Часть 53

      Из-за невероятной скорости Вайолет уткнулась лицом в гриву безумной лошади, а падающие снежинки казалось превращались в лезвия, как только касались её кожи. Прямо над ней тем временем раскаты грома раскалывали небо, а свет луны поглощал густые серые тучи. Даже пожар, поглотивший городок Кейнхёрст, уже давно потух. От него остались лишь угли и гарь. Несколько удачных каменных зданий все еще стояли, но уже обугленные.              В нос ударил запах пота, но она не особо возражала против этого. Он был гораздо приятнее, чем соленый морской бриз. Эхо копыт по камню заглушалось злобным хихиканьем, которое следовало за ними. Изуродованные дети-летучие мыши охотились за ними, как стая бешеных зверей. Они визжали и постоянно пикировали на них. Не заботясь об собственной жизни.              Мир вокруг окрасился в голубой цвет. Она чувствовала, как бьется её сердце, как оно гонит кровь по телу, начиная с пальцев рук и заканчивая пальцами ног и другими закоулками, которые она могла только ощущать. Сквозь липкие ладони она чувствовала, как двигаются мышцы лошади. Как они растягиваются и сокращаются, как движется её тело, как выпады проталкивают воздух через её тело.              «Это была глупая идея», — осознание этого уже давно поселилось в её голове. Точнее, за секунду до того, как черная лошадь перепрыгнула через рухнувшую стену. Выглянув из-за гривы, Вайолет увидела знакомый колодец. «Мы что, бегали кругами?», — задалась она вопросом, вспомнив, что видела колодец раньше.              Ей хотелось, чтобы это осознание помогло ей больше, но, учитывая то, как дико бежала лошадь, толку от этого было мало. Она всегда могла отпустить её и позволить своей ауре сделать её падение «безопасным». Но она совсем не хотела узнавать, что сделает в таком случае лошадь. Не хотелось выяснять, станет ли она следующей пищей.              «Я всегда могу попробовать заколоть её», — мысленно пробормотала Вайолет, крепко сжимая в руке мизерикорд. «Или я могу управлять ею? Приручить ее?»              Быстро перебирая другие варианты, Вайолет понимала, что время уходит. Ситуация с каждой секундой становилась настолько безвыходной, что это было даже не смешно. Каждая минута, проведенная вдали от отца, превращалась в ещё одну лопату грязи на её могиле. Часть её знала, что она не умрет. Но это не делало ситуацию лучше, она не хотела умирать. Ей не нравилась боль. Ей не нравилось, когда всплеск боли проносился в её сознании каждый раз, когда она думала о смерти. Как будто произошло что-то, о чем её заставили забыть.              Собравшись с силами, она сжала ноги вместе и наклонилась вправо. Бешено скачущая лошадь резко повернула вправо. Они понеслись по обугленной аллее. Наклонившись влево, лошадь рванула влево, как только они оказались на улице. Как вдруг они врезались в каменную статую, отчего кровь брызнула во все стороны.              Лошадь с визгом остановилась, едва не сбросив её со спины. Мягкой рысью вернувшись к ошметкам мяса и крови, она с удовольствием принялась пировать кровью. Она ломала зубами кости и фыркала от удовольствия, проглатывая их. — Хорошая лошадка, — ворковала Вайолет, нежно проводя рукой по гриве. Лошадь удовлетворенно фыркнула, когда проглотила кость.              — Хороший мальчик?              Лошадь снова фыркнула. В знак протеста она топнула копытом по булыжникам.              — Тогда хорошая девочка, — Вайолет быстро внесла поправку, успокаивающе проведя руками по её гриве, глядя, как она удовлетворенно фыркает. И снова принялась ломать кости своими челюстями. За этим последовало хлюпанье «лапши», когда она с жадностью проглотила кишки. — Ты была голодна, девочка? Тогда почему бы тебе не пойти со мной? Папа убивает много людей. Если ты будешь вести себя хорошо, может, он будет время от времени бросать тебе косточку.              Лошадь перестала жевать, и вместо этого повернув голову в сторону, горящий фиолетовый глаз уставился на нее. Вайолет же просто продолжала водить руками по её гриве, держа свой мизерикорд поближе, если дело дойдет до боя, но в остальном не особо возражая. Она просто ворковала и проводила рукой по шее.              Снова фыркнув, лошадь понюхала воздух и начала бесцельно рыскать. Лизнув кровь из пасти, она снова понюхала воздух и бросилась наутек, как ищейка. Вайолет приходилось держаться за жизнь, когда лошадь запрыгала, забираясь на крышу и перепрыгивая на другую.              Тошнота и изжога — вот слова, которые, по мнению Вайолет, лучше всего описывали её ощущения. Ужас был близким спутником, но она старалась держаться изо всех сил. Она изо всех сил пыталась вскарабкаться поближе к её шее, но в то же время чувствовала, что её тащат назад. Лошадь становилась только безумнее, когда её ногти впивались в её шею. Оранжевый свет окружал её руки, пока она кричала в знак протеста.              И все же, пока её руки горели, легкие болели от нехватки воздуха, а пот струился по спине. Вайолет никогда не чувствовала себя такой свободной. Мир проносился мимо нее как в тумане. Ветер трепал её волосы.              Когда лошадь сделала последний рывок, Вайолет почувствовала, как её живот завязался узлом, а сама она оказалась в воздухе. Гравий затрещал под копытами лошади. Жемчужины почерневшей крови повисли в воздухе, и вся шея Лошади на мгновение повисла застыла на месте, прежде чем её понесло импульсом на снежный пятачок. — Лошадка! — это слово вылетело из её рта рефлекторно и было заглушено гортанным криком удивления, когда она кувырком полетела на землю. Она поморщилась, когда грузное тело лошади подмяло под себя её левую ногу. Её аура защитила от перелома, но вес был настолько сокрушительным, что постоянно посылал резкие всплески боли по ноге.              