Часть 59

      — Подними, — эти слова прорезали тишину, повисшую над сценой.              Жон бесстрастно смотрел на Бронза. Он с безразличием наблюдал за тем, как в нем пробуждается гнев. Красный след от удара перчаткой на его щеке исчез, сменившись красными и фиолетовыми пятнами, которые залили лицо Бронза.              — Подними. Её, — каждое слово, вылетевшее из его уст, подпитывало ярость в сердце Бронза, отчего парень вскочил с дивана. Слегка приподнятая голова Бронза ещё больше раззадорила Жона. Он выпятил грудь вперед, пока между ними не осталось ни сантиметра.              — А кем ты себя возомнил, а? — прорычал Бронз, тыкая пальцем в его грудь. — Ты весь стрим вел себя как высокомерный козел. Свобода слова, сука. Слышал про такое?              — Да. Вообще-то, слышал, — спокойно ответил Жон, вынув платок из пиджака и вытерев следы слюны, которые Нолан оставил на его костяшках. — Но здесь, в Вейле, у нас есть нечто, называемое общепринятыми нормами поведения. Кажется, в Вакуо об этом не знают. Твои родители должны стыдиться тебя. Не говоря уже о твоих соотечественниках. Рен и Нора, может, и сироты, но даже они более воспитаны, чем этот сукин сын, которого ты называешь товарищем по команде.              — Не смей говорить о моей матери, слышишь?! — прошипел Бронз, резко вытянув руку, схватив его за рубашку и дернув вперед.              Жон не сдвинулся с места, спокойно протянув руку и схватив Бронза за запястье. Он повернул руку и заставил парня отпустить его, если тот не хотел напрягать свою ауру. — Ты лицемер. Почему твоя команда может ругать родителей за то, что их уже нет, а я не могу делать то же самое с тобой?              Каждое слово Жона было пропитано самодовольством, а на его лице застыла ухмылка. Часы, проведенные в чате, насмешки, вопросы, которые задавали ему снова и снова, и едва завуалированные оскорбления. Он сыграл свою роль, он играл по правилам. Зная, что происходит что-то большее, и зная, что «общее благо» требует от них подыгрывать. Даже если это его раздражало. Но даже у святых есть предел, не говоря уже о нем. Он не собирался позволять кому-то называть его брата и сестру «счастливчиками» за то, что они сироты.              — Подними. Её, — Жон сопроводил каждое слово едкой насмешкой и отвращением. Он научился у лучших, как правильно оскорблять человека. — Тебя никогда не вызывали на дуэль? Или ты хочешь, чтобы я повернулся, чтобы ты мог выстрелить мне в затылок?              — Если хочешь, можем пойти сейчас, — мгновенно ответил Бронз, хрустя костяшками пальцев и злобно глядя на Жона.              — Я не вызывал тебя. Я вызываю твою команду, — ответил Жон, делая вид, что не слышит одобрительного бормотания королевы. — Это же элементарная вежливость — сначала обратиться к лидеру, разве нет?              Еще один хлопок раздался на сцене. Жон принял удар прямо в лицо. Он не дрогнул и даже не почувствовал ничего, кроме тупой боли, когда покрытые аурой костяшки ударили его по носу, он только поднял свободную руку, чтобы остановить друзей. Проверив, не идет ли кровь из носа, он проигнорировал опасливый взгляд Бронза. — Правда? Это все? Я позволил тебе ударить меня прямо в лицо без ауры, а ты даже не смог разбить мне нос. Какое разочарование.              Жон был уверен, что услышал откуда-то эхо «вот как это бывает, сука». Отбросив эту мысль, он почувствовал только апатию. Гнев, который он испытывал, исчез вместе с его ожиданиями. «Охотники — в конце концов, такие же люди, как и все».              — Но я остаюсь при своем мнении. Теперь даже больше, чем раньше, — продолжил Жон, тщательно подбирая слова, чтобы задеть как можно глубже. — Как ты мог вырасти в борделе и не понять, что твоя напарница не из-за стеснительности так укутывается, а потому, что ей некомфортно в твоей команде?              — Если Мэй не чувствует себя в безопасности, ей следует поговорить со мной, — мгновенно ответил Бронз, покраснев до ушей.              — Это из-за тебя она не чувствует себя в безопасности, — решительно парировал Жон. Игнорируя то, как Мэй смотрела на него и слегка покачала головой. Не заботясь о том, что её «секрет» раскрыли, он на сегодня с ней закончил. — Вернёмся к дуэли, если ты так труслив, чтобы принять вызов, как насчет преимущества? Моя команда, кроме Пирры, против твоей? В первом матче турнира?              — Что? — воскликнула Пирра сзади него. Её голос звучал так, будто она собиралась протестовать.              — Прости, Пирра, но это не будет бой. Это гонка, кто первым расколет череп Нолана на полу арены, — объяснил Жон, не обращая внимания на ухмылку Норы.              — Хо-хо-хо, я точно расколю череп или два, — радостно напевала Нора, уже полностью воодушевленная.              — Хо-хо-хо, твои друзья будут спать в одной могиле с тобой, — сухо продолжил Рен. В его голосе снова появилась энергия. Его духовность успокоилась после похода в туалет. Она всё ещё бурлила, но уже не угрожала разрушить его самого.              — Но... — попыталась Пирра.              — Да ладно, Пир, будет весело, — перебила её Нора. — Ты ещё успеешь повеселиться. Если хочешь, можешь взять дуэт на себя. Уверена, никто не будет против, если ты захочешь испытать себя. Но это? Это личное.              — Если мы, сироты, можем делать все, что хотим, по словам его товарищей по команде, то я воспользуюсь своей привилегией и сделаю так, чтобы он больше никогда не смог ходить, — решительно добавил Рен, вклинившись в разговор. Его лицо казалось каменным, хотя внутри него бушевали эмоции.              — Ты его хорошо побьешь, да? — крикнул Сан, обменявшись взглядами с Реном и Норой.              — Ты пожалеешь, — ответил Бронз, оттолкнув протянутую руку Жона. — Значит, завтра на арене Бикона? Скажем, в десять утра?              — О-о-о? Не думал, что ты такой пессимист, — ответил Жон с улыбкой. — Ты правда думаешь, что Совет не выжмет из этого все до последней капли? — указав на ближайший экран, Жон даже не взглянул, что там показывали. Он только кивнул себе, когда цвет быстро сошел с щек Бронза. Тот громко сглотнул.              Глубоко вздохнув, Бронз повернулся обратно и уставился ему в глаза. Собравшись с духом, он бросил на него жесткий взгляд. — Ты проиграешь так, что будет даже не смешно. Интересно, что скажут фанаты Пирры, когда узнают, что она не будет участвовать в турнире, потому что её капитан полный придурок и более высокомерный, чем павлин.              — И это всё? Разве Вакуо не славится своими проклятиями? Это лучшее, на что ты способен? — насмешливо спросил Жон, не в силах даже улыбнуться, хотя на щеках Бронза снова появились красные и фиолетовые пятна. Он испытывал только жалость — Мэй не заслуживала такой команды. Он, может, и не разговаривал с девушкой, но никто не заслуживает того, чтобы чувствовать себя некомфортно рядом со своими товарищами по команде. То, что Бронз этого не заметил или подсознательно проигнорировал, говорило о нем больше, чем что-либо другое. «Усугубляет ситуацию то, что он даже не понимает, как плохо на него отразилось то, что он ничего не сделал, пока Нолан болтал без умолку».              Повернувшись, он вернулся к своей команде и сел на диван. Жон бросил любопытный взгляд на экран и увидел водопад комментариев, призывающих их просто сразиться сейчас же. Ему даже не нужно было думать, чтобы понять, что завтра по всему городу будут висеть большие баннеры его команды и Бронза. Это даст людям что-то, чего они будут ждать вместе с турниром. «Не говоря уже о дополнительном ажиотаже, который будет вокруг турнира», — подумал Жон, когда Вайолет вскочила ему на колени. Рассеянно доставая расческу, она начала аккуратно расчесывать его волосы.              — Язык проглотил? Не скажешь ничего? — дразнил Рой с дивана слева от него.              — Нет. Мне нечего сказать. Мы будем сражаться, мы победим, и все сироты в мире почувствуют справедливость, увидев, как тебя унижают перед десятками тысяч людей. — терпеливо объяснил Жон, как будто читая лекцию ребенку. — Зачем мне оскорблять тебя, когда твой товарищ по команде лучше меня умеет оскорблять всю твою команду?              Достав из жилета нюхательную соль, он бросил её Рою. — Вот соль, мы же не хотим, чтобы «принцесса» проспала весь стрим, правда? — добавил Жон с улыбкой.              — И кто в этом виноват? — прорычал Бронз, бросая на него гневный взгляд. Следом он взглянул на Роя. Парень кивнул в ответ, открутил крышку и поднес соль к носу Нолана.              — Ну, если бы Жон не познакомил свой кулак с его лицом. Он бы закончил с моей ногой так глубоко в заднице, что я бы носил крокодиловые штаны, — вмешался Сан, гневно глядя на Нолана, пока его товарищи по команде пододвигались ближе к нему. Они были готовы заслонить его телами, если он попытается что-нибудь выкинуть. Его хвост тем временем извивался, как змея, а глаза не отрывались от Нолана.              — Кхм, почему у тебя глаза желтые? — спросил Флинт, радуясь, что напряжение спало и не переросло в драку. Словив соль, прежде чем она попала ему в голову, Жон проигнорировал гневный взгляд Бронза.              — Кто сказал, что Вайолет — это мое единственное проявление? — ответил Жон своей проверенной ложью. Кивнув себе, Лиза заставила себя не выплюнуть воду, вместо этого сильно закашлявшись, когда то, что было у неё во рту, попало не в то горло.              — Проявление? — спросила Лиза, пытаясь взять себя в руки.              — Ага, — вставила Нора с улыбкой. — Мы с Пиррой тогда только проснулись, на мгновение отвлеклись, моргнули, и вдруг она появилась. Полностью одетая и с пистолетом, направленным на наши головы.              Вайолет покраснела на его коленях, когда все внезапно повернулись и уставились на нее. Нора не обращала на нее внимания и продолжала с улыбкой. — Она даже выстрелила! — воскликнула Нора, сияя от гордости. — У нее даже аура и все такое.              —Как? — спросила Лиза. Она хотела знать, но была сбита с толку.              — Ну, некоторые из нас, Арков, настолько плодовиты, что можем зачать целые футбольные команды. А остальные из нас даже размножаются бесполым путем, — спокойно объяснил Жон, уверенно кивая. Увидев ошеломленные выражения на лицах всех присутствующих, он продолжил с ухмылкой. — Не нужно убивать своих врагов, когда можно поручить эту работу своим сыновьям или внукам. Нужно просто наклонить чашу весов в их пользу и убедиться, что род не будет прерван.              — Эй, эй! Можно хотя бы минуту обойтись без этого сумасшедшего, который все портит? — раздраженно крикнул Флинт. Он откинулся на спинку сиденья и уставился на потолок с такой злобой, что её хватило бы, чтобы разбудить пару чудовищ в Ярнаме.              — Я возмущен таким высказыванием, — ответил Жон, закатив глаза.              — Да! — воскликнула Нора в поддержку.              — Боже. И он всегда такой? — спросила Неон глядя на Пирру с сочувствием.              — О, нет, честно говоря, это довольно легкая штука, — ответила Пирра с натянутой улыбкой. Когда она пробормотала «легкая штука», её взгляд разительно изменился. Она безучастно смотрела в пустоту перед собой, пока не вздрогнула и не натянула на лицо улыбку. — Это легкая штука. Пусть это будет легкая штука. Мы веселимся.              — Ты… в порядке? — осторожно спросила Неон. В её глазах светилась тревога, когда она смотрела на Пирру.              — Ладно, может, я совсем немного соврал, — Жон закатил глаза. Он взял расческу у Вайолет и начал заплетать ей волосы. — Немножко приукрасил правду. Но это звучит более вежливо, чем сказать, что она — аспект моего проявления. Если вам трудно это понять, представьте, что мое проявление похоже на проявление семьи Шни. Но вместо временных проявлений, мои — постоянны. Если они умрут, они исчезнут. Я не могу «воссоздать» Вайолет, как, скажем, специалист Шни может воссоздать Урсу.              — Но, — продолжил Жон, не дав никому перебить его. Вайолет подняла свою ауру, и она засияла мягким золотым светом, как первые лучи зари. Следом уже он поднял свою руку, и на ней появился сумеречный золотой свет. — У нее есть своя аура, своя душа, свои мысли, симпатии, антипатии, причуды и недостатки. Это делает её такой же живой, как я и вы. Конечно, она не может слишком далеко от меня уходить, даже если у меня есть способы обойти «правило». Однако Вайолет настолько живая, настолько человечна, что мне трудно видеть в ней кого-то, кроме члена моей семьи. По сравнению, скажем, с более прагматичным подходом специалиста Шни к призывам в бою.              — Так твое проявление буквально вытаскивает детей, чтобы они сражались за тебя или вместе с тобой? — вставил Бронз с усмешкой.              — Это один из аспектов, — поправил Жон, закатив глаза. — Но честно говоря, если бы я хотел использовать свое проявление, чтобы вытаскивать детей-солдат, как какой-нибудь военачальник из Вакуо, я знаю, что директор и его заместитель посадили бы меня за решетку, быстрее, чем я успел бы сказать «революция».              — Вы правы, — голос профессора Гудвитч прогремел из динамиков. — Хотя мы, сотрудники академии, верим в характер мистера Арка и знаем, что он никогда не сделает ничего, чтобы причинить вред Вайолет. Мы также готовы вмешаться в любой момент, если что-то произойдет. Если мистер Арк, его команда или любой другой наш студент тронут хотя бы волос на её голове... Мы примем все меры, которые будут в наших силах. Бикон не допустит, чтобы кто-то причинял вред детям. Неважно, является ли она «проявлением» или мистер Арк создал её бесполым способом. У таких людей нет будущего в Биконе, и даже если они просто подростки, Бикон позаботится о том, чтобы у них не было будущего и за пределами его стен.              — Это звучит как самое запутанное и излишне сложное проявление в истории проявлений, — воскликнул Нептун. — А вдруг она одержима душой убитого ребенка старой вейловской эпохи?              — Основываясь на нашей дружбе, я сделаю вид, что не слышал этого. Но я также знаю, что ты спишь на второй кровати слева в комнате четыре-ноль-два, — ответил Жон с безразличной улыбкой и в то же время окутывая Вайолет своей духовностью, чтобы ни одна из юных королев не смогла овладеть ею и наброситься на Нептун. — Делай с этим, что хочешь. Спи крепко.              — И что это значит? — воскликнул Нептун, наполовину в шоке, наполовину в изумлении. — Я вообще проснусь? Что ты имеешь в виду под «спи крепко»?              — Мистер Арк, я, возможно, закрыла глаза, когда вы бросили вызов команде «BRNZ», но только из-за явного отсутствия приличий у мистера Порфиро. Однако фестиваль Вайтела символизирует единство и товарищество. Пожалуйста, не угрожайте другим командам, — голос профессора Гудвитч снова прозвучал из динамиков.              — Это не было угрозой, — пояснил Жон, снова закатив глаза. — Я просто делился информацией со своим хорошим другом. И даже если бы он что-то сделал, я бы не стал угрожать своему приятелю. Мы друзья. Если бы я хотел кому-то угрожать, у меня есть другие способы. Я просто информирую его, что с теми, кто вступает в драку с Вайолет, происходят странные вещи. Правда, Рен?              — Ты прав, — ответил Рен, как всегда послушно поддерживая его. — Если я правильно помню, с командой «Кардинал» и вправду произошло что-то странное. Кажется, они вернулись и обнаружили под своими подушками отрезанные головы птиц, в честь которых были названы, — причмокнув губами, он позволил ироничной улыбке расплыться на лице. — Они пытались свалить вину на нас. Но как мы могли это сделать, если были с ними весь день?              — Я скоро умру, — пробормотал Нептун, падая на диван и безучастно глядя на потолок сцены. — Умру девственником. И все потому, что Вайолет —принцесса главы мафии.              — Мистер Арк, вы и ваша команда будете отбывать наказание под моим надзором в течение выходных. Что я говорила об угрозах нашим союзникам? — голос профессора Гудвитч трещал от раздражения. — Кстати, как только мы выясним, как ваша команда устроила все это, все вы будете отбывать наказание в течение двух месяцев. Как минимум, — начала она, но её голос оборвался.              — Но мы ничего не делали, — мгновенно ответил Жон, на мгновение впав в старые привычки.              — Да! У нас есть алиби! — радостно воскликнула Нора. — И оно железное!              — Вот теперь я точно верю, что ты, Арк, не глава какой-то мафии, — усмехнулся Кобальт. Он широко улыбался, хотя его взгляд изменился. В его глазах промелькнули осторожность и страх, слегка ослабив его уверенность.              — Да, да. Но может продолжим? — спросил Жон, закатив глаза. — Пока моя команда и я не оказались в карцере, пока не поседеют наши волосы?              /-/              «Ха! Нео, скоро у тебя появится конкурентка», — усмехнулся Роман, чувствуя удовольствие и злорадство. Каждый раз, когда на экране появлялся этот парень, его сломанный нос болезненно пульсировал. По сравнению с ними двумя, он бы выбрал Красную в любой день месяца. Она была так же предсказуема, как и наивна. То есть, крайне предсказуема.              Защищать Красную было для него милосердием, она была хорошей девочкой, хотя и немного заблудшей, и опрометчивой. Роман, может, и был мошенником, вором и подлецом. Но у него были свои принципы. Мир был грязным местом, жестоким, более жестоким, чем имел право быть. А бесчувственность людей и фавнов только усугубляла ситуацию. Поезд должен был разбиться, он выбрался бы, а Красная погибла бы.              «Может, убить её в результате террористического акта — это не совсем морально. Но я не знаю, что «Клык» делает с заключенными, и я предпочитаю не узнавать», — мысленно отметил Роман. Он поднял руку, чтобы почесать нос, но цепи зазвенели. Его скованные руки не сдвинулись ни на миллиметр. — Чем кормят детей в наши дни? — фыркнул он в раздражении. «Папа Красной кормил её кокаином, когда она была маленькой? Она такая же нервная, как Нео — нестабильная. Не то чтобы я хотел начинать говорить про мистера «Эй, этого поезда здесь не должно быть. Давайте его захватим». Какая отличная идея. Потому что, конечно, он может видеть сквозь иллюзии и конечно он может телепортировать своего убийцу-ребенка к себе. Ты можешь обмануть зрителей, Арк. Но меня ты не обманешь. Этот ребенок убил семерых террористов, даже не моргнув глазом. Не думаю, что я когда-либо видел Нео такой гордой за то, что сделал кто-то другой».              Два громких удара раздались по его «камере содержания». «Конечно, Атлас слишком совершенен, чтобы иметь камеры содержания», — проворчал Роман, когда солдат крикнул на него. Его слова пролетели мимо ушей.              — Да ладно, разве нельзя почесать нос? — хмыкнул Роман. — И вообще-то незаконно содержать кого-то в одиночной камере и при этом приковывать цепями.              — Не в Атласе.              — Но мы не в Атласе, а? Тупой ублюдок! — крикнул Роман, чувствуя, как его язык развязывается и наполняется оскорблениями, которые в обычной жизни он считал недостойными. Он был экстравертом до мозга костей. Наблюдать, как благотворительный стрим генерала превращается в абсолютное дерьмо, было приятно, но было бы ещё лучше, если бы у него был кто-нибудь, с кем можно было бы поболтать.              — Надо найти способ купить этому Арку что-нибудь хорошее, когда отсюда выберусь, — пробормотал Роман себе под нос. — Но сначала сломаю ему нос. Это же просто правила хорошего тона.              — Заткнись там! — крикнул один из охранников снаружи, громко стуча кулаком по двери.              — А ты заставь! — отпарировал Роман. Он думал, не удастся ли ему заставить охранника избить его. «Учитывая, как Арк наехал на Атлас, вызвав их на бой, это лишь вопрос времени, когда Вейл пошлет кого-нибудь проверить, как я тут. Интересно, как это повлияет на общественное мнение, если выяснится, что Атлас жестоко обращается с заключенными. А если нет, то, по крайней мере, это облегчит задачу Огненной суке. Кто знает, в конце концов, хаос — мать всех возможностей. Если я немного поднажму, то, может, найду лазейку, чтобы выбраться из этой чертовой ситуации и выжить».              Он не вчера родился. Вейл хотел его смерти, Атлас хотел, чтобы он сгнил, Огненная сука хотела покончить с ним, а «Клык» жаждал разорвать его на куски. Единственная причина, по которой он «присоединился» к Огненной суке, заключалась в том, что в противном случае он бы сгорел. «Я буду делать то, что умею лучше всего. Лгать, обманывать, воровать и выживать».              Даже если это означало рисковать жизнью, играя в вакуанскую рулетку с шестью патронами в барабане, в которой единственный шанс на выживание — осечка. Он все равно бы тысячу раз и больше крутил барабан и приставлял ствол к голове. Даже если эта крошечная возможность была плодом его воображения, он все равно бы боролся и делал все, что в его силах, чтобы она стала реальностью. К черту весь мир.              — Черт. Мне бы сейчас сигарету-то. — пробормотал Роман, откидываясь на удивительно удобное кресло, к которому он был привязан. Он лишь приподнял бровь, когда открылись двери и вошел солдат. — Не думаю, что ты мне дашь закурить, да?              — Генерал хочет тебя видеть, — безразлично ответил солдат. Он нажал на кнопку у стены, и наручники отскочили. Три винтовки были нацелены на его лицо. Роман спокойно поднял руку и вправил нос на место. Игнорируя резкую боль, он прополоскал горло и выплюнул сгусток соплей и крови.              Встав и слегка потянувшись, Роман с трудом сдержал стон. Приклад винтовки ударил его в живот. От удара из легких вышло весь воздух, и он едва не упал. Несколько дней плохого сна и скудного питания сделали его реакцию более медленной, чем ему хотелось бы. Вытерев слюну, он не смог удержаться от злобной улыбки в адрес своего обидчика. — Бьешь в живот, чтобы удары не были видны. А я-то думал, что Мантл выше такой варварской жестокости.              — Генерал хочет тебя видеть, — безразлично ответил солдат, даже не взглянув на преступника. Он лишь слегка кивнул, когда в его маленькую камеру вошли ещё два солдата и надели на его запястья наручники. Затем все вышли. Двое других солдат вытащили его и заставили идти.              Это был быстрый марш, и менее чем через пять минут Роман оказался в комнате для допросов, с руками прикованными к столу, с синяком под глазом и ухмылкой на лице.              Напевая веселую мелодию, Роман ждал недолго: вскоре вошел генерал. Все остальные солдаты вышли из комнаты, а он вытащил стул и сел напротив Романа.              — О-о-о сам генерал Мантла? Ради такого старого человека, как я? Я польщён, — сарказм срывался с его языка, когда он ухмылялся.              — Атласа, — строго поправил его Айронвуд, не выдав ни малейшей эмоции.              — Нет, попробуй ещё раз, шеф, — Роман тут же ответил грубой улыбкой. — Нельзя просто взять и сделать «революцию», покрасить свой «высокий» район в новый цвет и сменить название. Когда первое, что ты делаешь, — это возвращаешь к власти тех же людей. Это то же самое, что если бы я накрасил себя автозагаром и стал называть себя Раманом. Ты понимаешь, как глупо это звучит? Единственное, чего добилась твоя «революция», — это сделала экономический разрыв видимым. Буквально. Это самый большой провал в современной истории! А ты ходишь и твердишь, будто это какой-то божий дар миру.              — Твоя подруга заговорила, Роман, — с полной серьезностью заявил Айронвуд.              Роман уставился на Айронвуда, не веря в дерзость человека перед ним, а затем разразился смехом. Он не перестал смеяться даже тогда, когда генерал ударил ладонями по хлипкому столу и встал. — Это не смешно, Роман. Мы знаем, что ты пешка. Причем отброшенная.              — Нео немая, — прохрипел Роман сквозь приступы смеха. — Я знаю, что допрос без пистолета у виска — это не для Мантла, но да ладно тебе. Можно было бы хоть немного постараться.              — Мы знаем, что она в Биконе, выдавая себя за студентку, — продолжил Айронвуд без выражения, его стальные глаза не выдавали ни малейшей эмоции. — Тебе не обязательно оставаться пешкой...              — Я семерка червей, — прервал его Роман, не давая удивлению проступить в голосе. Вместо этого он ухмыльнулся, глядя на генерала. — Ты можешь использовать все шахматные метафоры, какие хочешь. Это не изменит того факта, что мы играем в покер.              — Мы готовы предложить тебе и твоей подруге сделку, — продолжил Айронвуд. Только легкое подергивание брови свидетельствовало о том, что его слова возымели желаемый эффект.              — Боюсь, я не могу согласиться, каким бы выгодным ни было твое предложение, — Роман небрежно пожал плечами. — Я предпочитаю быть семеркой червей, чем парой тузов и восьмерок, которые у тебя на руках. По-моему, между нами, тебе лучше сдаться.              Роман ухмыльнулся, когда Айронвуд встал и позвал двух солдат, чтобы те отвели его обратно в камеру. — Прости, шеф, теперь меня может спасти только осечка. В конце концов, мы играем по уличным правилам. А бита уже летит мне в затылок.              /-/              — Ты испугался? — спросила ведущая, которая выглядела не так красиво и собранно, как обычно.              — Да. Но не за себя, — мгновенно ответил его герой. Робин заставил себя сесть ровнее, как вдруг его охватили сомнения и горе. Когда он пошевелил правой рукой, его пронзило знакомое и неприятное ощущение, но ничего не произошло. Ощущение не прошло, даже когда он оттолкнулся от кровати и наклонился вправо. Паника, охватившая его, когда он почувствовал, что падает, улеглась только тогда, когда он вытянул правую руку и ухватился за раму кровати. Он успокоился, и непрерывный писк прекратился.              — Давай, я тебе помогу, — сказала мать, помогая ему сесть как следует. В её глазах навернулись слезы, когда она посмотрела на него. Робин не отстранился от её рук, как, возможно, сделал бы до «того» дня. Ему было семь лет, он был большим мальчиком, ему не нужно было, чтобы мама его нянчила.              Ему было семь лет, у него не было левой ноги и правой руки, и он всем сердцем знал, что единственная причина, по которой он остался жив, — это его отец. Который почувствовал, что что-то не так, и прижал его к себе.              Робин яростно моргнул, чтобы сдержать слезы, наворачивавшиеся на глаза, когда он думал о своем отце. Он всегда был холодным. Хотел играть в футбол, когда ему хотелось играть в игры. Но он не колебался.              — Это связано с одним из тех моментов, о которых никогда не говорят в кругу охотников и который трудно описать словами. У каждого охотника это по-своему, — спокойно продолжил светловолосый парень, пока его глаза переливались, меняя цвет с голубого на желтый. — Когда я увидел поезд на путях, я действовал, не задумываясь. Не заботясь о том, какое горе может причинить мой безрассудный поступок моей семье. Я знал, что произойдет, если поезд проедет. Особенно с учетом терактов в городе. И я испугался. Испугался того, сколько детей останутся без матерей, без отцов, без детей или будут забыты. Поэтому я действовал.              — Что ты тогда чувствовал? — мягко спросила ведущая, в её глазах мелькнула нежность. — Ты понимал, что они могут ответить смертельной силой?              — Знаете, это может прозвучать банально, но я не боюсь смерти, — его герой ответил с мягкой искренней улыбкой на губах. Робин понял, что он говорит эти слова от всего сердца. — С того момента, как я взял в руки меч, я знал, что есть очень реальная вероятность, что я не доживу до старости. И я смирился с этим. Я не против умереть в забвении, даже если это означает, что я спас хотя бы одного человека. Так что, хотя я и испытывал страх, он был не за себя. Он боялся за всех тех тысяч людей на площади. За всех тех, кто был бы убит одним актом ненависти. Поэтому я действовал. Я не получаю удовольствия от убийств, но между мной и главным вагоном стояли семнадцать террористов. И семнадцать террористов погибли.              — Ты не умрешь один, Жон, — сказал с абсолютной уверенностью сидевший рядом с ним парень.              — Да! Для команды «JNPR» есть только одна дорога: жизнь или смерть! — крикнула девушка с оранжевыми волосами сбоку. Робин протянул оставшуюся руку, чтобы сжать руку матери. Он мечтал обрести хотя бы частичку такой уверенности, чтобы смыть печаль, которая наполняла глаза матери, когда она смотрела на него.              — Ты так легко от нас не отделаешься, Жон, — тихо произнесла Пирра, и в её глазах промелькнула решимость, когда она посмотрела на команду.              Его герой фыркнул и закатил глаза, улыбаясь. Впервые за все время стрима он выглядел таким человечным. Даже с девочкой, которая едва ли была старше его и постоянно забиралась к нему на колени, его герой всегда выглядел «выше жизни».              По крайней мере, Робину всегда так казалось. В нем было что-то такое. Другие парни выглядели грозными, но несерьезными. Им не хватало мужества, решимости. Даже Сэйдж, пожалуй, самый крупный человек на стриме, казался маленьким рядом с его героем. Хотя он был физически больше и мускулистее, ему не хватало того присутствия, которое было у его героя. Меч на его спине был, может, выше Робина, но он больше походил на кусок стали, чем на что-то другое. Его герой просто казался «выше самой жизни».              Даже в такой обыденной обстановке, как благотворительный стрим, он привлекал к себе внимание так, как никто другой.              — Да, да. — его герой улыбнулся и закатил глаза. — Я понимаю. Я тоже вас люблю. Я не самоубийца. Я не говорю, что брошусь с обрыва или что-то в этом роде.              — Но ты бросишься в опасность без раздумий, если это поможет спасти кого-то.              — Я думал, ты меня уже знаешь, Рен. — его герой усмехнулся и закатил глаза. — Но ты не ошибаешься. На поле боя колебания означают поражение. Нерешительность убивает. Мы бы не сидели здесь и не разговаривали, если бы пропустили поезд. И не разговаривали бы, если бы прыгнули в поезд позже. В такие моменты будущее решается мгновениями...              — Это самая банальная фраза, которую я слышал за долгое время, — насмешливо произнес один из парней рядом.              — Согласен, это может прозвучать банально. Но позволь мне спросить тебя, Флинт. Сколько людей спас этот момент? Сколько людей погибло бы, если бы я не добрался до рычагов управления локомотивом? Или если бы поезд врезался в вагоны с пассажирами? — мгновенно парировал его герой. — Да, Роман мог перерезать тросы аварийного тормоза. Но это было после того, как поезд уже снизил скорость. «Прорыв» мог быть хуже, возможно, был бы хуже, а может, даже должен был быть хуже.              Робин сидел завороженный, пока его мать наклонилась и поцеловала его в лоб. В его груди закипела смесь решимости, желания, сильного стремления и целеустремленности, и он сжал оставшуюся руку в кулак так, что костяшки побелели.              — Мама. Я смогу стать охотником? — невинно спросил Робин, на мгновение моргнув. Он не узнавал собственного голоса. Он был грубым, хриплым и резким. Нахмурившись, он поднял руку к шее. После чего провел пальцами по повязкам и швам. На полсекунды он задрожал, вспомнив, как задыхался от собственной крови.              — Ты… как думаешь, я смогу быть таким же храбрым, как он? — спросил он, и голос его прервался. — Я… я смогу спасти других, прежде чем они окажутся в таком же положении, как я?              — О, мой храбрый малыш. Мой храбрый сынок, — прошептала мать, нежно обнимая его и прижимая к своей груди. Капли слез падали на его голову, стекая по недавно выбритой коже.              