Часть 76

Мягкая, холодная и всепоглощающая ненависть к себе грызла сердце Жона. И от того, что он знал, что случившееся неизбежно, было ещё хуже. Он сознательно и добровольно толкнул её в объятия смерти. Громовое эхо выстрела Игнис возвестило о её смерти. — По крайней мере, это было быстро, — пробормотал Жон, удивляясь, когда он стал таким циничным. Желая своей ученице, дочери быстрой смерти вместо того, чтобы остаться рядом с ней. — Когда у меня исчезли моральные принципы? — слова, несмотря на их тихий тон, разносились по разрушенной улице. Их заглушал скрежет тысяч искрящих молний. А рядом тем временем плясала синяя электрическая энергия над искривленным скелетом. Наполовину человек, наполовину зверь, полноценный монстр. Его длинная змеевидная пасть презрительно ухмылялась ему, а молнии, отскакивая от крыш и балконов, падали на улицу, выжигая все вокруг. — Именно это сон забирает первым? — спросил Жон, почесав шею. Кроцеа Морс уже была в его руке. — Отголоски крови не придают тебе силу, ты просто отдаешь части себя. Убей несколько чудовищ и ты перестанешь испытывать отвращение к убийству, это станет нормальным. Убей ещё несколько, и ты потеряешь тот маленький голос в своей голове, который говорит тебе, что это неправильно. Пока ты не перестанешь видеть в этом ничего плохого, пока у тебя не останется ничего, что удерживает тебя. Пока ты не перестанешь узнавать себя в зеркале. Покрутив в пальцах маленький стеклянный шарик, содержащий бурлящий и клокочущий ртутный туман, он снова посмотрел на монстра «грома и молнии». Твердо упершись ногой в мощеную брусчатку, он со всей силы бросил стеклянный шарик. Но вскоре медленно нахмурившись, он увидел, что шарик опустился на пике траектории раньше, чем он ожидал. Но этот неудачный бросок не имел никакого значения. С вспышкой молнии и раскатом грома темное чудовище набросилось на него. Кроцеа Морс метнулась вперед, чтобы заблокировать удар, и в тот же миг он уклонился в сторону и взмахнул клинком, как вдруг снова раздался гром, прямой удар монстр заблокировал одной когтистой рукой, а второй нацелился на его спину. Жон не издал ни звука, когда темное чудовище вдруг исчезло во мгле. Потерянные старые черепицы падали с крыши и разбивались о мощеный каменный пол, пока темное чудовище отступало вверх. Пустые глаза уставились на него, и крик, больше похожий на электрическую дугу, не дал человеку или зверю спастись. Большие костлявые крылья взметнулись вверх, срывая старую крышу. На него посыпался град черепицы и обломков. Жон цыкнул, доставая из-за пояса ещё две стеклянные ампулы с обезболивающим туманом. Ртуть находилась в тройной фазе: одновременно в газообразном, жидком и твердом состоянии. Одна из ампул вылетела из его руки и, казалось, зависла в воздухе прямо перед лицом темного чудовища. Камушек, летевший следом, попал в цель. Даже трещина не успела образоваться, как в воздухе появилось большое облако бело-серебристого тумана. Из темного зверя вырвались электрические разряды, разлетевшись во все стороны, и Жон, ругаясь, ускорил шаг. Он не хотел оказаться под облаком электрифицированной ртути, когда оно обрушится. Безумно оглядываясь по сторонам, он ворвался в забитый досками дом. Осколки летели вокруг него, сражая пару чудовищ, которые с презрительной легкостью бросились на него. Едва успев обдумать то, что только что пролетело мимо него, он бросился наверх по лестнице. Перепрыгивая через отсутствующие ступеньки. Выбежав на второй этаж, он почувствовал, как волосы на шее встали дыбом. Бросившись в сторону, он перевернулся и прыгнул вперед. Едва увернувшись от обманчиво длинной кости, облаченной в молнии, которая пронзила крышу с яростью презренного бога. Мчась со всех ног, Жон чувствовал, как сердце стучит в ушах, а с каждым шагом на него сыпались осколки, когда темное чудовище пыталось снова пронзить его. Никогда в жизни он не мог себе представить, что молния может звучать так зверски. С каждой неудачной попыткой звук тысячи щебечущих птиц становился все яростнее. Он врезался в черепицу и деревянные балки. Собравшись с силами, Жон выбил окно. Подняв левую руку, он слегка повернулся в воздухе, и из его ладони выстрелили несколько золотых цепей. На его губах появилась острая улыбка, когда золотые цепи обвили голову темного зверя. Но его улыбка быстро исчезла, когда его подбросило в воздух. Монстр тряс головой, как собака в наморднике. «Надо было поработать над техникой падения», — пронеслась в его голове мысль, быстрее молнии. Ударившись о другую крышу, он перекатился в сторону, оттолкнувшись ногами. Жон почувствовал, как электрические разряды перепрыгивают с когтистой руки на его спину. И спустя мгновения он почувствовал сильный удар, который откинул его на ближайшую крышу. Перевернувшись, он вытащил один из усиленных флаконов с обезболивающим туманом. Молния мгновенно погасла, заглушенная серебристым туманом, в котором они оба оказались. Его кулак врезался в бок головы костлявого чудовища, отбросив того в сторону, и спустя секунду Кроцеа Морс ударилась о кости. Громкий глухой хлопок раздался, когда он ударил монстра плоской стороной клинка. Трещины поползли