Она поспешно подняла голову и потянулась за пистолетом. Все напряжение разом покинуло её, и она облегченно вздохнула, улыбнувшись отцу, но когда тот взглянул на нее, по её венам пробежал лед.              В глазах отца не было никаких эмоций.              Капли черной крови стекали по острию его клинка и по щеке. Из уголков его глаз скатывались серебристые линии. Он держал левую руку возле груди, как будто нес что-то, но приглядевшись она так ничего и не увидела. От него веяло пустотой. Одним взглядом он приковывал её к месту. Тепло, которое излучал её отец, просто исчезло. А знакомого и привычного жеста обняться так и не последовало.              Боль кольнула в её сердце, когда два кристально чистых голубых глаза смотрели на нее с защитной праведностью и нежным теплом, прежде чем исчезнуть из её сознания. К ней вернулось то, что, как ей казалось, она забыла. Она видела, как её отец держал свои эмоции на «рукавах», как бы он ни пытался их скрыть. Гнев приходил и уходил, а тлеющая ненависть оставалась. Его жажда крови была чем-то временным, как и его желание убивать. Её отец излучал доброту в каждом своем движении, от него постоянно исходило тепло. Он постоянно приглашал её укрыться в своих объятиях, когда ситуация становилась непосильной, и когда ей хотелось почувствовать себя в безопасности.              Пустота пугала её. «Наступит ли когда-нибудь день, когда папа будет смотреть на меня так же?» — шептали ей сомнения. Едва она начала уходить в себя, как почувствовала себя такой невероятно маленькой. Высокая фигура отца, в которой она обычно чувствовала себя в безопасности и тепле, заставила её ощутить себя меньше таракана.              Наклонившись, он схватил тело лошади, и с легкостью сдвинул его с её ноги. После чего Жон протянул окровавленную руку к её ноге, но Вайолет поспешно подтянула её к себе. Протянув к ней руку, он уставился на нее пустыми глазами. Проведя достаточно времени рядом с отцом, она поняла, что он хотел сделать. Нерешительно она протянула руку и вложила свою в его ладонь. В одно мгновение она почувствовала, как в ней забурлила весна. Жжение в руках исчезло, не было ощущения, что легкие горят или что кто-то засунул ножи в горло.              — Уже лучше? — спросил её отец, его слова были краткими и лаконичными. Его голос был совершенно пустым, что заставило её вздрогнуть: она и не знала, что кто-то может звучать так холодно.              Её дрожь, казалось, что-то пробудила в отце. Вскоре его выражение лица медленно изменилось. В его глаза вернулось тепло. На его губах появилась кривая, обиженная, но понимающая улыбка. Она смягчила его ожесточенные черты, когда он раскрыл свои объятия. В одно мгновение она оказалась в теплых объятиях. Все её сомнения и страхи улеглись, и она просто наслаждалась тем, что её отец пришел в себя.              — Прости меня. Я напугал тебя? — мягко спросил он. Осмелившись кивнуть, она услышала, как отец вздохнул. — Мне жаль, — прошептал он. Вайолет это не особо волновало; она была просто рада, что отец вернулся.              Разрывая объятия, в его глазах мелькнуло что-то темное, а по краям его улыбки промелькнуло что-то зазубренное и острое. Но на этот раз Вайолет смогла улыбнуться в ответ, как бы нерешительно это ни выглядело, зная, что «улыбка» направлена не на нее.              Вокруг них раздалось мягкое эхо голосов, похожее на воркование. Молнии пронеслись сквозь нее, пока она панически металась глазами по сторонам. В конце концов она наткнулась на дюжину искалеченных фигур, появившихся из тени её отца. Все они были юны и выглядели так же, как и она, — с белыми волосами, белыми бровями и даже белыми ресницами. Одеты они были в более изысканные одежды, чем она когда-либо видела, и у всех были одинаковые черты. Глубокая рана между четвертым и пятым ребром, с одинаковой вырезанной руной на лбу. Она представляла собой глубокую вертикальную линию, проходящую по центру, и две симметричные изогнутые дуги, взмывающие вверх и наружу, похожие на полумесяцы.              Она не узнала эту руну, отец начал учить её рунам, но только вводным. Однако Вайолет знала, что после сегодняшнего вечера она никогда её не забудет. Она и не знала, что кого-то можно так сильно ранить при жизни, что шрамы будут кровоточить и после смерти. Краем взгляда она заметила, как из руны потекла багровая кровь, превращаясь в серебристую эктоплазму, когда она соприкасалась с воздухом.              Вайолет замерла на месте, когда к ней подплыли духи. Они перешептывались над ней, сжимали её щеки своими холодными пальцами. Один дух даже достал расческу и провел ею по её волосам, говоря на таком древнем диалекте, что она и слов-то не понимала. Единственное, что она поняла, — это то, что её ноги подкосились под ней: все напряжение и внезапное облегчение вымотали её до предела.              — Кто они? — пробормотала Вайолет, чувствуя, как её тело предает её. Её веки стали тяжелыми, а ноги словно налились свинцом. Нежные объятия отца мало чем ей помогли, более того, они только усугубили ситуацию. Укрывшись в его тепле, было почти невозможно оставаться в сознании. Сколько бы она ни боролась, её веки становились все тяжелее и тяжелее. Последнее, что она услышала, было воркование духов.              /-/              Когда его дочь спокойно вздохнула в его объятиях, прижимаясь к нему, духи одобрительно загудели. Они парили вокруг нее, тыкали её в щеки и хихикали. Осторожно подняв её на руки, Жон пронес её несколько шагов, а затем присел под замерзшим деревом. Снежная прохлада ничуть не успокаивала бушующий ад, который бушевал внутри.              «Я считал, что изменения, которые я внес в себя с помощью ритуала «Органического Порядка», лишили меня возможности испытывать гнев», — размышлял Жон, выпустив облако пара. Гнев, бурлящий в его жилах и грозящий поджечь его изнутри, доказывал, что это не так. Однако этот огонь, пламя, заставлявшее просто сидеть на месте, было ничто по сравнению с отвращением, которое он испытывал к самому себе.              