Слезы наполнили глаза Робина, когда он уставился на телевизор, как на единственную надежду на спасение. Он не мог выразить словами то, что испытывал в глубине души. «Это не то, что я хотел услышать, мама»              /-/              Процессия с факелами была чем-то особенным. Жон не мог подобрать слов, чтобы описать её. Это было грандиозно, море людей, протянувшихся по всему городу с высоко поднятыми факелами. Но было тихо. Никто не говорил громче шепота. А те, кто все же говорил, были быстро усмирены и натыкались на гневные взгляды. Единственные звуки, раздающиеся в Вейле, были шаги тысяч людей, треск факелов и тихий плач.              Идя рядом со своей командой, одним из тысяч в море людей, Жон позволял своему взгляду скользить по лицам. По знакомым и незнакомым. Он увидел Руби и девочек в толпе, улыбнулся и слегка кивнул, когда их взгляды встретились. Притворяясь, что не видит ненависти к себе, бурлящей внутри его друзей. Чувство, которое разделяли все. Тлеющее внутри Янг, бурлящее внутри Руби, душащее Блейк и замораживающее Вайсс.              Он хотел подойти к ним и сказать что-нибудь, но не знал, что. Не тогда, когда сам не понимал, что чувствует. И не знал, о чем скорбит. Может, о судьбе Альфреда, или смерти виконта, а может о конце Кейнхерста, многочисленные трагедии, свидетелем которых был замок, юные королевы, парящие рядом с ним, младенцы, принесенные в жертву, не успев появиться на свет. Или, может быть, он оплакивал какую-то неотъемлемую часть себя, которая умерла в замке. Потому что, независимо от того, что он чувствовал, слезы не текли. Ни вода, ни серебро не блестели в его глазах. Вместо этого он испытывал все чувства одновременно, не имея возможности выразить их.              Он стоял и смотрел на людей, чувствуя все и ничего одновременно. Он давно перестал считать знакомые лица, которые замечал в толпе. Даже если бы он знал точное число, он бы не стал об этом думать. Порт и Ублек шли бок о бок со студентами и другими преподавателями. Генерал шел рядом с директором в сопровождении своих солдат и других высокопоставленных советников, служивших под его началом.              Жон не знал, было ли это проявлением пиара или искренним желанием, но ему было все равно. Не тогда, когда все, что он видел, были различные оттенки черного, казавшиеся бесконечными. Он не знал, что хуже: чувствовать все сразу или видеть боль и горе, которые охватили все королевство. Честно говоря, это было чудом, что Гримм не материализовались из воздуха. Миазмы ласкали его кожу, их вкус проникал в рот, когда он дышал. Он чувствовал, как королева, заключенная в его клинке, наслаждалась этим. Видел, как юные королевы были не в силах ничего сделать, кроме как рыдать от чужого горя.              На автопилоте он перенес часть ауры в свой медальон. Цепи вокруг его клинка двигались сами по себе и обертывались вокруг самого клинка все плотнее. Он не знал, как миазмы влияют на Кроцеа Морс, но с королевой, заключенной внутри, он не хотел рисковать. Даже если она не могла поглощать миазмы, чтобы усилить себя, он не хотел рисковать.              Никто не заметил, никто, казалось, не обращал внимания, все были поглощены своим горем. Рен казался постоянно погруженным в свои мысли, его взгляд блуждал по пустым местам, где ничего не было. Обычный задор Норы давно покинул её. Что-то глубокое и печальное проникало в её душу, когда она смотрела на букет в своих руках. Вайолет молча смотрела вокруг, сидя на его спине, и колебалась между бодрствованием и сном. Длинный день без сна и перерывов сказался на ней. Пирра шла одна в своем собственном мире, слезы наполняли её глаза, пока она смотрела на картину, которую никто не мог увидеть.              Когда его взгляд скользнул в сторону, он заметил что-то необычное. Адское пламя темно-багрового цвета пылало на фоне мрачных и угрюмых душ. И это пламя постоянно росло. Казалось, оно пожирало само себя, становясь все больше и яростнее. Печаль и трагедия не могли его погасить. Они только ещё больше разжигали его.              — Рен, подержи Вайолет, пожалуйста. Мне кажется, я что-то увидел, — прошептал Жон, осторожно передавая Вайолет Рену. Он не взглянул на своего друга, а просто проталкивался вперед сквозь толпу. Он знал, что не может позволить ему раствориться в толпе. Его сердце кричало ему, что этот человек важен. Это крик подталкивал его вперед, и он быстро пробирался сквозь толпу. Он двигался с такой грацией, о которой не подозревал, что способен на такое. Он шел быстрее, проталкиваясь мимо мужчин, женщин и детей, которые скорбели, не вырывая их из их горя.              Преследуя единственное пламя, он впервые был благодарен за свое «видение», которое превратилось из редкого дара в проклятие. В его глазах люди были больше цветами и формами, духами и эмоциями, связями и душами, смешавшимися в одно целое. Ему было больно, когда он не мог видеть улыбку Вайолет в дни, когда его «видение» было слишком сильным, даже если искренняя радость в её душе была настолько прекрасна, что её невозможно было описать словами. Но сейчас он чувствовал, что он и его видение были на одной волне. В море мрака адский огонь выделялся, как маяк в ночи.              Взмахнув запястьем, он вытащил из рукава отравленный нож.              — Не думал, что увижу тебя здесь, друг, — прошептал Жон, положив руку ему на плечо и приставив лезвие к его горлу, как раз в тот момент, когда другой нож вонзился уже ему в живот. На мгновение их взгляды встретились, и его «виденье» на секунду помутилось, позволяя ему увидеть, кого он преследовал.              Повязка на глазах хоть и закрывала его лицо, но для него все выглядело иначе. Глаза могут быть зеркалом души, но когда все, что ты видишь, — это душа, это мало что значит. Перед его глазами мелькнули красные и черные пряди волос, а затем «виденье» снова прояснилось.              — Ты тоже кого-то потерял? — спросил он, прижимая метательный нож к шее Адама. Он не чувствовал ни малейшего ослабления своей ауры, хотя мужчина прижимал нож все сильнее. Но Жон не знал, что ему сейчас делать. Несмотря на агрессию, он знал, что, по крайней мере пока, оба будут вести себя цивилизованно.              — Да. Гарнета, Эш, Блейна и Купера, это лишь некоторые из них, — ответил Адам ровным голосом, в котором с трудом сдерживал гнев. — Если я правильно помню, они погибли от твоей руки. Но, судя по тому, как ты хвастался этим всего несколько часов назад, я удивлен, что тебе есть до этого дело.              — Мне есть дело. И именно потому, что мне есть дело, мы сейчас разговариваем, ведь так? — пробормотал Жон. — Они были хорошими людьми. Добрыми. Они не должны были умирать так.              — Не должны были, — кивнул Адам, сдвинув руку с его плеча. — Но, похоже, насилие — единственное, что интересует власть имущих. Когда мы мирно протестовали, они бросали в нас камни. Переход от камней к пулям был неизбежен. Неважно, что мы подтолкнули эту перемену, если она все равно произошла бы.              — Такого не должно было происходить. Когда мы провели эту черту в грязи? Фавны, люди, почему мы сражаемся друг с другом, когда Гримм — наш главный враг? — пробормотал Жон. Он задавался вопросом, почему он догнал Адама.              — Идеалист, — презрительно усмехнулся Адам.              — Я реалист, — без раздумий ответил Жон. — Особенно когда они — единственные существа на этой заброшенной планете, способные размножаться в геометрической прогрессии. Если сложатся подходящие обстоятельства.              — Возможно, — продолжил Адам, бросая на него косой взгляд. Вскоре нож, сражавшийся с его аурой, исчез. — К сожалению, когда дело доходит до выбора между моим народом и миром, я всегда выберу свой народ. Что бы ты ни говорил, дело правое. Даже если я умру, я знаю, что кто-то подхватит факел. Может, не сегодня и не в следующем году. Но придет время, когда мы, фавны, будем уважаемы как люди. И нас больше не будут считать зверьми.              — Вы не звери, — мгновенно парировал Жон, обидевшись на это слово. — Вы не должны бороться за уважение, которое должно быть вашим по праву.              — Ты хороший человек, Арк, — мягко ответил Адам. На этот раз его голос звучал искренне, хотя и хрипло, как наждачная бумага. — Я был бы горд назвать тебя товарищем. Жаль.              — Да… Очень жаль, из тебя вышел бы отличный охотник, — тихо прошептал Жон.              — Боюсь, что эта мечта умерла во мне, когда сотый набег Гримм напал на мой дом. Но ни один охотник или команда никогда не откликались на наши вызовы. Даже когда я точно знал, что вождь обещал хорошее и справедливое вознаграждение. Почему? — голос Адама был тихим, едва слышным. Но из каждого слова капал яростный гнев. Проблески внутреннего ада вырывались наружу.              Жон не ответил, зная, что его слова не изменят фактов.              — Оставь меня в покое, Арк. Иди домой, позаботься о ребенке, сложи оружие, и я клянусь, что тебе не будет причинено никакого вреда. Миру не нужно терять ещё больше хороших людей. Особенно когда их и так мало, — хмыкнул Адам после минутного молчания.              — Я не могу, — ответил Жон, глубоко вздохнув. Он поднял глаза, когда капля дождя упала ему на щеку. — Хотя я не могу сказать, что очень забочусь о всех жителях Вейла, я буду защищать их от вреда единственным способом, который знаю. Даже если это означает, что мы скрестим мечи.              — Тогда ты умрешь молодым, — пообещал Адам.              — А ты умрешь мучеником, — парировал Жон.              — Лучше умру мучеником, чем жить с тем, что отравило твою душу, — мгновенно ответил Адам. — А теперь оставь меня с моим горем. В следующий раз, когда мы встретимся, я не буду приветствовать тебя словами.              Жон ничего не сказал, когда Адам ушел, исчезнув в толпе проходящих мимо людей. — Ты что-то забыл, — крикнул Жон, достаточно громко, чтобы Адам услышал его, прежде чем он полностью скрылся из виду. В его другой руке, в свете нескольких факелов, блестел удивительно хорошо сделанный дистанционный детонатор.              На мгновение Адам почувствовал удивление, но затем интенсивность пламени резко возросла. Он опустил руки к оружию и крепко сжал рукоять. Но удар не последовал. Через секунду он понял, почему. Кто-то крепко схватил его за плечо и заставил повернуться. Генерал гневно смотрел на него, а рядом с ним директор и его команда бросали на него разные взгляды.              — Можем мы обсудить это завтра утром за чашкой кофе? Может, с закусками? Или мы будем сидеть здесь всю ночь? — спросил Жон, пытаясь отшутиться, чтобы разрядить обстановку. Он опустил плечи и вздохнул, уже зная ответ, просто глядя в глаза генералу.