во все стороны, как паутина. В этот момент его мозг заработал в сверхурочном режиме. Собравшись с силами, он принял удар в живот. Когтистая рука впилась в его ауру и в тот же миг разрушила её, отбросив его в полет. Сгруппировавшись, он перевернулся и выскочил вверх, врезавшись в чудовище. Но его снова отбросило в воздух. «Я теряю свою силу?». Действуя инстинктивно, он ударил левой рукой по крыше, вонзив золотой шип, когда падал с края. Он наклонился, чтобы проломить окно. Бросившись вниз по лестнице, он взорвал оставленные им коктейли Молотова, которые разлетелись в огне. «Я стал слабее?», — пробормотал он, прыгая и приземляясь на скользкой поверхности. Он увернулся от темного зверя, окутанного пламенем и молниями. Упершись ногами, он выскочил вверх и резко развернулся. Повернув тело, он нанес резкий удар по одной из задних ног зверя. От удара разлетелись осколки кости. Он уже чувствовал, как что-то тянет его ноги вниз. Дышать не было больно, но он чувствовал, что что-то не так. — Ах ты, подлая дрянь, — прошипел Жон, стиснув зубы. Он посмотрел на свой клинок. На мгновение он увидел величественную и грациозную женщину, которая повернулась к нему, с горящими янтарными глазами и головой, белой как снег. — Я найду тебя. Вложив клинок в ножны, он расстегнул ремень меча и побежал. Но внезапно остановился, замахнулся и бросил его, как копье, в наступающую темную тварь. Но не попал, и клинок умчался прочь. Вдохнув воздух, Жон бросился в погоню, как гончая. Он отбрасывал камушки через плечо, это не приносило большого эффекта, но если бы он выиграл хотя бы полсекунды, он считал бы это победой. Вбежав в переулок, он использовал цепи как крюк. Подтянувшись, он перелетел через то, что в противном случае было бы тупиком. И врезался в волка. — Прости, — слова вырвались из его уст, и он схватил чудовище за челюсти. Мгновенно вызвав одно из своих заклинаний. Самодельное двойное заклинание «Ложное жертвоприношение». Только вместо перемещения ран оно перемещало проклятия. Мгновенно его охватил холод. Необычное жжение, которое было трудно описать словами, но которое было ему слишком хорошо знакомо. Ясность вернулась в его мысли. Апатия, в которую он впал, теряла свою силу. Вызвав заклинание «Ложное жертвоприношение», он перенес некроз на зверя. Сопротивляющееся чудовище слабело, а он становился сильнее, его силы возвращались. Его мышцы напряглись, из его горла вырвался рык, и челюсть волка была разорвана. Жон вонзил кулак в горло волка и потянул изо всех сил. Спустя пару секунд, выпив флакон с кровью, он почувствовал, как растущее тепло от проклятия и некроза исчезло, сменившись приятным теплом. Тяжело дыша, Жон огляделся в поисках осколка разбитого стекла. Как только он нашел желаемое, на его губах появилась острая улыбка. Сила: 24(+6) Ненамного, но это давало понять, что он преодолел любое проклятие, наложенное на него королевой. «По крайней мере, пока». Предупрежденный криком тысячи птиц, Жон бросился в сторону. Он потянулся за спину и вытащил из-под пальто грубый и уродливый топор. — Теперь, без вмешательства королевы. Второй раунд. /-/ «Я была слишком алчна», — горькая правда пронзила Королеву. Она тщательно плела свои проклятия. Бросала их в него, когда он был слаб, устал и измождён. Скрывала их, чтобы он чувствовал себя нормально. Как будто ничего не было. Она думала, что сможет воспользоваться его ухудшающимся состоянием, чтобы подложить ему то, что можно было бы считать ошибками. «Я недооценила его», — стыд и гнев сжигали её изнутри. Но, как ни парадоксально, на мгновение она была рада, что жестокое заклятие, наложенное им на нее, не позволяло ей что-либо чувствовать. Она видела мир вокруг себя, даже чувствовала, когда лезвие касалось чего-то. Но она не чувствовала, как скручивает желудок, как подступает тошнота. Милость, которая спасла её от такой участи, не смогла смыть то, что она чувствовала к Викарию. Она не могла спать, как ни старалась. Она не чувствовала голода. Не могла уйти, не имела ни минуты для себя, прикованная к нежизни, как пленница. Живая, но не живая. Мертвая, но не мертвая. С резким, четким стуком её тюрьма ударилась о каменную стену. Лезвие с грохотом упало на мощеную брусчатку. Уже придя в движение, она выпустила на волю магию, которую накапливала. Теперь, когда дух, считавший себя её стражем, был закован и запечатан, она могла делать все, что хотела. Она не могла убить духа, ибо не хотела, чтобы её тюрьма превратилась в пыль и ржавчину. Может быть, если бы она была более жестокой, она бы рискнула. Но Аннализа была стара и давно поняла, что самый короткий путь не всегда лучший. Вскоре показался зверь, маленький волосатый карлик, полностью обернутый мехом. С слишком большим количеством зубов, слишком большим количеством пальцев и пахнущий хуже смерти, он, спотыкаясь, подошёл к её тюрьме. Глаза, скрытые пеленой, прищурились, когда он наклонился. В тот момент, когда его когти коснулись её тюрьмы, она сделала ход. Её разум проник в его тело, разрывая его примитивный разум на куски. В одно мгновение она почувствовала тепло. Сердце забилось в её груди, наполняя её замерзший дух теплом. Тысячи