Он даже не чувствовал, как слезы текут по его щекам, пока не увидел свое отражение в её глазах. То, как она вздрогнула, ранило его так, как не смог бы сделать ни один зверь. «Неужели я был настолько потерян?»              От этой мысли он почувствовал себя опустошенным, и как бы он ни рылся в своем мозгу, он так и не смог найти ответа. И одного этого было достаточно.              Заправив прядь волос за ухо, Жон потянулся к духовности. Серебристый свет мягко отразился от её тела, как только он отправил ее в Мастерскую. Эта ночь обернулась для нее чем-то, что на целые лиги выходило за рамки того, с чем она должна была справится.              — Не злись на меня, юная леди, — произнес Жон, ласково ткнув призрака в нос. — И дуться тоже не надо, это неподобающе для человека твоего положения, — с мудростью в тоне произнес он, на что юная королева только хмыкнула и скрестила руки. Её щеки заалели, когда она снова скрылась в его тени. Её ритуально убили ещё до того, как она достигла возраста Руби. «К счастью, ни одна из духов Королевы не достигла возраста Вайолет», — подумал он, радуясь маленьким милостям. Такие случаи становились все более редкими, но он все равно дорожил ими.              Встав и потянувшись, он снова накинул плащ. Он не нуждался в нем, чтобы спастись от холода, но, так привыкнув к нему, он чувствовал себя без него едва ли не голым.              Посмотрев на замок, он довольно хорошо представлял, где находится нынешняя Королева. — Никогда бы не подумал, что однажды мне предстоит совершить цареубийство, — пробормотал Жон, слыша стук сердца в ушах. Кровь кипела в его венах. «Не говоря уже о том, что это обязательно приманит виконта. В конце концов, как можно заставить человека выйти из укрытия? Напасть на то, что он ценит больше всего».              Это был простой план, но Жон убедился, что простые планы срабатывают лучше всего. Неважно, где он прятался, виконт бросит все, если это поможет ему встать на защиту своей королевы. И он предпочел бы сразиться с безумным фанатиком лицом к лицу, чем дать старому охотнику хоть немного времени, чтобы спланировать свой следующий шаг. В их первой схватке он оказался в дураках: все его заклинания были израсходованы. Единственные заклинания, которые у него остались, — это многочисленные формы исцеления, снятие ограничений и кровавая броня. К сожалению, броня и заклинания мало что давали, когда против него стояла невообразимо острая двумерная сила. При воспоминании о заклинании, которое отсекло ему руку, по той же руке пробежала судорога, как будто его ауры там и не было.              «Но у меня ещё есть шанс», — мысленно произнёс Жон, сжимая левый кулак. Не задумываясь, его аура пронеслась сквозь него. Мягкий багровый свет засиял между его пальцами. Спокойные духи вокруг него мгновенно стали проявлять беспокойство. Их глаза исчезали в черных ямах, из которых вырывался черный осадок. Ногти превратились в острые когти, зубы - в острые клыки, весь их облик стал хищным. Руна жертвоприношения загорелась, багровый огонь облизывал их тела. Но, прежде чем они смогли трансформироваться дальше, он разорвал красную ауру. В одно мгновение тьма и обида отступили прочь. Дюжина жаждущих и наивных призрачных юных королев окружила его. Они вели себя так, словно ничего не произошло.              «Ну теперь сомнений точно нет», — он предпочитал не думать о том, каково его настоящее проявление. Жизнь была намного проще, когда его разум не был наполнен экзистенциальным ужасом. Когда он мог играть с самим собой в притворство, представляя, что это просто его проявление было странным. А не что-то сверхъестественное, что выбрало его по прихоти.              Потому что так оно и было - просто случайность. Ребенок. Именно на этом критерии базировался ритуал. Под этот критерий легко могли попасть Пирра, Руби, Рен, Вайолет, Арианна, даже директор школы и профессор Гудвитч. Не то чтобы он желал этого кому-то из них. «По крайней мере, у меня есть Мастерская. Даже не представляю, что бы со мной стало, если бы её не было».              Он бы стал обезумевшим подобием человека. Одним словом, живым трупом.              Он знал это, он чувствовал это в своих костях, но все равно не хотел признавать этого. Только ради душевного спокойствия, которое давало отсутствие мыслей об этом.              От размышлений его оторвал тычок в щеку: одна из юных призраков Королевы повисла у него на плече. Хихикая, она покраснела до кончиков ушей, когда он нежно провел рукой по ее призрачным локонам. — Сейчас, сейчас, маленькая леди. Ты сможешь поиграть с Вайолет позже.              Хмыкнув и надув губки, она плавно перелетела обратно в его тень и слилась с темнотой. Его тень становилась все глубже и темнее с каждым духом, который там обитал. Даже когда луна была поглощена облаками, его темная тень выделялась на снежном фоне. Немного поглядев на нее, дюжина разноцветных глаз уставилась в ответ. Нежные голубые, строгие синие, красивые янтарные, глаза, полные золота, и прекрасные изумрудные — вот лишь некоторые из них.              — Придется кое-что объяснить, — вздохнул он, когда сзади раздался хор хихикающих голосов. Будучи «зрелым» человеком, Жон достал свою трубку и щелкнул пальцами, прежде чем сделать затяжку. Травяная смесь «двадцать четыре» наполнила его легкие. Он удовлетворенно хмыкнул, когда вкус попал ему на язык. Крепость смеси была немного слабее, так что она почти ничего не делала, когда дело доходило до того, чтобы приглушить его кипящую кровь. «По крайней мере, вкус приятный. Это единственное, что меня радует».              