Часть 60

      Герман проснулся от тихого шепота. Моргнув, чтобы прогнать слезы, он протер глаза. На мгновение он задался вопросом, не был ли он настолько погружен в старые грезы, что старые друзья и тоска по прошлому последовали за ним в мир яви. Тяжело дыша, он глубоко вздохнул, чтобы прогнать последние остатки сна. Он хотел избавиться от этих болезненных воспоминаний. Но тихий шепот вернулся, а за ним послышались знакомые шаги позади.              — Пойдем, отец, — тихо прошептала Кукла, подходя к его инвалидному креслу. Она осторожно взялась за ручки и покатила его прочь из его маленького сада.              — О-о-о? По какому поводу? Ты никогда так меня не называла, — проворчал Герман, отгоняя от себя то, что он чувствовал внутри. Знакомое чувство отвращения и ненависти к себе никогда не покидало его, когда она была рядом. Постоянное напоминание о его собственной низости и о том, до чего довело его безумие. Даже если её глаза всегда были полны любви, её взгляд постоянно казался ему острым, как нож.              — Я... не знаю, — тихо прошептала Кукла. Впервые с момента своего создания Герман услышал, как её голос слегка дрогнул. — Я смотрю на Доброго Охотника и Надежду Завтрашнего Дня, на их общение, и чувствую зависть. Это... это как будто черви грызут меня изнутри. Даже когда я не должна чувствовать зависти, когда я должна радоваться за то, что у них есть, я не могу сдержать отвратительное чувство, поднимающееся из глубины души. Я даже не знала, что можно испытывать что-то настолько отвратительное. Но всякий раз, когда я смотрю на них, помимо зависти, я чувствую тоску. Тоску по чему-то, чего я никогда не знала. Я знаю, что никогда не смогу быть той, для которой ты меня создал, созданной по её образу и подобию.              — Я знаю, — тихо ответил Герман. — Я знаю, — он тяжело вздохнул. Не в силах оглянуться на свой величайший позор. Рожденный из безумия и одержимости тем, что когда-то было. Фантазия, в которую он верил, как в реальность.              — Но... ты мой отец. И я очень люблю тебя.              — Потому что я создал тебя, — ответил Герман, и в его голосе прозвучали вина и страсть. — Потому что я создал тебя…              — Может, это и так, но это не делает мои чувства к тебе менее искренними, — тихо прошептала Кукла. — Могу я называть тебя отцом? Хотя бы...              — Всегда, — мягко прервал её Герман, слегка кашляя, так как его голос стал хриплым. — Всегда, — повторил он, как самую тихую молитву. Он почувствовал эмоции, которые никогда не испытывал, пробивающиеся сквозь постоянную апатию и ненависть к себе. Они были хрупкими, быстро задушенными постоянным смятением, бушевавшим внутри. Но на мгновение груз вины на его плечах исчез. Цвета вернулись в сон, прежде чем все снова стало серым.              — Спасибо, отец, — мягко ответила Кукла, вложив в это слово больше эмоций, чем он когда-либо мог себе представить, и это слово было настолько тяжелым, что он едва не задохнулся. — Но давай не будем заставлять гостей ждать.              Гравий хрустел под колесами инвалидной коляски, когда Кукла осторожно везла его к «входу» в Сон. Гравийная дорожка вела во все стороны и никуда, окруженная высокими каменными заборами, удерживающими извилистые деревья от дороги. Перед коваными вратами стоял его ученик, окруженный двенадцатью девочками в великолепных платьях. Каждая из них была экстравагантнее другой. Однако между ними были некоторые тревожные сходства. Кровь стекала с клейма на их лбах, и платья всех были пропитаны кровью в одном и том же месте.              Они стояли босиком на гравийной дорожке, нервно переговариваясь между собой и бросая любопытные взгляды. Однако все их взоры постоянно возвращались к Жону, нервно засыпая его шепотом, полным вопросов, и требований. Вайолет обняла его за талию, глядя на других девочек с гневным выражением лица, словно готовая разрыдаться. Некоторые из них были едва ли старше её, примерно одного возраста с Авророй, как он предположил, а самые старшие выглядели ровесницами Жона.              — Что ты наделал, парень? — устало вздохнул Герман, потирая лоб, глядя на происходящее перед ним. Тихий шепот мгновенно затих. Девушки насторожились, а младшие быстро спрятались за Жоном.              — Ничего, — вздохнул Жон, закатив глаза и начав идти вперед. Девочки потянулись за ним, как утята, старшая — прямо за ним, а младшая — замыкала колонну. — Я хочу, чтобы ты знал, что я ничего не сделал. Я пошел спать. Я даже не знал, что они могут последовать за мной сюда. Я так же удивлен, как и ты.              — А сюда это где? — спросила старшая из девушек, бросая на него и Куклу пристальный взгляд. Её голос был полон высокомерной надменности. Хотя она сказала это в виде вопроса, это прозвучало как едва завуалированное требование. Кукла тихонько усмехнулась, повернув инвалидное кресло и подошла к юноше, и вскоре они вместе направились обратно в мастерскую.              — «Перекресток». Место, где сны и мир бодрствования переплетаются. Где реальность и иллюзия — лишь вопрос точки зрения. Наверное, есть и другие способы описать это, но ты поняла суть, — терпеливо объяснил Жон. В его голосе слышалась сильная усталость. — Вот почему вы материальны. В реальном мире вы, возможно, призраки. Но здесь? Правила мира здесь больше похожи на рекомендации.              — Спасибо, теперь я понимаю, где мы находимся. Но почему? Можешь объяснить подробнее? — снова спросила девушка, но её грубо прервала Вайолет.              — Так ты можешь говорить! — прошипела она, гневно глядя на неё. — Если ты могла говорить все это время, зачем ты пыталась сделать меня дурой?              — Как я уже сказал, правила мира здесь больше похожи на рекомендации, — мягко ответил Жон, положив руку на плечо Вайолет, прежде чем она успела начать свою тираду. — Такая мелочь, как языковой барьер, здесь не имеет значения. Конечно, он вернется, когда мы проснемся. Но пока что он бессмыслен.              — Но почему она тебя понимает? — фыркнула Вайолет, указывая пальцем на самую старшую девушку. Игнорируя брошенный на нее гневный взгляд. — Разве языковой барьер не должен действовать в обе стороны?              — Знаешь, я просто перестал задаваться этим вопросом, — Жон небрежно пожал плечами, в его голосе слышалась апатия. — У меня есть другие, более насущные вопросы, на которые я хочу найти ответы. Даже если ответы, которые я найду, — это то, что любой здравомыслящий человек предпочел бы забыть, все равно есть вещи, которые я должен знать. Неважно, что ответы могут свести меня с ума.              — Надеюсь, мне не нужно говорить тебе, насколько саморазрушительна эта линия мышления, — встрял Герман. Искусно игнорируя взгляд, который бросил ему Жон. Оба осознавали абсолютное лицемерие, которое он изрыгал. «Может, и лицемерие, но я не хочу, чтобы ты закончил как я, парень. Некоторые ответы не стоят такой цены. Неважно, что говорит тебе сердце. Правда, Миколаш?»              — Может, а может и нет. В любом случае, добро пожаловать в нашу мастерскую, — пробормотал Жон, когда они вышли на поляну, где стояла мастерская. Мгновенно среди девочек раздался тихий гомон. Улыбаясь, Жон повернулся и посмотрел на них. — Вы можете осмотреться, кладбище находится справа, так что будьте осторожны, если решите туда зайти. Там есть книги, художественная литература и все, что только можно пожелать. Кукла, не проследишь, чтобы они ничего не трогали? Я не хочу, чтобы они догадались о моих ритуальных реагентах. Или начали гоняться друг за другом с оружием.              — Я присмотрю за теми, кто в Лимбо, — вежливо ответила Кукла, сделав реверанс Жону, прежде чем подняться по лестнице и войти в мастерскую. Она последовала за возбужденными девочками. Вайолет бежала за ними с хмурым видом.              — Похоже, малышка недовольна твоими гостями, — проворчал Герман, когда Жон покатил его по лестнице.              — Это будет полезно для нее. Побыть в окружении детей её возраста, — ответил Жон. Он остановил коляску в маленьком саду, откуда открывался вид на кладбище, пока большое корявое дерево окутывало их нежной тенью. — Может, это и не идеальная компания для игр, но она не должна забывать, что она ещё ребенок. Я знаю, почему она заставляет себя расти быстрее, но ей нужно время от времени отдыхать.              — Не забывай, что ты тоже ещё ребенок. — напомнил Герман, глядя на парня, который рос на его глазах. Невинность, которую он впервые увидел в глазах Жона, давно умерла. Его подбородок был острым, все в нем вызывало ощущение резкости и едва сдерживаемого насилия. Ещё в нем была доброта — единственное, что Сон не смог уничтожить. Но Герман задавался вопросом, стоило ли это того. Мальчик в свитере с кроликом на груди излучал юную наивность, с буквально золотым сердцем в груди. Он не заслуживал смерти и превращения в такое. Даже если он гордился тем, кем стал Жон, это ничуть не уменьшало его чувство вины.              — Я знаю, — резко ответил Жон. Он тихо вздохнул и повторил: «Я знаю».              — Так что же произошло? — спросил Герман, переведя разговор на другую тему, когда Жон сел на деревянное кресло-качалку, появившееся из ниоткуда. Старшая из королев последовала его примеру и села в собственное величественное кресло. Вторая по старшинству неуверенно посмотрела на них, а затем осторожно отошла и вошла в мастерскую. — Я думал, ты сказал, что собираешься ответить на призыв королевы?              — Я и ответил, — пробормотал Жон, пожимая плечами. Жон тяжело вздохнул. — Все началось нормально. Немного странно, мертвые лошади тащили карету и все такое. Но, честно говоря, после столь долгого пребывания в Ярнаме это уже почти нормально. Я бы больше волновался, если бы ничего не случилось. Двор был забит кровопийцами, ничего особо опасного, если держать голову на плечах. Но когда мы вошли в замок, все пошло к черту. И все началось с одного человека. Виконт Альрик из Кейнхёрста.              — Этот старый ублюдок ещё жив? — прервал его Герман, искренне удивленный. — Я знаю, что старого козла трудно убить. Но подумать только, что один из старых гвардейцев королевы ещё жив. Даже после стольких лет.              —Был. Был жив, — ответил Жон, покрутив плечом. — Ублюдок даже отрезал мне руку.              — Что? — переспросила старшая королева, полностью отражая его шок. — Что значит, отрезал руку? Ты выглядишь совершенно целым.              — Руки удивительно легко пришить, — Жон пожал плечами. — И это не говоря уже о том, что кровь дает прилив сил, а если добавить к этому мои заклинания, то это вообще не проблема. Теперь, когда я об этом подумал, в плечах, наверное, ещё остались нитки.              — Что ты узнал, парень? — спросил Герман, привыкнув к выходкам Жона. Это не помогало, когда Жон, казалось, переживал пятый нервный срыв с начала разговора.              Он давно знал, что Сон жесток. Он был свидетелем одной и той же песни и танца не менее ста раз. Прибывал новый охотник, и чем дольше продолжалась охота, тем сильнее он погружался в безумие. Даже когда они «просыпались», шрамы, оставленные на их психике, никогда не заживали. «Учитывая, сколько старых охотников погибло, не успев раскрыть свой потенциал, способ избавиться от смерти казался лучшим решением на данный момент. Однако смерть, повторяющаяся снова и снова, оставляет свои шрамы». Герман видел это собственными глазами снова и снова.              Герман видел своими глазами, как «новые» охотники погружались в пучину кровожадного разврата, превосходящего даже худшее, что могли предложить старожилы. Многие из них предпочитали сражаться с ним, когда он предлагал им отдых по окончании контракта. Забывая, что их «бессмертие» заканчивается вместе с контрактом.              Это была одна из причин, по которой он подталкивал Жона все меньше и меньше полагаться на «дар» бессмертия, полученный во сне. «Если бы только он не воспринял мои слова о том, что не нужно умирать, так буквально. Я видел, как ты принимал удары, которые сокрушили бы камень, и оставался невредимым. Но разве так сложно просто уклониться?» — проворчал он про себя, глядя на своего протеже.              Он терпеливо сидел и ждал, пока Жон подберет слова. Погрузившись в размышления и воспоминания, он лишь изредка бросал взгляд на самую старшую девушку. «Женщину», — тут же поправил себя Герман. Если бы он не знал лучше, то подумал бы, что они женаты. Они были одного возраста. Но он знал, что это далеко от правды.              — Я наконец-то понял, почему я оказался в Ярнаме, — начал Жон, и его голос прозвучал так глухо. — Какова цена всего этого. Что человеческая жестокость не знает границ. Что я не так великодушен, как мне казалось. Что... — Жон замолчал, тяжело вздохнув, пока он подбирал слова. — Что, кажется, в ту ночь что-то умерло во мне. Или, может, это умерло уже давно. Просто я этого не замечал. Конечно, то, что день был чертовски паршивым, не помогло. Но что поделать...              — Ты что-то забыл, — вступила в разговор молодая леди, и в её голосе слышалась мелодичность, хотя каждое слово было резким. Она бросила быстрый и острый взгляд на затылок Жона.              — Да, да. Прости, — кивнул Жон, закатив глаза. — Я спас тебя и других юных королев от кровавой бани первой королевы... или ритуального якоря, если так звучит более уместно. Это то, что произошло. И я прошу прощения, если мои слова грубы. Однако для меня сейчас гораздо важнее выяснить, почему я внезапно проснулся в Ярнаме. Возможно, для тебя это был самый важный момент в твоей жизни. Но для меня этот момент наступил не минутой позже, когда я взял на руки младенца, которого принесли в жертву, не перерезав пуповину.              Слова зависли в воздухе на мгновение, после чего Жон вздохнул и встал. Потянувшись и вздохнув. — Хватит воспоминаний. Я пойду продолжу работать над ритуалом погребения.              — Нет, ты никуда не пойдешь, — мгновенно ответил Герман. Он быстро вонзил трость в бок Жона. Ударив его прямо в печень. Жон выпустил из себя приглушенный стон, но не шелохнулся. — Сядь, — сурово приказал Герман. — Может, ты и лучший из всех, кого я встречал, но есть в жизни вещи, святость которых не поддается сомнению. И похороны стоят в этом списке на одном из первых мест. Ради своего же блага и ради тех, кого ты хоронишь, не поступай опрометчиво. Это не то, что можно решить силой. У этого будут самые худшие последствия.              Герман пристально смотрел в глаза Жона. На его лице не было ни тени эмоций, даже когда глаза парня танцевали между синим и желтым.              — Если они тебе дороги. Если ты хочешь для них лучшего. Отдохни, — строго продолжил Герман. — Если ты не в лучшей форме, если что-то пойдет не так, смерть будет меньшей из твоих проблем. Некоторые вещи священны не просто так.              Что-то мелькнуло в глазах Жона. Понимание, за которым последовала вспышка чего-то, что Герман не смог описать словами.              — Присядь. Или прогуляйся. Почитай книгу. Поспи. Неважно, чем ты займешься, главное — отдохни, — терпеливо объяснил Герман. Он поднял бровь, когда сильный ветер появился из ниоткуда и толкнул Жона обратно в кресло-качалку. — Видишь? Даже наш Сон с этим согласен.              Герман сделал вид, что не слышал тяжелого вздоха, вырвавшегося из груди Жона. Он был не первым трудоголиком, которого он знал. И не последним. Но он был первым за долгое время, кто так безжалостно доводил себя до краха. Если бы Герман не знал Жона, он бы не подумал, что тот играет в кошки-мышки со своей собственной судьбой.              — Почему? — небрежно спросил Герман, давая ему ещё один повод для размышлений. — Ты уже видел тот сон раньше. Думаю, не мне напоминать тебе, как он тебе помог. Так почему же, почему ты не отдыхаешь, когда у тебя есть такая возможность?              — Я знаю… Я знаю. Не нужно мне напоминать, я понимаю, — Жон вздохнул, жар в его голосе угас, сменившись резкой ненавистью к себе. — Поверь мне. Я знаю, — пробормотал Жон. — Просто... я боюсь того, что увижу, когда засну.              — И легче работать до упаду… — подытожил Герман, слегка кивнув себе. Он видел такое же поведение и у тех, кто прошел через Сон, и у старой гвардии. Охота истощала как физически, так и морально. Не зря бывшие охотники были частыми посетителями борделей. А многие другие пристрастились к бутылке. Однако никто не умел мучить себя лучше, чем человек. Самоубийства и алкоголизм были главными убийцами старой гвардии, помимо самих чудовищ. И на то были веские причины.              — Да, — ответил Жон, мягко кивнув.              — Такова реальность охотников? — тихо спросила молодая леди рядом с ними. В её голосе проскальзывала некоторая надменность, но она была заглушена беспокойством и ужасом. — Что произошло, пока я была мертва? Более мертва чем есть сейчас.              — Мир пошел к черту, — мгновенно выпалил Жон.              — Простите моего протеже, юная леди, — вежливо ответил Герман, строго посмотрев на Жона. Он был готов простить своего протеже на этот раз, учитывая его хрупкое психическое состояние. Однако это не было поводом забывать о хороших манерах. Об этом они поговорят в другой раз. — Мы ещё не были представлены друг другу. Вы можете звать меня Герман. Я бы назвал вам свою фамилию, но, боюсь, я её забыл. Могу я иметь честь узнать, кто вы? Это облегчит объяснения.              — Меня зовут Элизабет фон Кейнхёрст. Первая в своем роду и вторая королева Кейнхерста, — представилась Элизабет. В её голосе слышалась высокомерная надменность, которую он слышал только у аристократов, пока на её лбу бурлило клеймо. Из него брызгала черная кровь. Невидимый ветер развевал волосы, закрывавшие её левый глаз, обнажая черную яму, из которой вылезала извивающаяся грязь. — Возможно, вы слышали обо мне.              — Парень, как, или, может быть, лучше спросить, почему королева, умершая сто лет назад, следует за тобой? — спросил Герман, как можно вежливее. Будучи свидетелем подъема церкви и последовавшего за ним бедствия, Герман любил думать, что его уже ничто не может удивить. Он общался с существами такой огромной силы и могущества, что их величие нельзя было описать, только испытать. В этом мире не должно было быть ничего, что могло бы его удивить.              Тем не менее, Герман поймал себя на том, что повернулся к Жону с приподнятой бровью. Он задался вопросом, существует ли какая-то форма судьбы, которая подталкивает его к поиску невозможного, или же его протеже просто обладает лучшей и худшей удачей, которую только можно представить в истории человечества.              — Королева, первая королева Кейнхёрста, или, может быть, она даже не была королевой. Но я отвлекся. Она мастер крови. Она создала особый ритуал, объединив ритуал «Сбрасывания кожи» с «Ванной украденной добродетели» и некоторыми другими дополнительными обрядами, которых я не знаю. По сути, королева крадет тело жертвы, привязывая её душу к миру живых. Это позволяет ей вернуть молодость и стать практически бессмертной. По крайней мере, в некотором смысле, — спокойно объяснил Жон.              — Ты воистину талантлив, парень, — похвалил Герман, когда Жон закончил. Тот посмотрел на него, приподняв бровь. — То, что ты только что объяснил, я бы не смог понять и через сотню лет. Возможно, я бы даже не заметил ничего подозрительного. Однако это открывает некоторые ужасающие возможности. Я так понимаю, что королева Элизабет — не единственная, у кого украли жизнь?              — Вы проницательны, мистер Герман. И вы правы. Все остальные члены нашей свиты — жертвы злобы Первой королевы. Даже самые младшие, — презрительно фыркнула Элизабет. Грязь в её глазах забурлила, как пламя чистой ярости. — Даже сейчас, когда дух первой королевы запечатан в клинке мистера Арка, мы все ещё не можем уйти. Мы обречены вечно влачить пародию на жизнь…              — Вот почему я хочу разработать надлежащий похоронный ритуал или что-то в этом роде, — вступил в разговор Жон. — Идея состоит в том, чтобы по крайней мере похоронить все обиды на замок Кейнхёрст. В том числе и давнюю злобу, оставшуюся после того, как Палач опустошил город, убив молодых королев и принеся в жертву младенцев. Мне нравится думать, что у меня есть набросок, но на проработку деталей уйдет время. Не говоря уже о том, что я могу забыть что-нибудь из того, что приходит мне в голову.              — И как долго ты работаешь над этими похоронами? — грубо спросил Герман, бросив на своего протеже бесстрастный взгляд. Он более чем привык быть тем, кто ничего не знает. Это было неизбежно, когда ты постоянно окружен такими людьми, как Лоранс и Миколаш. Герман был, без сомнения, образованным человеком; просто ему не хватало видения Лоранса, чтобы увидеть путь в будущее. У него также не было бесконечной жажды знаний Миколаша. Но даже тогда он всё ещё был одним из самых влиятельных людей своего поколения. «У всех нас есть свои сильные стороны. Резня просто оказалась моей», — подумал Герман, вспоминая старые времена.              — Час? Может, два? — ответил Жон, глядя на Элизабет с приподнятой бровью. — Чуть больше часа, — высокомерно ответила женщина. — Потом произошло ещё кое-что, и начались самые странные двенадцать часов в моей жизни. Это было, несомненно, ради благого дела, но очень странно.              — Не прошло и двух часов, а ты уже набросал основные черты, — начал Герман, бросая взгляд на Жона. — И это при том, что ты измотан до предела и находишься на грани срыва. Только представь, на что ты был бы способен, если бы заботился о себе так же, как заботишься о других.              — Почему мы вдруг снова критикуем меня? — громко вздохнул Жон. — Разве ты не собирался дать Элизабет импровизированный урок истории? О бедствии чумы, церкви и прочем? Мне кажется, ты немного отклонился от темы.              — Хотя я более чем любопытна, я ждала более ста лет, чтобы уйти. Я могу подождать ещё немного. Я не могу правильно выразить словами, как сильно я хочу уйти. Освободиться от цепей, которые удерживают меня в этом мире. Но я не хочу, чтобы ты совершил ошибку, которая ещё больше проклянет мою «нежизнь», — мисс Элизабет вежливо объяснила. — Конечно, не помешает, если мои младшие снова испытают радость. Может быть, это будет только на короткое время, но я хочу, чтобы они испытали то, что у них было украдено.              — Это эмоциональный шантаж, — мгновенно парировал Жон, сохраняя невозмутимое выражение лица. — Чистый, неприкрытый эмоциональный шантаж.              — Ты не ошибаешься, — ответила Элизабет, закатив глаза. — Однако ты бы так не отреагировал, если бы это не сработало.              — Ты сволочь, и ты это знаешь, — хмыкнул Жон, вставая. Он бросил им вслед два зловещих взгляда. — Если бы я не знал, что ты хочешь только добра, наш разговор был бы совсем другим. Но ладно, пойду попробую заснуть. Хотя бы для того, чтобы вы двое не объединились против меня. У меня и так был тяжелый день, не нужно ещё и ночь мне портить.              Жон закатил глаза и ушел. Его сапоги громко стучали по лестнице. Герман следил за ним взглядом, видя, как вся злость и разочарование вытекают из него, пока он выходит на кладбище. Подойдя к большому дереву, его протеже огляделся, вздохнул, сел и растянулся в тени.              — Вы заботитесь о нем, мисс, — бездумно пробормотал Герман, глядя на своего протеже и высказывая свои мысли вслух. Он бездумно напевал себе под нос, пока шум и болтовня в мастерской не стихли. Вайолет вышла с несколькими юными королевами.       Она посмотрела на Жона, а затем быстро спустилась по ступенькам и присоединилась к нему в тени.              Впервые за долгое время Герман позволил себе улыбнуться. Это была небольшая улыбка. Её даже нельзя было назвать настоящей улыбкой. Но, опять же, его взору открылись цвета, когда он почувствовал, как его саморазрушительные эмоции успокоились. Даже если это было только на мгновение.              — Он мне нужен, — ответила Элизабет, позволяя высокомерию вернуться в её голос. На её лице появилась усмешка, когда она посмотрела, как самые младшие обитатели сна решили перенести свои игры и чтение на кладбище вокруг Жона. Если они говорили тихо из уважения к Жону или к тем, кто покоился здесь, Герман был уверен, что это было из-за первого.              — Тогда… это будет предупреждение, если хотите, Ваше Высочество, — Герман перевел взгляд на юную королеву. Она была не старше его протеже, но они не могли быть более разными. Даже несмотря на то, что в чем-то были похожи. — Не позволяйте амбициям ослепить вас. Я не знаю, какие планы вы строите, но будьте осторожны, если они касаются моего протеже. Хотя бы ради себя. Ведь ничто не дается даром.              — Вы мне угрожаете? — прошипела Элизабет, её волосы начали развеваться, а ногти превратились в острые когти, с которых капала черная гнойная жидкость.              — Просто предупреждение. По крайней мере, пока, — вздохнул Герман, сжав переносицу. Он бросил на банши пристальный взгляд, который вернул её в «человеческую» форму». — Я не знаю и не особо интересуюсь тем, чего вы желаете. Однако, если вы перейдете черту...              Острая реплика, которая была на языке Элизабет, быстро умерла, а из тени Германа вытекла алая мгла, когда он презрительно ухмыльнулся молодой выскочке. Именно такой она и была. Молодая выскочка, жаждущая мести. И решившая, что его протеже станет инструментом ее мести. — Вы, может, и считаете себя непобедимой, призраком, которому не больно. Но вы далеки от истины.              Дав молодой выскочке немного покраснеть, он повернулся. Закрыв глаза, он откинулся на спинку кресла. Притворившись, что не слышит, как она сбежала по лестнице. Зная, что она ушла в единственное место, где чувствовала себя в безопасности. Вскоре он почувствовал, как рядом с ним появилось знакомое присутствие.              Открыв один глаз, он посмотрел на Куклу. Её глаза блестели от эмоций, на которые он не считал её способной. Она стояла и смотрела на кладбище под ними, тихо улыбаясь. Именно там Элизабет устроилась рядом с Жоном. Осторожно проведя пальцами по его волосам, она начала что-то тихо напевать, его протеже тем временем уже крепко спал.              — Она не примет твое предупреждение близко к сердцу, отец, — мягко произнесла Кукла. Герман слегка вздохнул, понимая, что отныне она будет вставлять это слово в каждый их разговор.              — Ты права. Я не знаю, что она замышляет против моего протеже, я просто знаю, что у него и так достаточно проблем. Ему не нужна молодая выскочка, которая пытается заставить его вписаться в её планы, — Герман тихо вздохнул. — Я не думаю, что она сама понимает, что чувствует или почему строит свои планы. Она «свободна», насколько может быть свободен связанный дух, и если бы захотела, могла бы уйти. Но она привязалась к Жону, как и все, кто моложе её.              — Её обиды — это все, что она знала на протяжении более двух с половиной веков. А потом она внезапно освободилась, познала доброту и благородство. Почти как в сказке. Разве удивительно, что она так крепко цепляется за Доброго Охотника? — Кукла тихо добавила. Улыбаясь, она любовалась видом. — Что она видит в Добром Охотнике, я не знаю. Я просто знаю, что это что-то сильное.              Глядя вниз на кладбище, тихое напевание эхом разносилось по всему сну. Оно исходило от Элизабет, которая отдыхала рядом с Жоном. Она смотрела на него и напевала. Её брови сдвинулись в угрюмом выражении, повторяя выражение лица его протеже.              — Воин придёт однажды, чей будет клинок остëр, ... — напевала она, нежно откидывая прядь волос с лица Жона. Его озабоченный взгляд смягчился, когда она продолжила песню. — Он низвергнет город ваш, о лей, о лей, о лей.              — О, лей, о, лей, о, лей, — тихо подпели другие юные королевы. Не все присоединились, и в результате получился беспорядочный набор нот, звучащих пусто и фальшиво. Это вывело Элизабет из транса. Её щеки покраснели, а младшие девочки продолжали петь, совершенно не обращая на неё внимания. Они компенсировали недостаток таланта искренностью. — Он низвергнет город ваш, о, лей, о, лей, о, лей.              — Поэт придёт и словом врага сразит в упор, — мягко продолжила Элизабет, её голос был чистым и мелодичным. — Стих - оружие его, о лей, о лей, о лей.              — О, лей, о, лей, о, лей, — присоединились другие девочки. Они пели все увереннее. Их нестройное бормотание превратилось в нечто похожее на настоящий хор. Даже несколько фальшивых нот не имели значения, ведь каждое слово было проникнуто душой. — Стих - оружие его, о, лей, о, лей, о, лей.              — И в след придёт правитель, чей лоб венчает тëрн, его судьба - занять престол...              Песня королевы нежно звучала во сне. Герман покачал головой, не в силах сдержаться. Он решил просто откинуться на спинку инвалидного кресла, закрыть глаза и наслаждаться песней. Как и все, что посещало его во сне, это было временным. Но даже если это было временным, Герман не мог вспомнить, когда в последний раз слышал, как кто-то поет.              /-/              — Нам нужно купить профессору Гудвитч что-нибудь хорошее, — предложил Рен, наливая молоко в свою кашу.              — Согласны, — хором ответили Нора и Пирра. Кивнув, Рен был рад, что не он один почувствовал неладное. Нора рассеянно смотрела на свой свиток, смеясь про себя, когда увидела что-то забавное, а затем резко отвернулась. Пирра же потягивала чашку черного кофе. Время от времени она бегло смотрела на Жона, который выглядел скорее мёртвым, чем живым. Единственное, что свидетельствовало о том, что он ещё дышит, — это тихое храпение, которое доносилось от него время от времени.              — Так вы правда думаете, что они позволят вам выйти в первом матче против команды BRWZ? — наконец спросила Пирра, нарушая комфортную тишину, воцарившуюся за столом, и бросив ещё один взгляд на кучу уютно устроившихся призраков, которые спали на Жоне. Многие из младших королев спали друг на друге.              — Я уже проверила, — быстро ответила Нора. Она коснулась своего свитка, и через секунду их свитки зазвенели.              — «Решающая схватка на фестивале. Открытый матч века. Три против четырех. Лучшие из Вейла против лучших из Вакуо», — небрежно прочитал Рен вслух. — Хм, они даже не стесняются использовать эту ситуацию. Не думал, что они пойдут на это.              — Но Пирра, дорогая, я не помню, чтобы ты когда-нибудь так ревновала, — указала Нора, улыбаясь. — Почему бы тебе не последовать примеру Жона и не поспать, и немного выспаться?              — Нора, сейчас час дня, — отрезала Пирра, делая ещё один глоток кофе. — И мы завтракаем вместо обеда. По-моему, я, а точнее мы все, выспались вдоволь.              — Ты, наверное, очень ревнуешь, раз так резко отвечаешь, — заметила Нора.              Пирра громко фыркнула, наклонилась над обеденным столом и посмотрела на Нору самыми несчастными глазами, которые та когда-либо видела. — Это наш первый настоящий командный бой... а я должна сидеть в стороне. Ты уверена, что мы не можем поменяться? Я сделаю твою домашнюю работу за месяц.              — Как бы это ни было заманчиво. А это на самом деле так. Но я хочу сломать кое-кому коленки, — воскликнула Нора, с гневом в глазах.              — Это... личное для нас, — добавил Рен, его спокойная маска слегка треснула, и он глубоко нахмурился. В его голосе прозвучали нотки ярости. — Нолан не просто грубо перешел черту. Он посыпал соль на старые раны. Раны, которые так и не зажили. Мы идем на эту «дуэль» не с намерением победить, а с полным осознанием того, что нас могут отстранить или дисквалифицировать.              — Да! — громко воскликнула Нора. Быстро прикрыв рот рукой, она бросила обеспокоенный взгляд на Жона. Вздохнув с облегчением, когда он снова захрапел, она продолжила: — Вопрос не в том, отстранят нас или нет. Вопрос в том, на сколько и не исключено ли, что нас исключат. Я не говорю, что мы собираемся убить его в прямом эфире, но это будет недалеко от того.              — Его слова сильно вас задели, — пробормотала Пирра. — Прости, я не поняла...              — Не стоит, — быстро перебила её Нора, улыбнувшись подруге. — Ты не могла знать. Вырасти сиротой — это не то, чему можно просто «попробовать» научиться или понять. Это одна из тех вещей, которую нужно испытать на себе. И я не хочу, чтобы ты когда-нибудь узнала, каково это.              — Так какой подарок мы собираемся подарить профессору Гудвитч? — беззаботно сменил тему Рен. — Может, цветы? Тюльпаны, желтые розы, или мы можем составить букет. Думаю, она будет очень рада букету из ирисов и орхидей.              — А как насчет коробки шоколадных конфет? — предложила Пирра, не обращая внимания на смену темы. Если они не хотят об этом говорить, значит, не хотят. «Его слова, должно быть, напомнили им о плохих воспоминаниях, раз они даже не хотят об этом думать», — отметила Пирра, напевая под нос, и отошла в сторону, пока Нора высказывала свои идеи, как водопад. «Может, мне самой поговорить с Ноланом? Или это будет слишком?»              Стук в дверь вырвал её из раздумий. Оглядевшись, она увидела, что разговор между Норой и Реном затих.              — Мы же никого сегодня не ждали? — спросила Пирра. Она потянулась и удовлетворенно вздохнула, когда затрещали суставы в спине.              — Нет? По-моему, нет, — добавил Рен, бросив вопросительный взгляд на дверь. — Нас не должны задерживать после уроков. Была встреча с Атласом по поводу того, что мы одолжили, так что, возможно, кто-то пришел за Жоном, поскольку он не проверял свой свиток. Но, честно говоря, это может быть Руби, которая пришла спросить о вчерашнем. А может, это профессор Гудвитч пришла проверить, вернула ли Нора что-нибудь.              — Угх-х-х. Черт. Я забыла, — Нора громко застонала. Она смотрела на шкаф, который заполнила «одолженными» контрабандными вещами, со слезами на глазах. — Мои гранаты. Мои детки, — она практически рыдала. — Как я теперь их достану?              — Я уверен, мы что-нибудь придумаем, — улыбнулся Рен. Повернув голову, он подмигнул ей. — А если все пойдет наперекосяк, я уверен, что мы сможем продать на аукционе одну из старых туфель Пирры. Та, со сломанным каблуком, уйдет за хорошую сумму, как минимум.              Пирра содрогнулась. Её завтрак поднялся к горлу, и она почувствовала на языке вкус желудочной кислоты, и желудок слегка сдавило.              — Прости, если я переборщил. Это была плохая шутка, — сразу же сказал Рен, увидев, как сильно она страдает. — Уверен, есть другие способы помочь Норе запастись, не продавая вещи «бешеным собакам».              — Да, я лучше пойду открою дверь. И буду делать вид, что всех этих красочных рисунков с моим изображением в Интернете не существует, — ответила Пирра, снова задрожав при одной только мысли об этом. Игнорируя взгляд, который бросила ей Нора.              Натянув вежливую улыбку, она открыла дверь и никого не увидела. Её рука рефлекторно дернулась вперед, когда она почувствовала, что что-то коснулось её ноги. Опустив взгляд, она увидела девочку примерно того же возраста, что и Вайолет, которая смотрела на нее большими голубыми глазами. В её глазах светилось замешательство, когда она наклонила голову.              «Голубые глаза, золотистые волосы. Нос и брови Жона». Улыбаясь, она посмотрела на девочку. — Ты случайно не сестра Жона? — спросила она, заметив одну из «гостевых карточек» Бикона, прикрепленную к подолу её свитера.              — Да? — спросила девочка, подняв бровь. — Я думала, вы знаете? Раз вы пригласили нас?              — Мы думали, что его семья придет позже. Учитывая недавние события, — терпеливо объяснила Пирра, не имея духу сказать девочке, что они совершенно забыли об этом в суматохе последних дней. — Твой брат ещё спит, но ты можешь зайти. Только не буди его. У нас были очень тяжелые дни.              Младшая сестра Жона кивнула, полностью войдя в комнату и закрыв за собой дверь. Когда Пирра повернулась, сестра Жона уже прошла вглубь комнаты.              — Кто это, Пирра? — спросила Нора, вставая и глядя в сторону двери.              — Просто одна из сестер Жона. Не та, что в прошлый раз. Но примерно того же возраста, что и Вайолет, — ответила Пирра. На её лице появилась мягкая улыбка, когда она посмотрела на шуршание у их кроватей. Из-под одеяла выглянула золотистая голова. Жон что-то пробормотал во сне и рефлекторно обнял сестру. Вскоре раздался тихий храп.              — О-о-о-о, какая она милая! — улыбнулась Нора, глядя на эту сцену, с легкой завистью в глазах, которая вмиг исчезла, как будто её и не было. — Трудно поверить, что она родная сестра той сучки.              — Нора, ты не права. Пожалуйста, не называй сестру Жона сукой, — произнес Рен, стоя рядом. — Есть более подходящее слово — потаскуха.              Прежде чем Нора успела ответить своей шуткой, свиток Жона завыл. Он дико вибрировал, как будто кто-то звонил ему.              — Я возьму, — вздохнула Пирра, быстро подойдя к его кровати и схватив свиток, пока Жон не проснулся. Вчерашний день был кошмаром, и то, чем Жон поделился с ней, не давало ей уснуть. Но хотя ей было плохо, она не могла даже представить, как плохо было Жону. Не тогда, когда он был тем, кто все это обнаружил. Это всё ещё звучало как кошмар, с богами и магией, способными достичь другого мира и схватить невинную душу. Но это была правда. Иначе как можно было объяснить все сверхъестественные вещи, происходящие вокруг Жона?              Взяв свиток, она слегка нахмурилась, увидев имя. Тяжело вздохнув, она решила быть выше этого. Ответив на звонок, она сразу же услышала крики.              — Эй, придурок! Блум сбежала. Она где-то в Биконе. Мы получали наши пропуска, я отвернулась на секунду, а она исчезла, — раздался резкий голос Лили.              — Она здесь, — вежливо ответила Пирра, получая некоторое удовольствие от того, как девушка на другом конце провода замерла. — Однако, боюсь, сегодня мы не можем принимать посетителей. У нас наказание. Возможно, после этого будет встреча с директором и генералом. Мы присмотрим за ней сегодня и можем отвезти её позже, если ты не против. Прости, я понимаю, почему это должен был быть сюрприз. Но как насчет завтра?              В трубке раздался треск статических помех, а затем из свитка раздался другой голос. Этот голос был мягким и нежным, наполненным добротой, которая мгновенно дала Пирре понять, откуда у Жона такая доброта.              — Прости, что так на тебя набросились. Прости, просто... Жон не звонил и не писал с тех пор, как сбежал. Я волнуюсь. Но я рада, что он в порядке и у него есть друзья, которые заботятся о нем, — мягко ответила мать Жона. — Может, ты попросишь его написать мне, когда закончите встречу с директором? Скажи ему что я буду ждать у воздушного дока Вейла.              — Х-хорошо, — ответила Пирра и закончила разговор, не дав матери Жона вытянуть из неё ещё больше обещаний. Как только разговор закончился, Пирра тяжело выдохнула. — Я только что солгала его маме, — прошептала она, почти не веря в то, что сделала.              — Уа-ха-ха! — воскликнула Нора, бросаясь к Рену, пока из её глаз текли крупные слезы. — Ренни! Ренни! Я так горжусь ею. Наша девочка растет. Однажды она научится обманывать и перестанет извиняться за все. Она... уже... — Нора не смогла сказать ничего больше, потому что плакала.              — Ну-ну, Нора, — ласково утешил её Рен. Он улыбнулся, обменявшись взглядом с Пиррой. Пирра не знала, злиться ей, стыдиться или гордиться. В конце концов, она просто закатила глаза и фыркнула.              — Да, да, смейтесь, смейтесь, — сказала Пирра, фыркнув и закатив глаза, когда в дверь снова постучали. Два быстрых и резких стука. — Я открою, — фыркнула она снова, подойдя к двери. Она совсем не удивилась, увидев профессора Гудвитч, стоящую на другой стороне.              — Это из-за наказания или из-за Норы? — спросила Пирра с покорностью. Она гадала, кого они так разозлили, что их день начался именно так.              — Частично, — быстро ответила профессор Гудвитч. — Директор ждет вас в своем кабинете, мисс Никос. Не волнуйтесь, ничего плохого не случилось. Просто он получил предложение, согласно которому вы могли бы выступить в одиночном поединке «один против двоих», и он хотел обсудить это с вами. И да, речь также идет о наказании вашей команды. Я понимаю, что вчерашний день нельзя назвать приятным. Однако вы все равно должны отбыть наказание. Я понимаю, что это может показаться несправедливым, но некоторые вещи, которые ваша команда сказала и сделала на глазах у всех зрителей, нельзя оставить без внимания.              — Я могу отбывать наказание вместе с ними? — спросила Пирра, нахмурившись, чувствуя, как что-то сжимает ей желудок от того, как её оттолкнули от команды. Она быстро покачала головой.              — Да, когда ваша встреча с директором закончится, вы присоединитесь к своей команде, — мягко пояснила профессор Гудвитч. Её брови подернулись, когда эхо храпа Жона разнеслось по коридору. — Я дам вашей команде пятнадцать минут, чтобы подготовиться. Вы можете сначала зайти в кафетерий, если хотите. Но я жду команду «JNPR» в своем кабинете через пятнадцать минут. Всего хорошего. И прошу прощения за вчерашнее. Это было не в моей власти.              С этими словами профессор Гудвитч развернулась и исчезла в коридоре. Закрыв за собой дверь, Пирра тяжело вздохнула. Взглянув по сторонам, она снова задалась вопросом, почему её интуиция так сильно её предупреждает. Она не привыкла, что это происходит вне боя.              — Я не буду будить Жона! — быстро заявила Нора.