запахов ударили ей в нос, звуки старого города, вид мощеных камней, обветшалых домов и заколотых окон заполнили её зрение. Это было совершенно не похоже на те смутные ощущения, с помощью которых она была вынуждена наблюдать за миром. Она почувствовала, будто тонула и только что вынырнула на поверхность. Приглушенные звуки и ощущения стали реальными, перестав быть плодом её воображения. Потерянная в море утраченных ощущений, она услышала в ушах призрачный шум. Звук тысячи кричащих птиц. «Мне нужно бежать», — страх сжал её сердце. За ним последовал прилив адреналина, и мир стал яснее. Она видела все как никогда ясно. Интуиция подсказывала ей, что если она останется на месте, то умрет. Продвигаясь вперед, страх сменился гневом. «Я не позволю себя снова заточить», — от унижения она стиснула зубы. Это было не просто унизительно. Запертая, заточенная в своем собственном тронном зале, одетая лишь в неглиже, охраняемая гниющим мумифицированным трупом, принесшим смерть и разрушение её народу. Момент, когда её освободил верный рыцарь, стал для нее переходом из одной тюрьмы в другую. Викарий был настолько поглощен собственным комплексом мученика, что не видел, как он сам был самым большим лицемером, когда-либо ходившим по улицам Ярнама. Он лгал себе и говорил, что делает это для «них», когда на самом деле делал это для себя. Похоронив людей, он почувствовал себя лучше. Это позволяло ему притворяться кем-то другим, а не тем шатающимся маньяком, которым он был на самом деле. Повернувшись, чтобы, хромая, уйти в переулок, инстинкт, не принадлежащий ей, пронзил её тело. Острая боль отдалась в спине. Рычание эхом отразилось от стен. Острые зубы впились в её шею, боль и адреналин пронзили её тело, когда её горло было разорвано. Меч едва коснулся самого большого из нападавших, и она снова прошлась сквозь него, овладев более крупным чудовищем и разрывая его разум на куски. Вкус крови разжег её аппетит, отчего её желудок заурчал. Пройдя мимо умирающего тела своего предыдущего «носителя», она ускорила шаг. Более длинные и развитые ноги позволяли ей ходить и бегать, а не ковылять вперед. Она уже знала, куда идти. Безопасное место, где она могла бы побыть наедине с собой. «Не то, чтобы там когда-нибудь будет безопасно», — Аннализа просто знала это. Она чувствовала себя грязной, простив ему то, что произошло. Гнев грыз её изнутри. Было одно, что она ненавидела и презирала больше, чем прощать того, кто обидел её, и никто не обижал её сильнее, чем Жон Арк. Она знала всем своим существом, что он такой же. Он был воплощением всего зла Ярнама, живым воплощением его болезни. Искажением человека в попытке достичь божественного. Эта ненависть была взаимной. Как бы он ни обманывал себя, Жон Арк был жалким человеком. Он мог говорить, что делает это ради дочери, но они оба знали, что он делает это только для себя. Опираясь на смутные воспоминания зверя, она проползла через дыру в стене. Запах дошел до неё ещё до того, как она увидела канаву. Не колеблясь, она спустилась в канализацию. С потолка сыпалась пыль. Стараясь не дышать, она посмотрела на троих гончих, которые шли по канализации. Запах помогал ей спрятаться. Как только они ушли, она поспешила дальше. Поспешно взобравшись по скрипучей и полностью ржавой лестнице. Выйдя из канализации, её сердце сжалось. Звук тысячи искрящих молний исчез. Осталась только пустая тишина. Тишина, обещавшая, что она будет следующей. Шаги эхом разносились по стенам переулка. Она слышала свой скулеж, отчаянное рычание, доносившееся из канализации, за которым следовал зловонный запах крови. Но Аннализа не остановилась. Она продолжала бежать. Она знала Старый Ярнам. Она ходила по этим улицам, когда они были только заложены. И если её воспоминания не обманывали её, то именно здесь она найдет спасение. Вбежав в переулок, она заметила дыру в стене. Без колебаний она бросилась в старый жилой комплекс. Вбежав по лестнице, пролетев через ещё одну дыру в стене, а затем через ещё одну, она почувствовала, как воспоминания сложились воедино. Независимо от того, как изменился облик города, некоторые здания никогда не будут снесены. Просто замурованы. Проползя через последнюю дыру в стене, она почувствовала запах пыльного старого ладана и крови. Её взгляд мгновенно остановился на богато украшенной чаше, стоящей на мраморном пьедестале. Несколько лучей радужного лунного света пробивались сквозь щели в заколоченных окнах. Не задумываясь, она со всей силы бросила меч вперед. Чувствуя, как её тянет из тела зверя, она взлетела в воздух, когда меч ударил по боковой части туловища огромного чудовища. Первое, о чем она всерьез задумалась, оказавшись в новом теле, было большое белое полотно, покрывающее её, как вуаль. На её мохнатом теле оно давало лишь минимальное ощущение приличия, но она наслаждалась этим. Осторожно подтягивая белое полотно, она оглядела старый, запущенный, но знакомый собор. Кучи выброшенных лохмотьев лежали большими грудами, белый мраморный пол был покрыт пылью и старыми пятнами крови. Вынув меч, она провела ногтем по плоской части клинка. В её сердце запело мстительное веселье. «Как тебе нравится быть