Он с легкостью перемахнул через железную ограду, каждый его шаг отдавался хрустящим щелчком. Сердце замка было прямо перед ним: он уже был на обратном пути, когда Вайолет примчалась на черной лошади. Однако путь назад был лишен некоторой суматохи. Всякий раз, когда серебряная леди или каменная горгулья пытались напасть на него, один лишь взгляд одной из призраков Королевы, прячущихся в его тени, останавливал их на месте. Позволяя ему пройти мимо, не прибегая к насилию.              «Даже если я планирую освятить и похоронить всех на острове, приятно, что не приходится сражаться на каждом шагу», — мысленно отметил Жон, делая очередную затяжку, готовясь преодолеть стоящее перед ним препятствие. Трещина в большом зале отбрасывала теплый свет на снег позади него.              Он не почувствовал, как адреналин пронесся сквозь него, когда он прыгнул. Его горящая кровь жгла его изнутри. Но он не позволил огню поглотить себя. Поддерживая свою ауру, он быстро и эффективно вскарабкался на стену. Все его часы, проведенные на скале, с которой открывался вид на Изумрудный лес, принесли свои плоды, когда он помчался вверх. «Пирра оказалась права, когда дело дошло до скалолазания. Хорошая и эффективная тренировка. Не говоря уже о том, что просто уметь быстро лазать — это всегда бонус».              Ухватившись за край, он бросился вперед. Он скатился на пол, полностью ожидая, что виконт появится из темноты. Через мгновение его пронзило разочарование, но он безжалостно подавил его. Не теряя бдительности, он оглядел большой зал. На ходу Жон разбросал несколько очевидных приманок.              Щелкнув зубами, он мысленно перебрал в уме кратчайший путь к покоям королевы. Путей к покоям королевы было несколько. Или должны были быть. Но учитывая то, что центр бури, казалось, был сосредоточен вокруг крыши одного здания, он знал, что именно там ему следует начать поиски. Не то чтобы он думал, что ему сильно повезет в попытках найти тайный ход. Не тогда, когда зимняя буря была сверхъестественной по своей природе.              «Ты основываешься на необоснованных предположениях, Жон», — упреки в свой адрес ничем не могли остановить его план. Зная, что прямо сейчас он не может утруждать себя исследованием каждого уголка. Эта ночь и охота и так были наполнены слишком сильным волнением. А Жон, учитывая, что предыдущие открытия разъедали его изнутри, просто хотел убить королеву и её бешеного виконта, и покончить с этим.              Он мог и собирался исследовать все завтра, когда будет осматривать замок и город в поисках новых тел для захоронения. Но сейчас было время покончить с этим раз и навсегда.              Так что он решил воспользоваться быстрым маршрутом. С размаху он впечатал кулак в большой витраж, Жон мало заботился о некогда прекрасном произведении искусства. Осколки стекла взорвались в том месте, где его кулак прошел сквозь стекло, трещины побежали по художественному полотну. Отведя руку назад, он снова ударил кулаком в витраж, и на этот раз стекло разлетелось отовсюду. Осколки цветного стекла посыпались вокруг него, и он, ухватившись за оконный карниз, вскочил на подоконник и стал смотреть в глаз бури.              Окинув взглядом здание, он вытащил свой крюк для захвата. Лучшее вложение денег, которое он когда-либо делал. Увидев перила на крыше, Жон понял, что у него есть цель. Раскрутив крюк, он сильным броском отправил его в полет. Жон не смог сдержать ухмылку, когда крюк попал именно туда, куда он хотел. Крюк пролетел немного над перилами, прежде чем вес заставил его упасть и обмотаться вокруг металлических перил.              Резко дернув за веревку, он улыбнулся, когда она крепко натянулась. Снова вздохнув, он бросился наружу, и спустя секунды врезался ногами в стену, а затем быстро нашел подходящую опору для ног. Не желая проверять, насколько надежно были сделаны перила.              — Честно говоря, если говорить о глупых идеях. Эта как по мне одна из лучших, — пробормотал Жон, вскакивая на ноги и хватаясь за подоконник над ним. Натянув веревку, он смог запустить себя на следующий уступ. Ухватившись за выступ, он подтянулся и ухватился за следующие перила. После он один раз вдохнул, и снова подтянулся и перепрыгнул через перила. Он даже не почувствовал напряжения, все эмоции и чувства потерялись в бесконечном инферно, которое грозило разразиться в любой момент.              Отвязав крюк для захвата, он велел Изольде убрать его. Оценив все, что у него осталось, Жон бросил предостерегающий взгляд на зловеще возвышающиеся двери. Инстинкты кричали ему в предвкушении. Выдохнув, Жон снова все проверил. Вдруг он почувствовал, что его сердцебиение не успокаивается, а только учащается. Померив пульс, Жон понял, что медлит, но ему нравилось думать, что он вырос из той безрассудной фазы, когда он смотрел на все вслепую. Если ему нужна минута, чтобы лучше подготовиться морально, то он так и поступит.              — Этого просто не может быть, — пробормотал Жон, почти не в силах сосчитать свой пульс из-за того, как быстро бьется его сердце. Щелкнув пальцами, он провел простейший обряд «Состояние здоровья» - один из немногих известных ему обрядов, который не требовал подготовки и проводился мгновенно.              Открыв дневник, он пролистал раздел, в котором хранились все его медицинские записи, — именно это и делал обряд. Он создавал запись о том, в каком состоянии находится его тело в данный момент. Он начал следить за этим с тех пор, как углубился в аспект «Искажение Жизни». Как из любопытства, так и для того, чтобы понять, как влияет на его тело вливание отголосков крови. Он знал, что если начнет создавать ритуалы, имитирующие увеличение его атрибутов, не зная процесса, стоящего за этим, то последует катастрофа.              — Если бы я сделал это до принятия крови было бы намного лучше, — отметил Жон, переходя к своей новой записи. Игнорируя чувство неуверенности, зародившееся в глубине его сознания. Как будто он что-то забыл. Он стряхнул это чувство и издал тихий вздох. Бесплотный холодок защекотал его шею, когда он почувствовал, как призраки королев заглянули ему за плечо. — Кровяное давление — два сорок на пятьдесят, пульс — два сорок, а моя внутренняя температура — приятные сорок семь градусов по Цельсию. И я чувствую себя прекрасно.              — Я вообще еще человек? — рассеянно пробормотал он, нарушая наступившую тишину. — Так вот что имел в виду Герман, когда предупреждал меня о том, что нельзя становиться тем, на кого мы охотимся? — спросил себя Жон, проводя пальцем по записям. Он всё ещё не совсем понимал, как относиться к тому, что его мышцы, похоже, состоят из шести различных типов волокон. Но это казалось почти комичным по сравнению со всем остальным. Он не в первый раз читал о том, как изменилось его тело, но обычно пропускал это мимо ушей. Он произносил заклинание по привычке и для того, чтобы получить данные, когда попытается создать свой собственный ритуал, повышающий атрибуты. Выяснив, что форма его красных кровяных клеток изменилась на пирамиды, он пропустил остальное мимо ушей.              — Я всегда думал, что Герман имел в виду это в смысле «смотришь в бездну, и бездна смотрит в ответ». Но, возможно, он имел в виду «только зверь может охотиться на зверей», — прошептал Жон. Страницы захрустели в его руках, когда он изо всех сил сжал их. Страницы слегка порвались, прежде чем ему удалось совладать с эмоциями. Огненно-красный цвет скользил в краешке его глаза. «Ненавижу это заклинание».              Вздыхая, Жон скучал по тем дням, когда он был в неведении. Хотя все, что мог предложить Ярнам, пугало его до полусмерти, он хотя бы все ещё оставался человеком. Теперь же, чем больше он узнает, чем больше учится, тем больше чувствует себя все менее и менее человеком. Будь то в отчуждении от окружающих или просто в физическом смысле. Одно дело — шутить, что у него иммунитет к пулям, другое — чувствовать это на себе. Пуля стукнула его в висок внутри поезда, а он и не заметил её, пока она не звякнула о пол. Нож пробил его одежду, но даже не пустил кровь, когда порезал его.              «Теперь, когда я думаю об этом. Единственная причина, по которой моя аура кажется такой хрупкой против церковных чудовищ, заключается в том, что они весят по две тонны и легко управляют своим весом».              Захлопнув дневник, он засунул его в карман. Он изо всех сил старался не обращать внимания на то, как он жжет карман. — Я скучаю по тем временам, когда все было просто.              — Пожалуйста, будьте так любезны и вернитесь в мою тень, хорошо? — попросил Жон так любезно и вежливо, как только мог. Одарив трио духов-королев, заглянувших ему через плечо, нежной улыбкой. Из его тени вышла самая старшая тень, может быть, на год или два старше его, и одарила младших призраков одним суровым взглядом.              Жон не пропустил, как одна из младших королев бросила озорной взгляд на свою «сестру», а затем быстро осыпала его щеки целомудренными поцелуями. Невинно хихикнув, она скрылась в его тени. Жон стоически выдержал, когда множество холодных призрачных губ поцеловали его щеки. На его губах появилась легкая улыбка: на один нежный миг зимние ветра сменились теплыми стенами и запахом свежеиспеченного пирога.              Мягко улыбнувшись, он выдохнул и почувствовал, как его плечи перестали быть напряженными. Он заметил, что его тень стала чуть-чуть легче. Девушка, которая впервые поцеловала его в лоб, уже ушла. В воздухе вспыхнуло багровое пятно, из ниоткуда потекла кровь, и вскоре прозвучал резкий вопль. Черный и багровый огонь окружил юную душу, заставляя её вернуться в мир живых. Её ногти вмиг стали острыми, глаза - черными ямами, волосы безумно плясали, пока она кричала.              Прежде чем она успела полностью трансформироваться, Жон быстро обнял её. Его аура укутала пылающую душу тем самым подавив гноящуюся обиду. Старшая из королев быстро подошла к ним и нежно обняла спящую «сестру», после чего скрылась в его тени.              «Отомсти за нас».              «Освободи нас».              Дух королевы не умолял, но Жон услышал эту мольбу ясно, как день. На долю секунды он увидел второй глаз королевы, всегда скрытый под её волосами, — черную яму, которая клубилась и извивалась, словно тысяча ползучих змей.              И снова зимнюю ночь разорвал вой баньши. Кроцеа Морс страшным криком возвестила о начале своей кровавой миссии. Её некогда желтые мотивы засияли нежным пунцовым цветом. Парящие хлопья снега испарялись в туман, как только оказывались рядом с кричащим мечом.              Снег захрустел под его сапогами, пока он поднимался по лестнице. С каждым шагом внутри него разгорался инферно. Переступив через арку, он был встречен полнейшей тишиной.              На застывшем троне восседал труп с низко опущенной головой. Он был полностью мумифицирован, представляя собой лишь сморщенную шелуху, облаченную в некогда роскошные одежды. Корона полностью примерзла к голове. К правой стороне замороженного трона была прислонена пика с косой, а к левой - меч. Как только он переступил порог зала, то заметил дергающийся палец мумии и характерный звук трескающегося льда.              Треск льда раздавался снова и снова, пока замороженная мумия просыпалась. Как вдруг её голова задралась вверх, а пустые глазницы уставились на него.              Яростный гром эхом отозвался от стен. Золото и рубины сверкали в небе, пока летела корона. Безголовый труп упал обратно на свой застывший трон. Коса выпала из слабых пальцев. Она ударилась о пол и скользнула вниз к стене.              