Часть 80

— Герман, мы можем поговорить? — Герман скрыл свое удивление, повернувшись к своему протеже с приподнятой бровью. Он с трудом сдержал вздох. Парень выглядел потерянным; образ мужчины, которого он видел, когда тот взрослел, исчез. Если бы Герман не знал его лучше, он бы подумал, что время повернулось вспять. Однако неуверенность и страх, которые всегда прилипали к нему, как плащ, исчезли. В нём зародилось смешанное чувство, которое он наблюдал с гордостью и апатией, когда парень становился все более самостоятельным. А сейчас он видел в нём чувство потери. Эта растерянность висела над ним, как густой туман, затуманивая глаза и обременяя плечи. Жон смотрел сквозь него. Герман не совсем понимал, что отражается в этих глазах, отметив только то, что на его лице танцуют мрачные и тяжелые эмоции. Его лицо, подобно холсту, выражало всё и ничего одновременно. — Подкатишь меня к дереву в саду? — попросил со вздохом Герман, на что парень кивнул и встал позади него. Старый охотник не показывал своих чувств, пока его видавшее виды кресло-каталка катилось по древним и заросшим кирпичам. Он давал парню возможность собраться с мыслями. И сам использовал это время для того же. Опираясь на свою власть и силу над Сном, он убаюкал девочку и призрака юной Королевы. Им не следовало этого слышать. После чего он бросил незаметный взгляд на Куклу, и в тот же миг та схватила подол юбки и почтительно поклонилась. Сделав шаг назад, она вышла из сада. Ей тоже не следовало слышать следующий разговор. Он был между ними. Мастером и учеником. Хотя Герман и не задумывался об этом, когда делал «предложение». Если бы он не поступил в соответствии со своим титулом, когда парень пришел за помощью, это было бы предательством по отношению ко всем, кого он учил, и всем, кто следовал за ним. Не помогло и то, что парень пробрался в его сердце. Став последним охотником из мастерской основателей, он позволил Герману ещё раз пережить старые воспоминания, когда учил его. Парень схватывал всё на лету, пусть и был не слишком расторопен в практическом применении знаний. Но он впитывал все, чему его учил Герман, как губка. От укрепления оружия до того, как держать и вводить кровь, переливать кровь, смешивать кровь, и до охотничьих навыков мастерской. Все, что знала церковь целителей, все знания Бюргенверта, первой мастерской, которая заложила все наследие. Парень поглощал все это с жадностью и удовольствием. Оправдывая наследие мастерской. Герман даже зашел так далеко, что научил его тайным знаниям. Единственное, с чем парень по-настоящему боролся, было ускорение. Хотя он достаточно быстро усвоил теорию, между парнем и искусством был разрыв. «Просто, эффективно и безжалостно», — такие слова пришли ему в голову. Краеугольные камни их обоих стилей боя. Однако Герман был первопроходцем в искусстве ускорения. В то время как Жон пошел по совершенно другому пути. Где он мог обмениваться ударами с чудовищами, в три раза превосходящими его по размеру, и выходить победителем. И в основном невредимым. В основном. «Он научился уклоняться», — Герман не пренебрег своими обязанностями, наблюдая за охотой парня время от времени. Однако это не были изящные и элегантные движения ускорения. Скрывая пользователя, они также давали ему сверхъестественное преимущество в ловкости и скорости, позволяя ему сражаться с чудовищами своего размера. Нет, парень стал мастером в искусстве уклонения. Двигаясь на самую малость, он слегка наклонял грудь, чтобы сокрушительный удар скользнул по его ауре. Поворачивая плечо, он превращал удар, который должен был оторвать ему руку, в легкое касание. Держась близко к врагам, не отпуская их и засыпая их градом точных и безжалостных ударов. Парень, как обычно, балансировал на грани инстинктивного и техничного бойца. Планируя пять шагов наперед, но при этом доверяя своему чутью и опыту больше всего на свете. Стиль боя, который следовал другому пути, нежели использование ускорения для уклонения. Он оказался столь же эффективный, но явно его собственный. «Из всех людей, которых мог выбрать Сон. Почему именно этот болван?», — проворчал Герман про себя. Парень был как золотистый ретривер в человеческом обличье. Он взглянул на него и сразу понял, что в детстве тот лизал все, что попадалось на глаза, чтобы присвоить себе. «Из всех людей... почему именно такой добрый? Почему такой щедрый?» На его вопрос никто не ответил. Легкий ветерок щекотал его волосы, принося с собой слабый аромат лунных цветов и бузины. Герман фыркнул. Он откинулся на спинку