инструментом моего воскрешения?», — послав свои мысли в клинок, она почувствовала, как дух кричит и бушует в своих цепях. Не обращая на это внимания, она подняла клинок, и его острие вонзилось в место, где должно было быть её сердце. Игнорируя боль, она вырезала символ Нечистокровных на своей груди. Многочисленные «крылатые свечи» были сложены друг на друга. Из раны сочилась тошнотворно-острая, полусгнившая и вязкая кровь. Боль принесла с собой прилив ясности. Не колеблясь ни секунды, она вонзила меч в свое сердце ещё глубже. По собору разнесся отвратительный звук, за которым последовал громкий треск, а затем ещё один. Мех спал с её тела, на мгновение завис в воздухе и перед наполненной чашей принял форму элегантного вечернего платья, подходящего для женщины её статуса. Оно было украшено золотыми и кровавыми акцентами. Кости ломались, мышцы разрывались, суставы выскакивали в жуткой симфонии плоти. Острые и неровные зубы выпали из её рта, кости челюсти сломались пополам и снова соединились. За двумя мягкими губами появился идеальный ряд жемчужно-белых зубов. Из пальцев пробились когти, уступив место чистым черным ногтям и нежным рукам. Белая ткань превратилась в шаль. Её спина выпрямилась, вынуждая тело принять вертикальное положение. Кости выпирали из боков головы, когда череп принимал свою прежнюю форму. Дрожь, не от страха, а от холода пробежала по её позвоночнику, когда мягкие ступни коснулись безжалостного потускневшего мрамора. Холод был столь же успокаивающим, сколь и резким. Схватив рукоять клинка, она вытащила его из груди. Ни одна капля крови не покрывала клинок и не капала из раны. Громкий скрип ржавых петель разорвал тишину собора. Бело-серебристый свет отбрасывал большую зловещую тень на некогда чистый королевский пурпурный ковер. Проведя пальцем по краю чаши, она не нуждалась в том, чтобы оглядываться, чтобы понять, кто пришел. Не тогда, когда в собор проникло дуновение злобы. — Никогда в своей долгой жизни я не думала, что ужасные заблуждения Лоуренса могут быть близки к осуществлению благодаря такому пустому, бездушному человеку, — голос Аннализы разнесся по собору. Богатый и чистый, без искажений железной маски. Кровь в чаше была кроваво-красной и блестящей, как зеркало, в котором она видела два горящих янтарных глаза, смотрящих на нее. — Каждый мужчина, женщина и ребенок в Старом Ярнаме — ничто иное, как жертвы бреда сумасшедшего, — впервые за то, что показалось вечностью, на ее губах появилась искренняя улыбка. Ирония терзала её язык. — Ты говоришь, как будто твои амбиции не превратят Ярнам в пепел, — голос Викария был суровым, хриплым шепотом. — А ты говоришь, как будто тебе не все равно на Ярнам и его жителей, — отрезала Аннализа, и в её голосе слышалось презрение. Она окунула пальцы в кровь, направляя магию и духовность в чашу для причастия. — Как будто тебе не все равно, переживешь ли ты эту долгую ночь, — её слова были пропитаны ядом, поражая и усиливая сомнения, которые она снова и снова чувствовала в нем. — Твоя дочь знает? Ты украл её у родных. Ты наполнил её голову и сердце любовью и мечтами о величии. Она знает, что твоя любовь — всего лишь иллюзия? Что она для тебя всего лишь инструмент, с помощью которого ты притворяешься тем, кем не являешься? Легким движением пальца она выплеснула из чаши несколько капель крови. Она знала, что её слова сильно разгневали его. Одна капля стала двумя, две — четырьмя, и на мгновение в запущенном соборе повисла мириада капель крови. Обернувшись, она увидела, как горящие янтарные глаза встретились с апатичными голубыми, полными злобы. Из холода едва просвечивала кровожадная жажда. Мириады капель крови бросились на него, превращаясь в острые когти и ножи в воздухе. Щелкнув пальцами, Викарий сделал шаг вперед. В его глазах отразилось удивление и восторг. — Честно, мой дорогой, ты действительно так низко обо мне думаешь? — Она насмешливо спросила материнским тоном, проводя изящным черным ногтем по плоской поверхности своей тюрьмы. Чудовищный вопль разорвал тишину собора. — Даже когда это ты научил меня, нас, как нейтрализовать магию отрицания? Сделав ещё один шаг вперед, нежный и богатый голос эхом разнесся по собору. Мягкий и мелодичный голос, которого она никогда не ожидала услышать от такого убийцы людей. — Лунный свет плетет безмятежное заклинание, отбрасывая тени, где обитают истории… — Симфония тишины, мягкая и сладкая. Тишина ночи, мелодия, достигшая совершенства… За мгновение до того, как её кровь обрушилась на него, появился большой купол, в центре которого стоял Викарий. Из него на собор обрушилась неестественная тишина. Заглушая цвета, шумы, даже надежду, кровь лишь безвредно разбрызгивалась по нему. Её ноготь уже скользил по ладони, капля королевского пурпура вытекла из ладони, бесшумно падая в воздух. По собору разнесся характерный звук разбивающегося стекла. Капля пурпура мягко пробила поверхность. Наполнив причастный кубок гудящей силой. Воздух завыл, крича ей, что к ней что-то приближается. Но это не имело значения. Она никогда не была воительницей. Она была ведьмой, правительницей, придворной дамой, она жила среди аристократов