Его раскаяние

Осень 1951 года

      Несмотря на рассветное время, вокзал полон людей. Путешественники и встречающие торопливо ходят по перрону, пряча головы в высокие воротники в попытке укрыться от пронизывающего ветра, принесённого холодными течениями. А туман ещё пуще убаюкивает ранних пташек, что едва продрали глаза этим утром.              Осень уже здесь. Она чувствуется в морозном, едва звенящем воздухе, в голубом небосклоне, на котором с каждым днём появляется всё больше птиц, в жухлом разноцветии, что будет смешано тысячей ног в грязно-жёлтую кашу. И рассвет — розовый, точно оперение фламинго — также тому доказательство. Остаются последние тёплые дни. Солнце всё меньше согревает, продолжая висеть на небе будто по привычке. Оно становится яркой фанерой, от которой слезятся глаза, но это ненадолго: скоро оно и вовсе исчезнет за грозовыми тучами.       Шелленберг этого категорически не принимает. Его родная Германия редко баловала своих сыновей хорошей погодой, а за годы заключения Вальтер порядком устал от окружающей серости и холода. Именно поэтому Италия должна была дать ему чувство бесконечного знойного лета. Как жаль, что сама Италия этого не подозревала…       Тормозящий стук колёс поезда заставляет оживиться всех на платформе. Чтобы не потерять в толкотне дочку, Вальтер покрепче сжимает ее озябшую ручку, продолжая пристально высматривать знакомую шляпку. Но вдруг перед глазами темнеет: знакомые пальчики в перчатках прикрывают их, будто он не отгадает, кто ещё может так забавляться.       — Господин Гиммлер? Не думал, что и вы инсценировали свою кончину, — улыбается он, касаясь любимых ладоней, которые уже несколько месяцев видел лишь в своих мечтах.       — У тебя есть шефы и посерьёзнее, мой ненаглядный Валли, — согревая его дыханием, игриво шепчет жена. — Успел всё-таки.       Она быстро опускает руки, проходясь по его плечам, груди, и замирает, когда обхватывает за пояс, уткнувшись холодным носом прямо в ухо. Шелленберг снова видит вокзал, мельтешащих из стороны в сторону людей, подрагивающие косички Корнелии, но на мгновение все это перестает иметь значение. Она здесь. С ним.       С ними.       Она обнимает Вальтера со спины, желая подольше насладиться встречей после томительной разлуки. Незаметно отбирает приготовленный для неё букет розовых астр, оставляя взамен — заметный вишнёвый след на щеке, который он не смоет до самого вечера.       А он… так хочет позволить себе больше, прильнуть к её телу ближе, вдыхать сладкий парфюм, пока не закружится. Но это будет позже.       — Мама, а я?       Штази вздрагивает от неожиданности. Понимание, что всё это время они были под внимательным взором, приходит не сразу.       — Моя родная, ты тоже меня встречаешь… как ты? — приходится отпустить мужа, чтобы теперь ласково обнять Корнелию, которая от нетерпения сжалась в маленький комочек, готовый распрямиться в любую секунду и подпрыгнуть высоко-высоко от радости долгожданной встречи.       — Я хорошо, мамочка, хорошо! А ты… — непрошенные слёзы катятся из глаз девочки, и она пытается их незаметно вытереть о мамин воротник, но та только тихо смеётся и достаёт небольшой платок со своими инициалами.       — Ну-ну, хватит телячьих нежностей. Вы людям мешаете пройти, — напоминая о себе, ворчит Вальтер. — Милая, давай свою кладь, ещё успеешь обняться с дочкой. В машине.       — Какой же ты нетерпеливый! Сам-то обнялся, — смеётся Штази, но покорно отдаёт мужу багаж и идёт за ним к стоянке, не отпуская холодной ладошки Корнелии. Вальтер лишь бросает полупобедный насмешливый взгляд через плечо. Молчит.              Знает, что она права.       — А папа никому не мешал, — точно китайский болванчик, дочка кивает головой. Подыгрывает маме, прижимаясь к её руке ещё ближе.       — Именно так. Я, в отличие от вас, не мешал полноценному функционированию всего вокзала.       — Сейчас посмотрим, как ты не будешь мешать функционированию дорожной системы с такими красными глазами. Опять не спал всю ночь?! — смешинка и ласка в голосе пропадают, как только они садятся в автомобиль: им на смену приходит заботливость, которую, если бы Вальтер не прожил со своей женой уже столько лет, можно было бы легко спутать с грозностью.       — Алиция заставила лечь в первом часу, чтобы не засиживались с…       — Дядя Ганс показывал мне игры из вашей молодости, поэтому мы не уследили за временем, — как на духу выпаливает Корнелия. Вальтер раздражённо сжимает челюсти и крепко обхватывает ладонями руль. Он уже знает, что сейчас начнётся.       — Какие игры… — очаровательное лицо Штази искажается возмущением: кажется, что из её яростно горящих глаз вот-вот полетят искры, но, кажется, не в этот раз. Она лишь повышает голос, стараясь перекричать клокочущий внутри неё гнев: — Вальтер, я тебя спрашиваю! Какие, к чёрту, игры приволок Ланда?!       — Корнелия… Это был сюрприз, — шипит сквозь зубы Шелленберг, натянуто улыбаясь. Разрядить обстановку, не отвлекаясь от дороги, сложно: он действительно не выспался, а потому должен быть особенно внимательным. — Дорогая, поверь мне, я сам был в ярости от его поступка! Но, клянусь, я следил за тем, чтобы всё было в рамках приличия.       — В рамках приличия? — её брови взмывают вверх от удивления.       — Хорошо-хорошо, — тут же соглашается Вальтер. — Хотя бы в рамках разумного.              — Я надеюсь… Так, кто ещё у нас в доме?       — Не переживай, любимая, со всеми успеешь свидеться. А детей завтра Хелена вернёт. Лучше, — он на секунду замолкает, будто задумывается, давая этой паузой Штази выпустить пар, — расскажи нам лучше о поездке.       Он слишком хорошо знает свою жену. Стальная серьёзность её лица тает на глазах, пухлые губы Штази растягиваются в широкой улыбке, а мечтательный взгляд опускается к пышному букету в руках.       — Ох, так по вам соскучилась, но! Это было просто замечательно. Не поверите: я всё-таки выспалась в поезде после насыщенного графика! Фильм получился — наслаждение в чистом виде. Мне даже снилось, как я веду вас в кинотеатр, чтобы его показать! Скорей бы…       — Не расскажешь, о чём он? — спрашивает устроившаяся под боком Корнелия, заглядывая своими васильковыми глазами прямо в душу, но Штази не сдаётся:       — Нет! Сами всё увидите, ни слова не скажу, нет, ни за что! Ну а потом, — они хитро улыбается и подмигивает дочке, — не заткнёте!       — Интригуешь…       — Ещё бы! Но что это всё обо мне? Как вы сами?       — Как мы? Как — мы?! Места себе не находили без тебя! Две телеграммы за всё время, это непозволительно! — отчитывает жену Шелленберг, а сам нежно улыбается, поглядывая то на дорогу, то в зеркало заднего вида, чтобы встретиться взглядом с любимой.       — Скажите спасибо, что вообще вернулась, — закатывает глаза Штази, но всё-таки смущённо смеётся, и мужчина слегка прищуривает глаза от удовольствия. Её голос успокаивает, убаюкивает… нет-нет-нет, никаких грёз, Вальтер: всё внимание на дорогу!       — Я подхожу к заключительной части мемуаров, — чтобы прийти в себя, начинает рассказывать Шелленберг. — Дети совсем без тебя заскучали. Балбесничают, вот и отправил их к Хелене. На перевоспитание. Кстати, она пригласила нас в своё кабаре. Надеюсь, на этот раз ты не сорвешься на съемки куда-нибудь? Впрочем, не буду говорить о съемках, а то ты нам что-нибудь всё-таки разболтаешь, — Штази недовольно надувает губки, но тут же смягчается, стоит ей получить воздушный поцелуй от мужа. — Корнелия помогает мне в саду, старается. Алиция работает целыми днями, но сегодня обещала вернуться пораньше ради твоего приезда. Вроде бы всё…       — А ещё ты не сказал…       — Рожок, милая, я сам решу, что маме стоит знать в данный момент, — непререкаемо говорит Вальтер, останавливая новый поток откровений, и закуривает, чтобы окончательно взбодриться. Корнелия согласно кивает и тут же демонстративно утыкается в плечо матери, стараясь обхватить её своими маленькими ручками как можно крепче.              — Хватит вам уже, — Штази приобнимает дочку, задумчиво стреляя глазками в мужа: он клянётся Богом, если бы не дорога, был бы самым главным раненым от этого взгляда. — Лучше о школе расскажи, как раз пока успеешь. А когда будем дома, сможешь поделиться со мной всем-всем. Осталось немного…