инвалидного кресла и опустил руки на трость. Ведь если парень и отличался чем-то, так это тем, что был переполнен любовью. Он свободно делился ею со всеми, кто попадался ему на пути. Ему было совершенно все равно, кто это был. Шлюха, ребенок, старуха. «Интересно, сколько из вас можно было бы спасти», — Герман нахмурился. Его взгляд блуждал по сотням могильных плит, усеявших поляну. Он с трудом мог вспомнить имена большинства из тех, кто появился в его Сне. Это были просто лица, опьяненные кровью и совершенно незапоминающиеся. Тех, кто выделялся, он мог пересчитать по пальцам, но даже их он едва помнил. Он помнил, что когда-то был «ворон». Человек, пахнущий пеплом. Человек, который использовал когти зверей в качестве оружия. Колеса инвалидного кресла повернулись и с невероятной легкостью поднялись на небольшой холм. Парень очень осторожно развернул кресло, позволив колесам слегка откатиться назад в один из многочисленных укромных уголков. Напевая себе под нос, он наслаждался тенью. Не пытаясь завязать разговор. Зная, что парень заговорит, когда будет готов. Эмоции были деликатной темой даже в лучшие дни. А у парня последние несколько недель были плохими днями. Глубоко вздохнув, Жон наклонился вперед. Опираясь локтями на ноги, он вертел большими пальцами. Тишину нарушало только дыхание парня и шелест большого дуба. Невидимый и мягкий ветер щекотал старые ветви. — Моя семья мертва, — неловко пробормотал Жон. Его брови мгновенно сдвинулись ещё ниже. Гнев мелькнул в его глазах, но был быстро скрыт. Остались только потеря, смятение, печаль и горячая решимость. — Нет. Все не так, — в его голосе слышались горечь и яд. — Их убили... забили... как зверей. Герман хмыкнул и кивнул. Он решил дать ему выговориться, не вмешиваясь. — Я знаю, кто это сделал. Это заставило его поднять бровь. — О? — произнес он, щелкнув языком и покачав головой. — Парень. Если ты пришел сюда, чтобы использовать меня в качестве морального компаса, то ты, должно быть, сошел с ума. Хочешь убить их? Вперед. Я не буду осуждать тебя. Возможно, другой мастер попытался бы удержать своего ученика от насилия и мести. Но если бы Герман встретил охотника, который пытался бы так вмешиваться в жизнь своего протеже, он избил бы его до полусмерти своей тростью. У протеже был только один долг — учиться. Точно так же, как у мастера был только один долг — учить. Вмешательство в жизнь учеников противоречило самой сути учительства. Ученики должны учиться, совершать ошибки. «Может, если бы мы не были охотниками, я бы попытался отговорить тебя», — бесполезно размышлял Герман. Его циничная часть называла его лицемером. Его измученная часть не обращала на это внимания. — Я уже знаю, что буду делать, — фыркнул парень, закатив глаза. Напряжение сошло с его плеч, когда он выдохнул. — Просто... — он вздохнул, не зная, что сказать. Не мог заставить себя произнести это. — Ты никогда не показывал им, — ответил за него Герман. На мгновение он задался вопросом, стоит ли подбадривать своего протеже. В груди зашевелилась старая боль. Старые воспоминания и эмоции всплыли на поверхность. Он думал, что пережил это много лет назад. Но вот он сидел здесь и понимал, что это не совсем так. Парень кивнул, не проявляя эмоций. Он прикусил губу, выпрямился и безумным взглядом уставился на луну. Он не мог выглядеть более потерянным, даже если бы очень старался. — Да, — проговорил он, пока его верхняя губа дрожала. Его голос был мертвым, совершенно пустым. — Почему он никогда не мог сказать, что гордится мной? — голос дрогнул, отяжеленный утратой и невинным детским недоумением. Он спрашивал небеса, зная, что они никогда не ответят. — Почему... почему он всегда выглядел таким разочарованным? — продолжил Жон, и его недоумение и утрата превратились в гнев, когда он зарычал. — Я поступил в Бикон! Конечно, я, возможно, подделал документы, но я прошел испытания! Я хорошо себя показал! Я вложил в это много времени. Я стал лучше. Я учился сам. Я догнал других, опирался на своих друзей. Я всегда был рядом со своими сестрами... Герман пропустил «почему никто из них никогда не был рядом со мной» без звука. Он не собирался так явно тыкать пальцем в раны парня. — Я горжусь тобой… От этих слов Жон вздрогнул и повернулся к нему со слезами на глазах. Герман, со своей стороны, был так же сбит с толку, как и парень. Он не осознавал, что сказал это вслух. — Я… горжусь тобой, — повторил он, на этот раз придав своим словам больше веса. — Ты… вырос. Я… счастлив видеть, как ты стал мужчиной, которого я с гордостью