и знатных людей. Шаг за шагом воплощая свое видение в реальность. Обещание власти в одно ухо, легкий толчок, чтобы упрямые мужчины увидели вещи её глазами, яд, чтобы избавиться от нежелательных. За всю свою долгую жизнь она ни разу не ступала на поле битвы. Даже когда её город горел, её замок был осажден, а она сама была заперта на троне в одном неглиже. Меч горел в её руке, но она не ослабляла хватку. Дважды её сковывали, но больше этого не повторится. И когда большой топор мчался к её шее, Аннализа завершила заклинание. Невидимый импульс силы пронзил собор. Воздух сдвинулся; невидимая сила заставила топор едва пролететь над её головой. Охотник упал лицом вниз на безжалостный мрамор. Топор был вырван из его рук и с грохотом упал на пыльный мраморный пол. — Какое позорное поведение. И это Викарий! — спокойно упрекнула она. — Это собор. Дом Бога. Пусть он и запятнан, но их присутствие и сила всё ещё здесь. Даже когда люди и время забывают о них, их сила остается. Ты так потерялся в своей кровожадности, что забыл, как себя вести? Викарий, Охотник, «мальчик в мужских ботинках», стоял и смотрел на нее с горящим взглядом. Но он не двигался. Не мог. Как и она. Ей пришлось заставить себя спрятать клинок, невидимое давление почти душило её. В тот момент, когда она подумала о том, чтобы броситься вперед и использовать его собственный клинок против него, её тело предало её. Оставив её на месте. Табу, наложенное на собор, делало невозможным нарушение неписаных правил. — Честно говоря, я не смогла бы сделать это без тебя. Спасибо, — сказала Аннализа с самой невинной улыбкой, на которую была способна. То, как его брови подернулись, когда он поднимался, было бальзамом для её измученной души. Но это никогда не сможет утолить жгучую боль внутри нее. Арк, возможно, не был палачом; возможно, он не был членом ближайшего окружения Лоуренса. Но он носил медальон. Носил символ, который принес ей и её народу невыразимые унижения. — У вас талант к обучению. Маленькая Вайолет, должно быть, счастлива, что у нее есть вы. — Спасибо, это много значит для меня, учитывая ваш статус, — ответил Жон гладким голосом. В нем с трудом сдерживалась ярость. Он морщил брови, стараясь сохранить самообладание. К её сожалению, Викарий быстро все понял. — Ваши дочери просто не могут нахвалиться вами, когда речь заходит о вас. — Они такие красивые девочки, правда? — мягкая, нежная улыбка озарила её губы, и каждое слово было наполнено искренней материнской любовью. Ведь она говорила от всего сердца. Элизабет, Генриетта, Виктория, Изабель, Аннализа — она родила своих девочек в ночи, воспитала их в течение многих лет. Она любила их всем сердцем. Но это не мешало ей делать все необходимое, чтобы её амбиции воплотились в жизнь. — Из всех моих дочерей Элизабет больше всех похожа на меня. Беспощадно острая, но в то же время полная любви. Даже если эта любовь ревнивая. — Вы говорите, как будто любите их, — слова Викария были резкими. Идеально соответствовали его взгляду. Он нес верхнюю одежду в сгибе локтя. Шел к ней спокойными, размеренными шагами. Выглядел в полной мере джентльменом. Кровь, покрывавшая его, не скрывала остатки благородства, текущего в его жилах. — Как будто это не их кровь на ваших руках. — Боюсь, что для общего блага придется пойти на некоторые жертвы, — её слова произвели желаемый эффект. Как и любой человек, Викарий был ничем иным, как жалким грудом секретов. Постоянно противореча себе, будь то словом или делом. Постоянно выходя из себя, чтобы помочь тем, кто не мог помочь себе сам, будь то живые или мертвые, в ущерб себе. Но в тот момент, когда другие говорили о том же, он сам делал противоположное. «Единственное, что превосходит его комплекс мученика, — это его лицемерие». — Вы говорите о благе, как будто после осуществления ваших амбиций останется кто-то, кто сможет им насладиться, — резко парировал Викарий. Он следил за ней острым взглядом. Мириады эмоций терзали его изнутри. — Но вы говорите так, как будто знаете, какое моё благо, — резко парировала Аннализа, сдерживая нарастающий гнев. Ведь она уже победила. Сломав табу, уже не имело значения, уничтожит он или осквернит чашу для причастия. Табу будет действовать, пока не исчерпает себя. Негласные законы и правила поведения в церкви нерушимы. Она должна была их соблюдать, как и он. Она знала о невидимых часах, которые висели над ним. У неё было все время мира, а у него — нет. Наступит момент, когда он проснется в своем мире. Сколько времени это даст ей, пока оставалось неизвестным. Она знала только, что этого будет достаточно, чтобы провести надлежащий ритуал, используя его душу и кровь в качестве жертвы для её амбиций. — Тогда прошу, — он насмешливо поклонился. — Просветите меня, — сняв перчатку, он поднес руку к чаше. — Однако позвольте мне заплатить десятину. Это же дом поклонения, не так ли? Какая жалость, что на него обрушилась такая трагедия. Проведя ногтем по ладони, он выжал каплю бледно-розовой крови. Она была густой, как ил, и переполнена жизненной силой. Когда капля свернувшейся крови упала в чашу, он щелкнул пальцами. Используя вихревую силу чаши, он усилил