🚬🚬🚬

      После ещё нескольких часов сна и двух чашек крепкого кофе, выпитых тайком от переживающей за его сердце Штази, Вальтер наконец возвращается к рукописи. Во дворе полным ходом идёт чаепитие: слышится радостный голос его жены, рассказывающей что-то про съемки, возмущённое мяуканье потревоженного Матроузенхаута, весёлый хохот подруг… на мгновение, когда за окном воцаряется тишина, ему даже чудится спокойное дыхание Лици, что обычно не отпускает комментариев, а только слушает — слушает и любуется их красавицей Штази.       Но сейчас время работать. Он достаточно повеселился вчера вечером — пресытился настолько, что готов не встречаться с гостями из прошлого ещё пару лет. А с Штази он проведёт время вечером. Обязательно.       Он задумчиво берет в руки исписанный изящным почерком лист, и вместо строчек точно из дымки выплывают картины: конная прогулка с Канарисом, званый ужин Гейдриха, поездка в Швейцарию… Он погружается в воспоминания о своих былых подвигах по месту службы, вот только глаза начинает неприятно щипать, когда память уносит его в осень 1944 года. Осень, что не даёт ему покоя вот уже шесть лет. Осень, что изменила не только его жизнь. Осень, что засела в его сердце виной.       Виной перед самим собой.