С тихим стуком корона приземлилась на снег перед ним. Над крышей воцарилась тишина. Убрав револьвер в кобуру, Жон наклонился, чтобы поднять её. Его глаза мгновенно устремились на безголовую мумию, когда более тысячи ужасающих воплей пронзили ночь.              Из безголового трупа выскочил один серебристый призрак, затянутый в тяжелую кожу. Второй, третий, четвертый. Как будто выдернули пробку. Не успел он опомниться, как из трупа, словно из прорвавшегося фонтана, хлынула река серебра, окрашенная в тягучие миазмы страданий и густые обиды.              — Логариус. Что ты натворил! — в ужасе прошептал Жон. Зимние ветра окрасились в нечестивую смесь красного и черного. В небе закружился вихрь из стекающихся душ. Чем больше Жон смотрел, тем больше ужасался. Обугленные останки детей, которые всё ещё горели призрачным огнем. Женщины, покрытые синяками и побоями. Мужчины, разорванные на части, с кишками, тянущимися за ними. Поток умерших не кончался, чем дольше он смотрел, тем больше видел. Тем больше Жон приходил к пониманию всей жестокости церквей.              В мгновение ока с неба упал дух, который помчался к нему, как комета. Это вызвало цепную реакцию: другие ненавистные духи устремились к нему с неба. И на мгновение небо рухнуло. Небесная река обрушилась вниз вместе с обидами всех, кого пытали бешеные псы церкви в Кейнхёрсте. Вытянув Кроцеа Морс перед собой, он застыл на месте, когда река врезалась в него.              Ослепительные вспышки пронеслись в его голове, воспоминания и эмоции, не принадлежащие ему, обрушились на него. Клубы дыма обжигали его ноздри; огонь поглотил его взор, и он почувствовал себя брошенным на костер. Воспоминание оборвалось, когда он почувствовал резкий всплеск страха, крик вырвался из его горла, когда колесо Логариуса обрушилось вниз, чтобы превратить его череп в фарш. Ещё одно воспоминание обрушилось на него, когда огонь пронесся по его внутренностям, и его глаза на полсекунды затрепетали, когда две сильные руки обхватили его шею.              Задыхаясь, Жон потерял счет времени. Воспоминания о жестокости, каждая смерть, более жуткая, чем предыдущая, проносились в его голове. Они сливались воедино, пока он не перестал понимать, что к чему. Во всем были только боль, обида, отвращение и ненависть. От простых людей, живших в городке, единственным преступлением которых было то, что они родились на острове. До благородных дам, как старых, так и совсем юных аристократок, забитых до смерти и разорванных на части под звуки священных молитв.              Он упал на одно колено, и по его лицу потекли не его собственные слезы. Мерцающие отблески золота разлетались вокруг него, пока он пытался перевести дыхание. Физическое истощение не поддавалось описанию словами.              — Как кто-то может быть настолько жестоким? — прошептал он, его голос звучал как хриплое дыхание. В его голосе звучала пустота, а внутри него разгорался гнев. — Если это наследие церкви. Тогда я не желаю его нести, — сплюнул Жон, поднял свою верную спутницу и со всей силы обрушил её на левую ладонь. В его глазах вспыхнуло золотое свечение, и жгучая боль пронзила его, когда золотой амулет зашевелился, словно живой. Он отращивал шипы, чтобы защитить себя, не заботясь о том, что шипы растут внутри его руки.              Прикусив язык, он почувствовал, как шипы пронзают мышцы и плоть. Пронзая кости и разрушая нервы, золотые иглы пронзали его кожу. Никогда в жизни золото не казалось ему таким порочным.              Прежде чем он успел снова ударить по проклятому амулету, мерцающее золото вокруг него всколыхнулось. Оно исчезло в амулете, унося с собой иглы. В его плоти запульсировало и заплясало золото, звенья золотых цепей вырвались из его плоти и свободно повисли. Боль приносила с собой равное облегчение, и не успел он опомниться, как длинная цепочка амулета повисла у него на руке. Единственная причина, по которой амулет не разбился о камень, заключалась в том, что он был наполовину слит с его рукой. Одна глубокая диагональная линия проходила по нему горизонтально, золотая кровь сочилась из медальона. Он не успел вытереть её, как она исчезла в ранах на его руке.              — Что ты такое? — прошептал Жон, нахмурившись, глядя на то, как цепочка амулета поднимается и обвивается вокруг его запястья. Однако вместо того, чтобы впиться в его плоть, она лишь затянулась, удобно обхватив его запястье. — Это тебе не поможет. Твое наследие — не то, что я хочу нести, — и все же он был вынужден нести его до тех пор, пока не найдет способ снять его. Неважно, насколько сильно он его ненавидел.              Когда он покрепче сжал Кроцеа Морс, у него мелькнула шальная мысль, но он быстро отбросил её. То, что он мог быстро прикреплять конечности, не означало, что он хотел отрезать себе запястье. Были и другие, менее радикальные меры, которые он мог предпринять до этого.              Покачав головой, он поднял меч перед собой. Он всегда считал, что, когда люди говорят об «ауре оружия», они несут полную чушь. Оружие было оружием. Ни больше, ни меньше.              От его верной спутницы сейчас исходила злобная аура. Не было другого способа правильно объяснить это. Она выглядела точно так же, её гарда всё ещё перетекала из желтой в красную, рукоять была фиолетовой вместо синей. А поммель поросла всевозможными алмазами. Но все это были изменения, произошедшие из-за её укрепления. И все же она излучала злобу, боль и страдание цеплялись за нее, даже когда он держал её в руке. Её благородное великолепие сменилось злобой.              — Этот город не очень-то добр к нам… — нежно прошептал Жон, проводя пальцем по рукояти. От рукояти в тот же миг полыхнул прилив чего-то необъяснимого. Оно было холодное, жесткое, грубое и бессердечное, но казалось, что это была искра чего-то, что больше никогда не исчезнет.              