магию. Аннализа почувствовала, как табу усиливается. Оно питалось силой его крови. Преображалось, менялось, становилось жестче, реальнее, более ощутимым, приобретая почти полуразумные качества. Невидимая волна магии беззвучно прогремела по собору. Везде, где она проходила, время, казалось, обращалось вспять. Каменные осколки появлялись из ниоткуда, вставляясь на место. Разрушенные витражи зашевелились, и звон стекла эхом разнесся по собору, когда осколки стекла появились из ниоткуда, восстанавливая окна. Восстанавливая честь и достоинство часовни. Гигантский алтарь поднялся с места, где лежал опрокинутый, золотые украшения избавились от налети времени и крови. С потолка свисали несколько больших люстр, теперь уже без дыр. В один момент часовня была разрушена, разорена и предана разрушению временем. В следующий — она была прекрасна, с красным ковром на белом мраморе. Вокруг стояли несколько чаш для причастия. — Ваша десятина — честь для меня, — проговорила она, стиснув зубы. На мгновение она почувствовала, что контроль над ситуацией ускользает из её рук. Внутренне она упрекала себя за то, что позволила себе проговориться, ведь Викарий владел разговором так же искусно, как и своим мечом. То есть вообще не владел. — Ложь? В доме Божьем? — упрекнул охотник, притворяясь удивленным. В часовне раздался хлесткий звук кнута. Жгучая боль пронзила её спину. Капли крови просочились на платье. — Какой у вас скверный язык, мой дорогой, — упрекнула она по-матерински. Нежно погладив его щеку. Его кожа обжигала её. — Так вы разговариваете со своей матерью? — прошептала она, когда в часовне раздался ещё один хлест кнута. — Вы забыли, что я привела вас в этот мир? Отвращение и гнев, которые она испытывала, произнося эти слова, отражались в его глазах. Его брови дернулись, как и пальцы. Ещё один хлест кнута раздался в часовне. На мгновение от него вспыхнуло золото, обжигая её пальцы, но не способное защитить от кнута. «Божественный закон» обычно был ритуалом, столь же сильным, сколь и слабым. Все, что делал ритуал, — это создавал табу, которое нельзя было нарушить ни намеренно, ни непреднамеренно. По её скромному мнению, это был «самый истинный» из всех высших ритуалов. Благодаря её крови, силе, уже пребывающей в чаше причастия, остаточной силе и присутствию божественности в соборе, а также добровольно данной десятине и силе этой десятины, табу уже превзошло то, что она установила. Казалось, оно могло обеспечить соблюдение своих правил с помощью боли и магии. — Мать? — холодно спросил Викарий. — Какое право вы имеете называть себя матерью, когда вы добровольно осквернили свои руки кровью собственной дочери? — Вы говорите, как будто вы святой, а я грешница, — парировала Аннализа. Отступив на шаг от него. Проведя ногтем по ладони, она влила в пурпурную каплю крови как можно больше своей магии, используя некоторые из своих заработанных даров Великого. Она чувствовала, как табу поглощает силу, когда кровь впитывается в чашу. — Вы Викарий, ведь так? Разве не ваши люди изнасиловали моих подданых и сожгли мой город во имя вас? Вы пытаетесь избавиться от греха? — Мои грехи принадлежат только мне, — ответил он ровно. Следуя за ней горящими, жадными глазами, полными злобы. — Какими бы многочисленными они ни были, я один должен нести их бремя, и никто другой, — независимо от того, был ли он невежественен или безразличен к силе, которая бурлила в соборе, он продолжал, не теряя мужества. — Не суди сына за грехи отца. Разве не так гласит мудрость? Разве я не провел много бессонных ночей, трудясь без благодарности для жителей вашего города? Если покровитель, которому вы служите, чью силу вы призывали, чтобы нарушить Космос, не способен увидеть мою работу такой, какая она есть, то такой бог недостоин любви и поклонения. — Что мясник знает о вере? — её слова были остры и резкими. Её взгляд был полным ненависти. — Хватит, — прошипел Арк, стиснув зубы. — Я, может, и не человек веры, и, скорее всего, никогда им не буду. Но если ваша вера заставляет вас убивать дочерей, чтобы удовлетворить свои амбиции, если вы готовы пожертвовать восемьдесят одним младенец во имя одного ребенка... — он тяжело дышал, слюна почти текла из его рта. Но он не повысил на нее голос. Вместо этого он наполнил его страстью и обещанием её смерти. — Вы никогда не задумывались о том, что делаете? Когда стирается грань между выполнением воли вашего Бога и ваших собственных амбицией? — Вы будете читать мне лекции о поклонении? — подняв изящную бровь, она посмотрела на него. Яд пронизывал её слова. — Когда ваши же люди видят, как вы убиваете невинных? Поклонение, которое сделает вас величайшим серийным убийцей в долгой истории Ярнама? Все ради жаждущих Богов, которые не хотят ничего, кроме крови и насилия. И вы имеете наглость что-либо говорить мне? Что-то мелькнуло в его глазах. Оставив после себя искру безумия. — Вы говорите от ИХ имени? Немного высокомерно, можно даже сказать богохульно, — он огляделся, и безумие в его глазах только усилилось. — С прискорбием могу отметить, что этот собор кажется немного пустым, — он снял охотничий капюшон и улыбнулся ей, обнажив острые