🚬🚬🚬

      Из всех безумных идей, что посещали Штази, пригласить в их тандем Алицию было самой безумной — и самой удачной. Любовница стала той перчинкой в отношениях, которой им так не хватало. Детей и родителей пришлось отправить в горы ради их безопасности — ещё в начале войны. Штази ехать наотрез отказалась. А в опустевшем доме сохранить надолго былую страсть не получилось.       С появлением Алиции всё изменилось. Дом вновь стал местом, куда хотелось вернуться. Местом, где они прекрасно проведут время уже втроём.       Была лишь одна проблема: пока они с Штази строили карьеры, Вальтер заставил девушку уволиться из госпиталя и заковал в особняке невидимыми цепями вместе с ручной пумой — Плюшей Шнапсовной. И так же быстро, как Алиция стала частью семьи Шелленбергов, ей осточертела такая жизнь.       Прислуга и повара исправно выполняли свою работу, а девушка умирала от скуки. От нечего делать дрессировала Плюшу, и та превратилась для Алиции едва ли не в ручную кошку. Когда же уставала и от игр с пумой, пряталась в огромной библиотеке, глотая книгу за книгой, пытаясь писать своё… лишь бы занять себя хоть чем-то.       Вскоре и Вальтер заметил интерес девушки и, когда та написала несколько сказок для его дочек, позвал Фукс к себе в кабинет.       — Алиция, я поражён, как хорошо у тебя получается писать сказки. Ещё немного, и дорастёшь до моего уровня. Я хочу спросить у тебя ещё раз — точно ли ты решила не сотрудничать с нами? Ты никому не сможешь навредить своими текстами. Только принесёшь радость немецким детям… Я тебе гарантирую хорошие тиражи, публичность, плотную занятость. Тебе же этого не хватает?       Вальяжно раскинувшись за своим дубовым столом, Шелленберг даже не смотрел на Алицию, затравленно озирающуюся по сторонам. Сейчас все эти дорогие статуэтки, известные полотна, дорогие фолианты за стеклом её ничуть не восхищали. Она снова была маленькой девочкой, которая больше не может противиться чужой воле. А он, как всегда — хозяином положения.       И Алиция сломалась. Стала одной из них. Согласилась на все предложения Вальтера: уж он-то знал, как вербовать людей.       А как было не согласиться, когда огонёк внутри неё тлел на глазах, когда каждый день не просто повторял предыдущий, а становился ненавистным до тех пор, пока дома не появлялся кто-нибудь из них двоих? Ей было стыдно, что она предала свои убеждения, продалась так жалко, так тошнотворно просто. Но чувство одиночества запустило свои когти слишком глубоко — так глубоко, что она всё-таки поставила подпись в договоре с Дьяволом, а позже отдалась ему для окончательного скрепления соглашения между ними.       Она писала. Писала много, запойно, радуясь каждой опубликованной книге, которых с каждым месяцем становилось всё больше, которые сметали с полок как горячие пирожки. Со временем она свыклась с тем, что Вальтер затягивал её всё глубже в трясину. Алиция увязла, едва ли в силах сделать новый вдох, пока не затянуло сильнее. Она отгоняла сомнения, ведь ей было так хорошо рядом с семьёй Шелленбергов — так хорошо чувствовать себя её… частью. В этом доме её любили, а она любила их. Несмотря на всё, что делал Вальтер, она не смогла бы уйти.       Ни за что.       В свободное время Алиция много думала, но никогда не высказывала свои мысли вслух. Ведь у Вальтера везде могла быть установлена прослушка. Или где-то могли сидеть его работники, которые докладывали своему шефу обо всём.              Алиция быстро отказалась от привычки говорить с самой собой, но голос в её голове никогда не утихал:       «Я спасаю людские жизни, пишу добрые книжки для детей, учу их, что такое хорошо, что такое плохо… И я же встречаюсь сразу с двумя, один из которых самый настоящий убийца. Пусть его руки чисты в белых перчатках, я знаю, что пальцы его измазаны засохшей кровью преступных подписей, что он ставит каждый. Штази не обращает на это внимания, она вся в работе. Ей и поесть прийти некогда, а я окружена газетными заголовками, восхваляющими мою слабость. Я уже совсем не та, кем хотела казаться. Я слишком люблю, чтобы остаться верной своим принципам — я слишком люблю этого человека, который убивает во мне любые ростки совести. Надеюсь, враги Рейха снимут с меня груз моего выбора, и пусть я заплачу за это слишком высокую цену. Я слишком счастлива, я незаслуженно счастлива рядом с ними. Но эта боль всё равно останется во мне. Я ведь обещала…»

