так заморачиваться, Ганс. К тому же, я не до конца рассказал про ножовку в камере, возвращайся…       Шелленберг расстёгивает верхние пуговицы на рубашке, чтобы не задохнуться: воздух становится донельзя плотным и горячим. То ли от тёплого ветра, весело заглядывающего в открытое окно, то ли от плещущегося в его бокале горячительного напитка, то ли от предчувствия, что день за днём ходит за ним тенью.              Он хочет крикнуть что-то ещё, но Корнелия поднимает обиженный взгляд, и мужчина мгновенно теряется. Его девочка очень любит подарки и никак не готова отказываться от них — даже если их приносит дядя Ганс. Поэтому, когда Ланда возвращается с большой коробкой, перевязанной пурпурной лентой, она радостно выдыхает и в нетерпении ёрзает у папы на коленках.       — Брось, Вальтер, пустяки. Я хочу показать ребёнку интересные игры, только и всего.       Корнелия благодарит дядю Ганса и застенчиво принимается раскрывать подарок под нетерпеливыми взглядами взрослых. Рики и Фредерик уже давно отвлеклись от своего диалога — только лениво перешёптываются, пытаясь угадать, что же на этот раз можно ждать от Ланды.              Корнелия аккуратно разворачивает упаковочную бумагу, что пестро сверкает в при свете ламп. Но её пальцы испуганно замирают, как только девочка замечает под яркими лентами навеки отпечатавшийся в её сознании знак — свастику, окружённую немецкими словами. По коже пробегает холодок, и она всё медленнее раскрывает подарок, пока в её мыслях проносятся те ужасы из газетных заголовков, те ужасы, которые она видела мельком, но запомнила на всю жизнь. Прижимаясь ближе к папе, Корнелия не может вымолвить ни слова, но ей и не нужно: за неё это делает Вальтер.       — Что это ты принёс? Какие, к чёрту, настольные игры? «О, как весело быть солдатом»?! «Война и победа», «Рейд за линию фронта»?! Где ты эту дрянь нашёл вообще? — возмущённо вопрошает Шелленберг, одной рукой приобнимая дочь, а второй перебирая потрёпанные временем картонные фишки. Но Ланда непоколебим. Он доволен собой, это очевидно. Остальные вмешиваться в конфликт не хотят, а следить за развитием событий — очень даже.       — Понимаешь, в чём дело, дорогой. Я собирал вещи для переезда и случайно нашёл это. Подумал, в вашей семье эту игру уважают.       — Плохого ты о нас мнения, Ганс. Ни я, ни мои дети не будут уважать подобного, — позволяет себе выплюнуть со всей яростью Вальтер, продолжая прятать дочку в объятиях.       — Не кипятись, я пошутил, — улыбается своей новой улыбкой Ланда. — Но, раз я уже принёс, может быть, сыграем? Корнелия, Рожок, будь добра, раскрой упаковку до конца.       Девочка не может противиться его взгляду: он остаётся таким же тяжелым, как десять лет назад, сколько бы Ганс не пытался казаться дружелюбным. Нет, это только видимость. Игра.       Вальтер неотрывно смотрит на него, точно хищник, готовый к прыжку. Он никогда не был охотником, но хищником — победно ли оскалившимся, загнанным ли, укрывшимся ли от погони — был всегда.       — А знаете, неплохо придумано. У нас каждый раз покер, а вспомнить молодость всё-таки приятно. Подай мне верхнее, — с юношеским задором подключается к разговору Фредерик, чтобы разбавить гнетущую атмосферу за столом. — Помню, мы были на задании. Один из сослуживцев достал такую игру, быстро время убили! И не только время, — обезоруживающий смех Цоллера мгновенно разбивает напряжение на осколки, вызывая довольные ухмылки у мужчин.       — Мы неисправимые идиоты, джентльмены, — резюмирует болтливый Рики и раздаёт всем карточки для первой игры.