зубы. — О, угроза Ужаса, надежда на кровавые крики… Аннализа почувствовала, как сердце подскочило к горлу. Она узнала этот напев. Она знала, кому он адресован. В её голове пронеслись десятки мыслей. Она вытянула руку вперед, но замерла. Табу приковало её к месту. — Одно можно сказать наверняка — эта жизнь быстротечна... Его слова были тише шепота на ветру. Нежнее колыбельной матери. Легкий ветерок проник через открытые двери собора. Наполнив собор резким запахом, он заглушил все другие запахи. Но тут подул ещё один порыв ветра. Принеся с собой запахи ладана и хризантем. В соборе поселилось невидимое присутствие неизбежности. Это присутствие можно было сравнить только с безжалостным, жадным желанием. — Идон. Отец. Бесформенный Великий. Величайший из всех. Твой верный паломник умоляет о том, чтобы ты благословил собор своим присутствием. Мгновенно собор наполнилось ещё одном присутствием чего-то великого. Пламя затрепетало, волосы у него встали дыбом. В глазах Викария отразился страх и осознание. Но он не прекратил петь. Сжав кулаки, он пропустил между пальцами алый свет. — Одно можно сказать наверняка, а все остальное — ложь. Раскрыв ладони, он пробормотал последние слоги напева. — Цветок, однажды распустившийся, умирает навсегда. И завеса, которую Бюргенверт набросил на луну и Ярнам, разорвалась. Нежное красное сияние окутало их. Меч обжигал её руку, рукоять начала накаливаться, красные шипы начали медленно впивались в руку. Это заставило её выбросить меч. В тот же миг из лезвия хлынул густой черно-красный туман. Он вырвался наружу, наполнив собор жгучими проклятиями и криками проклятых. Из тумана к Викарию протянулись туманные когти. Они цеплялись за него, пока туман не был поглощен чашей причастия. Осторожно поднимая меч, он пристегнул его к поясу, и по его щеке скатилась одинокая слеза. — Рад видеть тебя снова чистой, подруга, — пробормотал он, осторожно взяв меч за рукоять. Его взгляд метнулся к ней. Собор наполнялся силой. Земля задрожала, витражи затрепетали. Фигура со слишком многочисленными глазами, ребрами и пальцами пронеслась через витражи. Мираж сел на ближайшую скамью. В один момент это была старая ведьма, затем молодая девушка, женщина в расцвете лет. Она постоянно мерцала, постоянно менялась. — Это священная ночь, — пробормотала Аннализа с почтением. Она чувствовала присутствие не одного, не двух, а трех Великих, наполняющих собор. Кровь забурлила в её жилах. Её духовная сила взлетела до небес. — Вы правы, — мягко ответил охотник, вытаскивая клинок. «Невозможно», — кричал её разум. С учетом существующего табу, вытаскивать оружие должно быть невозможно. — Я никогда не думал, что будет так. Но это справедливо, согласны? — Последние нити здравомыслия в твоей голове наконец оборвались? — насмешливо спросила она. Удивление и трепет в её сердце отражались лишь в грызущей её неуверенности. Отведя взгляд, она обнаружила источник своего беспокойства. Чаша для причастия была неузнаваема, как и кровь в ней. Когда она провела по ней пальцем, она была маленькой. Золото было потускнелым, и хотя на ней были украшения, они были крошечными и старинного дизайна. Теперь она едва могла её узнать. Её горлышко расширилось, а по бокам выстроились красные камни, похожие на рубины, только горящие алым цветом. Над ним возвышались распростертые крылья. Потемневшее золото изменилось, превратившись в нечто, что не было ни серебром, ни золотом, ни костью. Зловещий темный туман висел над горлышком чаши. Он кружился, тянулся к чему-то. — Не будем больше притворяться теми, кем мы не являемся, — без выражения сказал самый большой лицемер из лицемеров. Выпрямившись, он смахнул слезу. После этого он повернулся к ней и посмотрел ей в глаза. Это был не взгляд победы, триумфа. Это был взгляд, в котором не было ни крошки безумия. Это был мягкий взгляд. Взгляд, который наполнил её яростью, как никогда раньше. Боль она могла вынести. Гнев она могла вынести. Бесчисленные унижения она перенесла ради своего народа, и ещё больше она готова была вынести, чтобы осуществить свою цель. Но жалости она не выносила. Не от этого человека больше всего на свете. Лоуренс был заблуждающимся мечтателем. Его палачи — безумные фанатики. Но Викарий, Арк, он ей был ненавистен. Живое воплощение всего, что было не так в Ярнаме, слилось в одно живое отвратительное существо. — Ты их не видишь? — прошептал Викарий, глядя на пустой собор. Многочисленные пустые скамьи были единственной деталью в этом помещении. — Твоя процессия ждет тебя. Пора идти. — Что ты... — её голос замер в горле, когда она повернула голову. Некогда пустые скамьи заполнились лицами. Некоторые были знакомы, некоторые — нет. У некоторых лиц не было глаз — жуткое напоминание о том, как они страдали, прежде чем смерть забрала их. Кости торчали из плоти, кишки вываливались из разрезанных ран, как колбасы, сердца и целые грудные клетки были разорваны или разрезаны. Но, как ни парадоксально, ни одна капля крови не запачкала полы. Не было ни одной капли на мраморном полу. — Так вот что скрывало твое безумие, — прошипела Аннализа, глядя на него со всей ненавистью, на которую была способна. Конечно, она