🚬🚬🚬

Осень 1944 года

      — Что значит, ты не будешь больше писать?! — обычно сдержанное состояние Вальтера испарилось, и Алиции впервые стало страшно находиться рядом с ним. Её пальцы подрагивали, зарываясь в шёлковую шерсть Плюши, и та, чувствуя состояние хозяйки, подобралась сама: смотрела на Шелленберга воинственно, следя за движениями его рук, будто бы готовясь напасть.       — Я не могу выполнить этот заказ, это слишком…       — Алиция, — его голос вновь стал холодным и безэмоциональным, точно иглой впиваясь в сердце, — я бы не дал тебе что-то «слишком». Нам сделали запрос. Отказывать нельзя, иначе встанет вопрос о резонности финансирования. Издательство закроют. Представляешь, сколько женщин потеряют работу? Сколько детей больше не получат свои книжки?.. Просто напиши это. А дальше будешь писать то, что тебе хочется. Для души.       — Когда же наступит это «дальше», Вальтер?       Он не ответил. Как всегда.       — Мои принципы и без того растоптаны, и если я перейду черту… — Алиция плотно сжала губы. Пусть у неё и появилось дело, которым она горела, легче от этого не становилось, но поддаваться на провокации Шелленберга она не собиралась. Мускулы Плюши перекатывались под её пальцами, и, чтобы отвлечься хоть немного, девушка продолжала почесывать пуму за ушком.       — Принципы? У тебя? — ядовито усмехнулся Вальтер, окончательно отвлекаясь от документов и пристально глядя в её глаза.       — У меня… Чего молчишь? Объяснись.       — Твоё притворство омерзительно.       — Вальтер, я не понимаю. Что с тобой?       Мужчина неожиданно быстро вскочил из кресла, крепко схватил Алицию за руки и, игнорируя её протесты и недоумённое мяуканье Плюши, потащил девушку за собой в подсобку. Ещё с месяц назад её и все комнаты, что находились в левом крыле, слегка задело ударной волной: Фукс не помнила, что именно произошло той ночью, да и вспоминать, честно говоря, не хотела. Но с тех пор этими комнатами практически перестали пользоваться. Вальтер только хотел начать ремонт, но когда…              Затхлый запах быстро проник в лёгкие девушки. Прикосновения Шелленберга были грубыми, резкими, его губы подрагивали от едва сдерживаемой ярости, а ясные голубые глаза непривычно потемнели. Он не слышал ни её просьб, ни криков — сдерживаться Алиция уже не могла. Игнорировал и Плюшу, которая уже была готова растерзать его, вот только Вальтер вовремя успел захлопнуть дверь прямо перед её носом. Она скреблась, рычала, кидалась на дверь — напрасно.       Он прижал её к стене. Сквозь тонкую ткань домашнего халата Алиция ощутила каждую выбоину, каждый скол, остро впившийся ей в спину. Дёрнулась, больно запнулась о что-то на полу, пытаясь вырваться из кольца его рук, но, почувствовав крепкую хватку на запястьях, безвольно обмякла. Только частое дыхание, прерывисто вырывавшееся из полуоткрытого рта, выдавало в ней жизнь.       — Стой на месте, — одними губами проговорил Вальтер, наконец отрываясь от неё. Вот только отчего-то свободнее девушка себя не почувствовала.       Пошевелиться всё также не получалось.       — Значит, ты считаешь, что моё задание это «слишком»?.. А задания твоего папаши тебе приносят удовольствие, так? Я вижу, с какой радостью ты выполняешь их, — вкрадчиво начал он, отходя ещё на пару шагов. — Ты знаешь, я не переношу предательства. Я всегда поступаю с такими, как ты, одинаково. Мне плевать, кто ты, можешь не утруждать себя объяснениями. Каждому своё, — с последними словами он приставил дуло пистолета к её виску.       Страх липкими пальцами перевернул всё нутро девушки. Она испуганно улыбнулась, точно всё это было глупым розыгрышем. Будто нужно было что-то сказать, чтобы всё закончилось… Но сердце, бьющееся прямо в горле, не давало говорить. Из груди вырывались только хриплые обрывки фраз.       — Так ты знал… Вальтер, нет, я не работаю на него, не работала… и не работала бы. Он отрёкся от меня, а я от него.       — Сладко. Даже приторно, — в маленькой каморке выстрел прогремел слишком громко, заглушая женский вскрик.       Запах крови вместе с сыростью оседал в воздухе, а на тонкой ткани светлого домашнего халата тут же проступили алые пятна. Щёку украсили багряные бусины крови, но он не спешил их вытирать. Продолжал смотреть, как Алиция медленно сползает по стене, сжимаясь в комок, прикрывая раненое плечо в попытках хоть ненадолго заглушить невыносимую боль. Её тяжёлое дыхание прерывалось лишь редкими всхлипами, пока не раздался гулкий стук — девушка упала на колени и, высоко вскинув голову, будто обезумевшая, снова переживала всё то, что когда-то с ней случалось на поле боя.       — Не думала, что найду врага в твоём лице.       — Не думал и я.       Вальтер подошёл ближе. Как бы ему ни хотелось получить удовольствие от этой картины, когтистая лапа отвращения к самому себе сжималась в груди всё крепче.       