Покачав головой, он шагнул вперед. Наклонившись, он схватил корону. Проведя большим пальцем по драгоценностям, он с отвращением посмотрел на безголовый труп Логариуса. Из всех духов, врезавшихся в него, не хватало одного. Подойдя к трону, он переложил корону под мышку. Затем он схватился за два амулета на шее и потянул. Не обращая внимания на шуршащий звук позади него.              По сравнению с ожерельем Викария, эти амулеты были украшены обычным золотом и драгоценными камнями. Перевернув один из них, он провел большим пальцем по позолоченному колесику на обратной стороне. — «Праведная судьба», ха. В бессмысленной резне нет ничего праведного.              Решимость окрепла в его груди; из безголового трупа вырвался жалкий скулеж. То, что осталось от Логариуса, отказывалось уходить из жизни. — Если... если этот жалкий амулет сделал меня Викарием. Тогда... с той небольшой властью, что дарована мне. Я лишаю тебя твоих титулов. Отныне и вовеки веков ты будешь Логариусом. Ни больше, ни меньше.              После его слов вокруг Логариуса заплясали круги золота. Труп начал стремительно превращаться в пыль под дуновением ветра. Позади него захрустел снег; тяжелый стук раздался в ночи. Палач упал на колени, и в ночи раздался душераздирающий пронзительный вопль. Пепел Логариуса развевался на ветру, мягко перетекая через плечо Жона и танцуя вокруг упавшего палача.              — Что ты наделал! — голос был хриплым, полным слез. Обернувшись, Жон уставился на изломанную и плачущую фигуру своего некогда друга. Колесо Логариуса лежало рядом с ним, бело-серая одежда палача была испачкана сажей и кровью. Его руки были покрыты отметинами от укусов, а золотой конус, который он носил, погнулся и потускнел. Поднятый дрожащими руками, он без единого звука упал в снег.              Альфред дрожащими руками потянулся к сугробам пепла, зачерпнул несколько крупинок в ладонь и крепко прижал к груди. Слезы ручьем падали из его глаз, когда он повернулся, чтобы посмотреть на Жона. Его глаза были красными, а зрачки, казалось, заплясали, сминаясь и рассыпаясь в неистовом танце. — Почему? Зачем лишать мастера Логариуса его праведной мученической смерти?              — Нет ничего праведного в бессмысленном убийстве невинных людей, — спокойно ответил Жон. Он тихонько улыбнулся про себя, понимая, к чему все идет.              — Невинных? Невинных не было, — Альфред зарычал в ответ, заставляя себя подняться и взвалить колесо на плечо. — Не тогда, когда эти люди осмелились узурпировать нашу гегемонию над кровью. Разве ты не видел, какая мерзость разбросана вокруг? Все, чему они поклоняются, оскорбляет нашу веру. Неужели ты не видишь этого?              — Все, что я вижу, — это слепая вера и фанатизм, — выдохнул Жон. Он передернул плечами, когда подул зимний ветер. — Грехов у Королевы много, но всё её подданные не должны расплачиваться за её преступления. Они принадлежат ей, и только ей одной, и только ей предстоит их искупить. Так же, как Логариус отвечает за свои грехи... А я отвечаю за свои.              — Ты себя слышишь? Ты сошел с ума? — сплюнул Альфред, пока слезы стекали по его лицу. Гнев превратил его красивые черты в гротескную маску ярости и едва сдерживаемой жажды крови. Его тело, казалось, росло по мере того, как поднималась и опускалась грудь Альфреда. — Мой друг. И я называю тебя так из уважения к человеку, которым ты являешься. Что за проклятье наложила на тебя мерзкая королева, раз ты так сомневаешься в себе.              — На мне нет и следа проклятья, — стойко ответил Жон.              — Убей его~ — тихий шепот пронесся сквозь тишину, лишь изредка нарушаемую учащенным дыханием Альфреда. Виконт стоял позади палача, склонившись над его плечом. Появившись как призрак в ночи. — Ты продержался достаточно долго. Оскверненные духи твоих отцов терзаются под его сапогами. Все его существование— оскорбление твоей веры. Отпусти его. Покажи нам, что ты за зверь.              — Убирайся, поганый дьявол! — закричал Альфред, в отместку крутанув вокруг себя колесо. Задушенный вздох боли вырвался у него при движении. Его свободная рука поднялась к ключице. Резкий вдох едва не отправил его на колени.              Жон бесстрастно смотрел на то, как Альфред пытается устоять на ногах. Человек, которого он когда-то хотел назвать другом, смотрел на него с одной лишь злобой, подпитываемой слепым рвением. Держа корону в руке и проводя большим пальцем по драгоценным камням, вделанным в золото, Жон почувствовал себя на двадцать лет старше. — То, что Изольда отдала тебе письмо, было ошибкой. Мне следовало просто отдать тебе корону и покончить с этим.              — Боюсь, я не могу позволить тебе уйти с этой короной, Викарий. Равно как и с твоей жизнью, если уж на то пошло, — отозвался Виконт с джентльменским задором. — Пусть жертва и исчезла, и чары весьма ослабли. Но если не уничтожить якорь надлежащим образом, моя праведная Королева все равно окажется в ловушке за пределами нашего королевства.              — Похоже, мы с тобой на одной волне, — простодушно ответил Жон. — Видишь ли, у меня тоже есть дела с твоей похищающей тела дрянью королевой-шлюхой. Попробовав слова на вкус, он покачал головой. — Оу, прошу прощения, это неподобающе с моей стороны. Честно говоря, я больше уважаю шлюх.              — Понятно, — элегантно ответил виконт. — Всегда нужно высоко ценить своих родителей.              — Однако перед тем как мы набросимся друг на друга, как собаки. Есть одна вещь, которая мне любопытна. Потакай мне, если хочешь, но какой королеве ты обязан своей верностью? — спросил Жон. — Аннализе? — как только это имя покинуло его губы, по позвоночнику пробежал неземной холодок. Маленькие призрачные руки обвились вокруг его шеи. — Александре? — маленькая фигура спряталась за его спиной, смело высунув голову из-за его спины. — Может быть, Генриетте? Изабелле? Виктории?              