знала об этом ритуале. Это было нечто, что терзало его сильнее, чем Лоуренса поглощали его бредовые идеи. — Если ты можешь использовать угасающую силу, чтобы прорвать Космос, кто я такой, чтобы говорить, что я не могу? — он ответил с такой наглой самоуверенностью, что она была уверена, что у него лопнул сосуд в голове. — Тогда ты окончательно сошел с ума. — Мы оба сошли с ума, — искренне ответил он, положив клинок на чашу. Из его руки взлетели цепи. Они подняли меч и оставили его висеть над чашей. Острие было направлено вниз. Аннализа посмотрела на него, прибегая к своим дарам Великого. Но табу, которое она установила, дало о себе знать. «Очарование», «Господство» и другие заклинания, рожденные злобой, были раздавлены его безразличным влиянием. Ведь в сердце Викария не было злобы. А если и была, то он умел её скрывать. Меч был вынут не из злобы; цепи были созданы не из злобы. Его поступки придали им вес, обманув табу и позволив им существовать. Она оказалась между молотом и наковальней. Она могла покинуть собор, здесь её ничего не удерживало. Но если бы она это сделала, её бы убили в ту же секунду, как только она вышла бы из-под защиты табу. Однако если бы она осталась, весь её пот, кровь и слезы были бы напрасны. Её заветная мечта закончилась бы. В этот момент в её голове зародилась опасная идея. План, который в будущем позволит ей осуществить свою мечту. Пожертвовать этим телом и воплощением ради возможности вернуться сильнее и в лучшем положении, чем то, в котором она оказалась сейчас. «Фигура в зеркале», — от одной только мысли об этом заклинании по её спине пробежал холод. Она была знакома с этим ритуалом, но он ей не нравился. Он был слишком абстрактным. Создание разума из ничего было слишком рискованным для её нрава. «Но если я не рискну, у меня не будет будущего». Она уже использовала все свои дары. Она чувствовала неестественность другого зарождающегося разума, рождающегося в её теле. Ничего, кроме чистой доски. Именно то, что ей было нужно. Используя ещё один дар, она наполнила зарождающийся разум своими воспоминаниями, опытом и всем, что делало её «ею». — За что бы то ни было. Прости, что дошло до этого, — голос Викария был едва слышен. — Если бы все пошло так, как я хотел, ничего бы не случилось, — не колеблясь, Викарий доказал, что его предыдущие слова были ложью. Мягкий и нежный напев отразился от стен. — Requiem aeternam dona eis, Domine, Как один, прогремели более тридцати тысяч голосов. Следуя за Викарием, как прихожане. — Et lux non luceat eis. Сила, невиданная ранее, наполнила собор. По стенам пошли трещины. Витражи взорвались. Пламя люстр затрепетало и замигало. Оно стало бледно-голубым, а затем багрово-красным, а некоторые свечи совсем погасли. Даже багровый лунный свет, казалось, отказывался проникать в собор. Почти накрывая его тьмой. — In tenebris ambulant, in tenebris iaceant. Аннализа ждала, видя сквозь тьму, ждала идеального момента. — Fiat salus in morte. — НЕТ! — крикнула она, слишком поздно поняв, что он замышлял. Он осторожно коснулся лезвия меча. Духовный якорь, на котором держалось её бессмертие, был вырван из тела её дочери. Густая капля черной крови стекла по лезвию, оставив длинный шрам. Затем она упала в чашу для причастия. Вдруг её потянула могущественная сила, вырывая её из воплощения. Прямо в то, что казалось миллионом ожидающих рук. Они жадно хватали её, унося к чаше причастия. Кровь внутри превратилась в черное ночное небо. Она упала спиной в море тишины. Бесчисленные духи толкали её все глубже и глубже в черную пустоту. Её дочь возглавляла атаку. Глаза, когда-то полные любви и обожания, теперь были черными пустыми ямами, из которых сочилась грязь. /-/ «Где я?», — подумало оно. Потеря, растерянность и глубокое чувство тоски разрывали его. Оно не знало, что чувствует. Почему оно так себя чувствует. Вокруг было так холодно. Оно не любило холод. Как и темноту. Куда бы оно ни двигалось, оно не видело ничего, кроме тьмы. Тьма окутывала его, как туман, который не хотел рассеяться. Затем появился свет. Сверху, спереди, со всех сторон. Сияющий, но не слепящий. Это был теплый свет, добрый свет. Свет, который кружился и изгибался, сливался в форму прямо перед ним. «Сломанная». По ней шли трещины. Глубокие трещины, заполненные тьмой, красным цветом и окаймленные золотом. Под развевающимся плащом блеклого желтого цвета она носила доспехи. Но они давно утратили свой блеск, были помяты, разорваны и снова и снова зашиты. Оно отшатнулось. В страхе. Его терзала боль. Не от нее, а изнутри. Гнев, не его собственный. Ярость и мучение, которых оно никогда не испытывало. Она протянула руку, на которой не было безымянного пальца. Трещины покрывали её кожу. Как будто она могла развалиться в любой момент. Но от нее исходило тепло. Стальные глаза, полные надежды и доброты, смотрели на него так нежно, как оно и представить себе не могло. Очень нерешительно оно протянуло руку, не желая чувствовать страх и боль. Не успев понять, что происходит, оно оказалось в теплых объятиях. Пробудились воспоминания, не принадлежащие ему. Воспоминания, отброшенные и забытые. О детях, о тепле.