Почему… выстрелил? Почему… не в висок?       Алиция была побеждена. Растоптанная, растерзанная, она стояла перед ним на коленях, точно молясь своему Дьяволу. И Он позволил себе наглость приблизиться к ней, взять за подбородок, чтобы взглянуть в наполненные ужасом глаза, из которых продолжали литься безмолвные слёзы.       Всё было кончено.       Алиция покорно подняла взгляд и на мгновение — всего лишь на мгновение — увидела в его бездонных зрачках себя. Маленькую девочку, от которой требовали невозможного, которую винили лишь в том, что родилась она не преемником своего отца; маленькую девочку, у которой раз за разом отбирали все её мечты; маленькую девочку, которая лишилась всего, чтобы найти и себя и вновь потерять… Так просто? Так глупо?       Пальцы раненой руки одеревенели, но всё еще слушались. Собравшись с силами, Алиция схватила железный инструмент с пола, который заприметила чуть раньше, несколькими точными движениями уложила Вальтера на лопатки и почти нежно надавила на шею.       — Я тебя любила, Вальтер. Искренне хотела счастья, счастья для нас всех! А ты оказался тем ещё уродом.       — Чего хотела, Алиция… Мюллер? Счастья? — прохрипел мужчина. Лёгкие горели от нехватки кислорода, его движения становились всё медленнее и изломаннее.       — Не называй меня так, подонок! — вид задыхающегося Шелленберга, который не мог вырваться из её хватки, здорово отвлекал от боли. От всех чувств. В словах Алиции чувствовалась нарастающая истерика, на губах играла безумная улыбка. Хотелось смеяться от того, как ей сейчас плохо, как плохо Вальтеру, как его глаза норовят закатиться, но он заставляет себя оставаться в сознании очередным волевым усилием. — Я ненавижу отца! Я никогда бы не вела с ним дел, и мысли не имела предать вас с Штази! Вы самые родные люди для меня, и тебя… — она на секунду запнулась. — Тебя я тоже ненавижу, Вальтер! За то, что сначала подарил, а потом забрал у меня всё!       — Я… тебе… не верю… — обессиленно хрипел Шелленберг.       — Тогда могу говорить правду, и ты мне не поверишь? Прекрасно! Тогда слушай, пока ещё можешь, — её глаза безумно сверкнули в полутьме. — Знаешь, почему Штази сама предложила впустить меня в ваш дом? Потому что я уже в нём практически жила. Пока ты был занят обхаживанием своих начальников, пока ты занимался подковёрными играми, я уже спала с ней! И одновременно встречалась с тобой. А ты, такой внимательный, такой осторожный, даже не заметил в ней перемены. Думал, что твоя жена так просто согласится на твою блажь?! Подонок…       — Отпусти… Поговорим…       Прозвучавшая новость взорвалась в сознании Вальтера, точно прозвучавший несколько минут назад выстрел. Алиция успела заметить проскользнувшую по его лицу тень удивления, смешанного с огорчением, но та быстро спряталась за привычной маской, которую ему едва удавалась сохранять, пока тяжелый металлический инструмент давил на горло.       Алиция, впервые ощутив накатившую слабость, откинула лязгнувший инструмент и, вложив все силы в последний рывок, дёрнулась к двери. Страх, что Шелленберг вновь кинется на неё, крепко держал за горло, но мужчина не обращал на нее внимания, жадно хватая воздух. Пытаясь надышаться.       Двигаться становилось всё сложнее. Дверь приближалась слишком медленно, то отдаляясь, то уплывая куда-то в сторону. Нужно обработать рану. Нужно обязательно обработать рану, иначе… Алиция зацепилась за что-то ногой, толкнула пустоту, боясь почувствовать на себе безжалостные руки Вальтера — это были не они, — и окончательно рухнула на пол. Сил бороться дальше не было, а убить Вальтера — тем более.       — Плюша, стоять! Стоять! — где-то вдалеке раздался любимый для обоих голос Штази, и дверь открылась. — Боже, что происходит?! Ах, это что, кровь?       — Помоги встать, пожалуйста, — разбито прошептала Алиция, и Штази, недовольно отпихнув бедром крутящуюся под ногами Плюшу, потянулась к девушке, одним рывком помогая ей подняться.       Подставив плечо, она перекинула руку Алиции через себя, и та наконец смогла расслабиться. Почувствовать себя защищённой, нужной… вновь. Только через пару мгновений она смогла услышать сквозь гудящую в голове кровь слова Штази, то и дело перемежающиеся со всхлипами:       — Нужно немедленно ехать в больницу!       — Я сама себе больница, — криво улыбнулась девушка, — только чемодан мой нужен…       — Валли, а ты почему молчишь? — Штази не шевелилась, боясь сдвинуться с места. Она хотела как можно скорее помочь Алиции, но от вида безмолвно лежащего тела Шелленберга в углу подсобки она будто одеревенела. — Валли, пожалуйста, ответь! Что с тобой?       — Вызывай… скорую, дорогая, — кое-как найдя в себе силы, едва слышно прохрипел Вальтер, и Штази, усадив уже теряющую сознание Алицию на диван рядом с испуганно мечущейся Плюшей, поспешила к телефону.