называю своим протеже, — прошептал Герман, вкладывая в каждое слово всю душу. — Я видел, как ты вырос из мальчика в мужчину. Когда ты впервые вошел в Сон, я подумал, что Сон ошибся. Ты был ребенком, у тебя ещё был детский жирок на щеках. Ты размахивал мечом, как палкой, как игрушкой, не проявляя к нему должного уважения. Признаюсь, я подумал, что ты забыл, как ходить. Или, по крайней мере, не можешь, судя по тому, как дрожали твои колени. Герман повернулся к нему, не видя ничего подобного в человеке рядом с ним. Невинность была первой вещью, которую он потерял на улицах Ярнама. Но, какими бы жестокими ни были улицы, парень защищал то, что делало его им, с такой силой и яростной жестокостью. Он заслужил надежду, которая жила в его груди. Он защищал её от всего, что могло ей навредить. Даже когда он лежал мертвый, избитый и сломанный. Он всё ещё сжимал эти догорающие угли и заставлял себя снова и снова подниматься. Герман знал, что он бы сам не выдержал. Он был мелочным человеком и не умел принимать поражения. Он мог изменить свой подход лишь несколько раз, прежде чем сдался. — Ты... ты всегда заставляешь меня удивляться, — продолжил Герман, глядя на серебристые облака, которые колыхали луну. Зная, что рядом с ним снова сядет другая женщина. Он не мог ничего с собой поделать. Они были похожи и в то же время разные. Мария была с ним с самого начала. Уравновешенная, спокойная, вежливая, эффективная. И такая добрая. Она была заботливой, может быть, даже слишком. Она умела смотреть на людей, видеть их такими, какие они есть, а не такими, какими они кажутся. Она видела и общую картину, и мелкие детали, которые упускали из виду он и Лоуренс. Как свеча, она отдавала свою доброту, тепло, любовь и ласку, как заботливая мать. Пока у нее не осталось ничего, что она могла бы отдать. Сталь в её груди не смогла удержать тьму, когда огонь погас. Она бросила свое оружие в той проклятой деревне. Вскоре после этого она покончила с собой в часовой башне. Оставив ему только сокрушительное чувство вины и осознание. Вместе с пустотой, которую он никогда не сможет заполнить. Кукла была всего лишь куклой. Она не была Марией и никогда не будет Марией. Независимо от его надежд и желаний. В отчаянии, в безумии он думал, что создав Куклу, он каким-то образом вернет Марию из мертвых. Он хотел исправить одну из своих ошибок, список которых уже казался бесконечным. Он был неправ. В обоих случаях. На этот раз он сам растерялся. Старые воспоминания и чувство вины не давали ему говорить. Старый ключ, о котором он, казалось, не думал целую вечность, вдруг «загорелся» в кармане. Медленно, но верно в его голове промелькнула ужасная мысль. «Верхний соборный округ». Он был еще молод, или, по крайней мере, таким он был в начале охоты. Сам он там не был. После самоубийства Марии он полностью отгородился от мира. Однако он знал о высокомерном и самооправдывающемся убеждении Церкви. В их глазах никакая жертва не могла быть слишком велика. Мораль и этика были первыми вещами, которые были выброшены за борт. «Все будет как в рыбацкой деревне», — он не знал, что было там сокрыто, только то, что это разорвет сердце парня, как ничего раньше. Холодное дыхание страха пробежало по его шее, когда он повернулся, чтобы посмотреть на него. На мгновение они не сидели в саду. Вместо этого Герман оказался в часовой башне Марии. Парень последовал за ней. Его голова лежала на коленях. Грудь была разорвана. Сердце каким-то образом всё ещё билось, лежа в его руке. Он беззаботно развалился в кресле качалке, пока кровь текла из него ручьем. Солнечный свет проникал через окно. — Что, если бы мы поступили по-другому? — закончил он, сдерживая дрожь в голосе. Проведя пальцем по жилету, он почувствовал, как ключ «прожег» в нем дыру. Парень долго смотрел на него. Хотел что-то сказать, но передумал и покачал головой. — Думаю, я пойду прогуляюсь, чтобы проветрить голову, — пробормотал Жон вместо ответа. Он звучал не совсем уверенно. — Один, — продолжил он, бросив быстрый взгляд на место, где спали Вайолет и Элизабет. — Только я и место, куда занесут ноги. — Свежий воздух может помочь, — легкомысленно кивнул Герман. Он всё ещё был погружен в свои мысли. Его собственные слова эхом звучали в его голове. Образ парня, идущего по стопам своего предшественника, врезался в его память. Это еще не произошло, но это не мешало ему чувствовать, что это неизбежно. Человек, даже такой стойкий и непокорный, каким показал себя парень. Все равно оставался человеком. Человеком. А Жон гонялся за