На каждое произнесенное им имя из его тени поднимался другой призрак, цепляясь за него и впиваясь в него ногтями. Миазмы поднимались вокруг него, крики обиды уносились по ветру, когда угрожающая аура вокруг его клинка становилась все темнее. — Бог ты мой, что ты наделал? — воскликнул виконт, элегантно выхватывая свой клинок и делая шаг вперед. — Ты полез в то, что тебя, Викарий, не касается. Но раз уж ты так хочешь знать кому я предан… Я с гордостью служу королеве Елизавете, первой в своем имени, божественной супруге, перворожденной дочери нового времени и законной королеве всего Ярнама. Если кто-то должен погибнуть, чтобы её видение осуществилось, что ж, это будет благородная судьба.              — Громкие слова для того, кто хотел заменить её, — огрызнулся Жон.              — Но, конечно, ведь нынешний сосуд неисправен. Просто уместно сменить его на новый, согласен? — ответил Виконт, без колебаний в голосе.              — Нет. Нет. Нет! — завыл Альфред. Маниакальная ярость охватила его, когда он взвалил колесо на плечо. Ярость пронзала его насквозь, его глаза проваливались, когда плоть и кровь забурлили и извивались под его мантией. — Отец получит достойную мученическую смерть. Его наследие станет гордой памятью церкви. Прости, мой друг, но мне нужна эта корона. И если мне придется забрать её у твоего избитого и изломанного трупа, то так тому и быть.              — Тогда, похоже, мы все зашли в тупик, — произнес Жон, держа корону в руке. Младшие духи прижались к нему поближе и спрятались, а старшие с презрением уставились на виконта и Альфреда.              — Какой тупик? — зарычал Альфред, из его горла раздалось звериное рычание. — Я просто должен убить тебя и покончить с этим.              Легко выдохнув, Жон влил ауру в руку и сжал её. Большая корона чудесным образом изогнулась, пронзительные багровые лучи засияли сквозь щели в его пальцах, по мере того как он закачивал в руку все больше и больше ауры. Открыв её, он позволил подняться соринкам багрового света. Они поднимались с небольшой скоростью, но уже через мгновение над ними засияла багровая луна.              Зимние ветра совсем стихли, за спиной появилась гигантская часовня. Красная луна повисла в небе над ними, обнимаемая серебристыми облаками. Бесплотные паучьи лилии закружились под невидимую песню, поднимаясь из внезапно появившегося нежного тумана. Духи за его спиной начали проявлять беспокойство: все, от малышей до самых старых, превращались в неугомонных банши. Они ждали только его слова, чтобы броситься вперед и разорвать любого на части.              — О, гроза страха, надежда багровых криков.       Жон уклонился от стремительного выпада виконта. Парируя в сторону, он обошел громовой удар Альфреда. Он издал рев, больше похожий на звериный, и снова сделал выпад, дико размахивая колесом, не используя ничего, кроме бешеной силы крови.              — Одно, истина, - жизнь скоротечна.              Луна засияла ярче, пока он напевал. Горящее внутри него инферно разгоралось в неистовом гневе, который грозил поглотить его целиком.              Одна из младших банши отпрыгнула от него и с криком помчалась к Альфреду. Она хотела распотрошить его своими когтями, желая окрасить снег в красный цвет его кровью. Но Альфред лишь крутанул колесом, и вопль запертых душ на мгновение пригвоздил её к месту. Колесо врезалось ей в лицо, разбив её душу, как стекло. Дюжина отвратительных черепов вылетела из колеса, вгрызаясь в её форму и разрывая её на части.              — Лишь в одном истина, а в остальном – ложь.              Виконт провел ладонью по своему клинку, замахнулся и послал в его сторону волну крови. Уклонившись от нее, он заметил, как волна без труда рассекла застывший трон позади него. Наступление виконта переросло в злобный танец. Кровавые лезвия мчались к нему со всех сторон. Он остановился в тот момент, когда Альфред сделал дикий выпад вперед. Его одежда разорвалась, а огромная когтистая лапа пронеслась по воздуху.              Оборотень зарычал, сотня лиц, торчащих из его груди, боков и спины, закричала. Из его горла вырвался безумный вой, и то, что когда-то было Альфредом, бросилось вперед. Его когти окутала густая дымка, бесплотные паучьи лилии вырастали после каждого его шага. Когда он крутанулся, чтобы увернуться, одно из лиц, торчащих из его бока, закричало на Жона. В тот же миг из его ушей потекла струйка крови. Этот жуткий вопль почти заставил его прикусить язык и прекратить песнопение.              — Цветок, что однажды расцвел, навсегда умирает.              Гнетущая тишина воцарилась под багровой луной. Невидимые ветры набирали силу, заставляя нежный туман танцевать под мрачную мелодию. Черно-красная мгла вырвалась из Кроцеа Морс, одновременно с этим капли красного цвета сорвались с плачущей луны. Обиды целого народа присоединились к хору проклятых душ, которые были связаны с ней. Жон застыл в тишине, кристально чистая сосредоточенность, сдобренная жаждой крови и долга, позволяла не замечать, как горит его тело.              Послав всего один взмах руки — и на его врагов набросились призраки, наполненные злобой. Не замечая преград, они проходили сквозь Альфреда и забирали с собой частичку жизненной силы. Гигантский оборотень тем временем завывал, становясь ещё более диким.              — Боже мой, так вот кто ты на самом деле, — с ликованием ответил виконт. Он грациозно кружился между ударами Жона. При каждом взмахе его клинка из ниоткуда вырывалась волна проклятой крови вперемежку со злобными призраками. — Мы все здесь монстры, Викарий. Зачем притворяться другим?              Жон не стал отвечать, а сделал выпад вперед, высоко подняв клинок.