🚬🚬🚬

      Уже поздней ночью Алиция пришла в себя в больнице. Она так и не смогла обработать рану, прежде чем упала в обморок, но, к счастью, осталась жива. В голове набатом звучал раздробленный на тысячи осколков крик, а рука противно ныла. Ей пришлось приложить достаточно усилий, чтобы повернуть голову и осмотреться. Понять, что она в больнице, что она не одна, ведь у её постели мирно дремала Штази. Бедная, столько натерпелась за этот вечер…       Вальтер стоял у окна. Задумчивый, хмурый, он курил, и легкий ветерок подхватывал пепел, кружил его, изредка ударяя по тонкому стеклу. Шелленберг будто не чувствовал холодный осенний воздух, что наполнял комнату. Почувствовав, как по коже бегут мурашки, Алиция невольно вздрогнула.       Вальтер обернулся. Перевёл взгляд обратно на окно, затем — снова на неё. В его зрачках, точно в спокойной глади воды, отражались две девушки. Казалось, будто ничто не занимало его в этот момент, но душу его, — если душа у него ещё была, конечно, —терзали тысячи демонов, посылавших кавалькады мыслей в его голову. Делиться он ими ни с кем не привык.              Заметив, что Алиция открыла глаза, присел на больничную койку и долго смотрел на неё. Испепелял взглядом, не желая проиграть и эту битву.       Но девушка не отводила глаз.       Шелленберг тяжело выдохнул. Слова, такие простые, с дымом застряли в глотке. Их было необходимо сказать, но, видит Бог, он не привык извиняться. Если только… перед собой?       — Прости, Алиция. Надеюсь, это ничего не изменит между нами. Я поспешил с выводами. Нашёл информатора Мюллера, это была не ты, — девушка хрипло хохотнула, прерывая Вальтера. — Если ты хочешь, мы можем поговорить, а потом сделать вид, что ничего не произошло. Вас отвезут с Штази в горы, к детям и родителям. Здесь будет много обстрелов. Там вы будете в безопасности.       — В безопасности? Самому не смешно? — прошептала она. Боль алой вспышкой пронзает её сознание, и слова Вальтера разлетаются в голове калейдоскопом, так и не найдя себе места.       — Да, милая. Подобного не повторится, мне жаль.       Его лицо остаётся непроницаемым, а пальцы находят её ослабевшее запястье. Нежно поглаживают по руке, убаюкивая.       — Не могу поверить, что тебе не чуждо это чувство…       — А я не могу понять, стыдно мне оттого, что сделал тебе больно, или оттого, что подпустил тебя так близко, — усмехнулся мужчина, почти невесомо касаясь повязки.       — Лучше выстрели ещё раз, чем я буду слушать это…       Несмотря на клокочущую внутри бурю, они улыбаются друг другу. Кривоватыми улыбками, сжимая челюсти, но всё же — улыбаются. И, пусть не хотят в это верить, но знают, что эти улыбки останутся у них навеки. Также, как и они сами.       Вальтер осторожно потянулся к губам девушки, но она спешно отвернулась, за что тут же получила смазанный поцелуй в щёку.       — Посмотрим, Шелленберг. Посмотрим…

🚬🚬🚬

      Только этим вечером Алицию выписали из больницы. Она была ещё слишком слаба, поэтому, стоило ей оказаться дома, как она тут же уснула, и Штази, оставив легкий поцелуй на лбу любимой, вернулась в гостиную.       Что произошло между её мужем и её женщиной — наверное, так правильно, да, женщиной, — она не знала до сих пор. Любопытство глодало, но вытянуть подробности из Вальтера было просто невозможно, а тревожить Алицию она не хотела. Поэтому вскоре Штази решила: когда-нибудь эти упрямцы сами всё ей расскажут. Нужно просто подождать, пока хоть один из них придёт к ней с повинной.       На диване уже сидел Шелленберг. Он докуривал вторую сигарету, изредка попадая пеплом на шерсть Плюши, улегшейся прямо под его рукой. Пума морщилась и трясла головой, недовольно подрыкивая на хозяина, но уходить всё равно не хотела.       — Как я устала, Валли, — женщина с привычной грацией села на диван и прильнула к мужу.       Стоявший в воздухе запах табака пропитывал одежду, кожу, щекоча ноздри, собирался в лёгких. Штази знала, что к завтрашнему утру её волосы пропахнут насквозь этой американской отравой, которую так любил Шелленберг и которую на дух не переносил директор её театра, но сейчас она вовсе не думала об этом. Просто наслаждалась спокойным — впервые за несколько напряженных недель и вправду спокойным — вечером в компании своего любимого человека.       Вальтер оставил лёгкий поцелуй на её макушке и снова сделал затяжку. Ещё одну. Приобнял жену покрепче, не желая отпускать от себя. Пробежался пальцами по её плечам, талии, огладил бедра, едва прикрытые задравшимся домашним платьем, и всё так же не глядя на неё, проговорил:       — Ты мне изменяла.       Штази перестала дышать. А пальцы Вальтера продолжали ласкать её кожу, точно он решил говорить о чём-то незначительном — о погоде за окном, о продолжавшемся в левом крыле ремонте, о завтраке. Штази наконец смогла вдохнуть.       — Тебя ведь волнует не это…       — Нет, — Шелленберг задумчиво умолк. — Не это.       Легонько подтолкнув, он заставил её прижаться ещё ближе и сползти к нему на колени. Теперь пепел сыпался не только на лоснящуюся шёрстку Плюши, но и на волосы Штази. Впрочем, кажется, это волновало только пуму, недовольно мурлычащую прямо под головой у женщины.       Она почти не видела лица Вальтера, спрятавшегося в дрожащих тенях вечерней гостиной, зато он видел её насквозь. И чувствовал — также.       — Зачем ты сделала это?       — Я не мыслила жизни без неё. И ты тоже.       Шелленберг бархатисто рассмеялся. Жена знала его, и, пускай не могла читать мыслей, могла различить душу в замочную скважину его зрачков.       Он смял докуренную сигарету в пепельнице.       — Выходит, и эта партия остаётся за Алицией.       Штази улыбнулась. Привыкший высчитывать свои и чужие ходы на работе, Вальтер все пытался измерить шахматными партиями. Даже семейную жизнь. Он был гроссмейстером, а она всегда чувствовала себя королевой — самой яркой, самой сильной фигурой на доске, но всё-таки фигурой, а не противником.       И сейчас этого было достаточно.       Потому что свою партию она уже закончила, оставив в особняке, рядом с собой, и Алицию, и Вальтера. Потому что она не стремилась к победе, а просто пыталась вернуть утерянное счастье. Большего она не хотела.       В нос ударил крепкий запах американского табака. Вальтер чуть наклонился, и его губы настойчиво смяли её, обозначая свою территорию. Уверенно подчиняя и в то же время нежно прося её о чём-то — чём-то невысказанном, глубоко засевшем внутри. Не о прощении, не о верности…       О принятии слабости. Их слабости.

🚬🚬🚬

      Через неделю Алицию и Штази увезли к его семье. Они были растеряны, испуганы, и пускай Вальтер не хотел того признавать — не больше его. Но другого выхода из ситуации он уже не видел. Война близилась к своему завершению, он это чувствовал. Знал это. А значит, необходимо было подготовить почву для переговоров. В очередной раз, пока ещё не стало поздно…       А у них будут месяцы, годы переписки, в которой они смогут высказать друг другу всё, что не успели здесь и сейчас. В которой они смогут признаться в том, о чём умолчали когда-то. В которой они, может быть, смогут по-настоящему раскаяться. Или хотя бы поверить в это.