тайнами, как гончая. Не заботясь о том, что он найдет, полностью осознавая, что это ранит его. Но не в силах остановиться. Мчась по Ярнаму, как падающая звезда. Герман и на секунду не сомневался, что он найдет путь в Верхний округ. У него был один из ключей, это правда. Но в Ярнаме, казалось, было тысячи коротких путей. Что-то должно было привести его туда. И даже тогда парню нужно было только найти ключ. Один из многих. Или дверь, на которую никто не смотрел. Он мог добраться до Верхнего округа изнутри Великого Собора, если бы очень захотел. Он знал, что парень часто бывал там. Глядя, как тот уходит, исчезая в тумане на мощеной дорожке, он снова невольно провел пальцем по карману. Ему казалось, что он оказался в ещё большей ловушке, чем раньше. Только на этот раз это не было из-за любви Великого к ребенку. Его дом, самое дорогое для него место, стал его тюремной камерой. Вместо этого он чувствовал, что стоит на перепутье. Оба пути вели к катастрофе. Один привел бы к повторению истории. Парень споткнулся бы, в конце концов упав и сломался бы под тяжестью многочисленных грехов Ярнама. Другой привел бы к разрушению всего доверия, которое он имел к парню. Он бы растоптал все связи, которые у него были, и, возможно, толкнул бы его прямо в пропасть. — Но... — Герман не мог заставить себя остановиться. Он чувствовал ржавые и невидимые оковы на себе. Он задавался вопросом, сколько из них пришло из Сна, а сколько было создано им самим. /-/ — Что здесь произошло? — невольно спросил Жон. Он чесал подбородок, оглядываясь вокруг в искреннем замешательстве. Он безучастно смотрел на луну. А глаз смотрел на него в ответ. Жон моргнул. Глаз в небе моргнул в ответ. Розовая кровь потекла по его носу, мозг частично растаял и превратился в жижу в голове. Но его абсурдная способность к регенерации сработала, не дав ему полностью потерять сознание, и вернула мозг на место. Луна обросла багровым зрачком. Она покрыла каменный павильон, на котором он стоял, молочно-серебристым светом и отвратительной багровой кровью. Глубоко вздохнув, Жон почувствовал вкус крови на языке. Неземная дымка, в которой он оказался, выглядела, пахла и на вкус была как кровь. Но она была сделана из света. — Как? — пробормотал он, зная, что сам виноват. Притворяясь, что не видит что-то мелькающее в алой трещине. Озарение снова немного увеличилось. Вдруг из глубины города раздалось эхо детского плача. Спустя пару секунд его взгляд вернулся к луне. В этот раз она была целая и прекрасная. Необъяснимым образом он снова посмотрел на трещину. Зрачок и радужная оболочка глаза больше не открывалась. Ещё один детский плач раздался вдали. На этот раз — угрожающе близко. Его сопровождали тихие рыдания женщины. Даже несмотря на то, что голос был сломлен и разбит горем, Жон узнал его. Он резко развернулся и выбежал из каменного павильона. Мчась мимо могилы семьи Гаскойн, он поднялся по лестнице. Войдя в акведук под часовней, он почувствовал, как будто врезался головой в стену горячего затхлого воздуха. Вода хлестала по его сапогам. Он беспорядочно оглядывался по сторонам, пока не увидел их. Там, в углу маленького акведука, сидела она. Её красное платье ярко контрастировало с серыми и мрачными цветами акведука. Из её уст раздался смех, безумный, неистовый смех. Она плакала, рыдала и всхлипывала, закрыв лицо руками. — Этого не может быть, этого не может быть, — она смеялась, стонала и плакала, закрыв лицо руками. — Арианна, — крикнул Жон, вкладывая оружие в ножны, не осознавая, что даже вытащил его, и опустившись на колени рядом с ней. Влажная и мутная вода прилипла к его коленям. Но ему было все равно. Он осторожно наклонился вперед и взял её руку в свою с невероятной нежностью. Арианна вздрогнула и завыла, как животное, удивленное чем-то. Синие, пурпурные глаза цвета полуночи поднялись на него. Красные и тяжелые от слез. Трещины пробежали по радужной оболочке, как паутина. Некоторые острые и неровные, другие невероятно чистые и прямые. Прямо как её душа. В порыве Арианна бросилась к нему. Обняла его со всей своей слабой силой. Она плакала, выла, смеялась в его шею. Дрожала, как лист, пока он держал её. От неё несло потом, испражнениями, мочой и кровью. Но Жон не обращал на это внимания, только крепче прижал её к себе. После чего нежно погладил её по спине. Её плач перешел в тихое рыдание. Что-то коснулось его ноги. «Кто ты такой чтобы убаюкивать мать? Твои руки окрашены смертью и горем», — раздался в его голове нежный, невинный голос. Действуя инстинктивно, Жон наклонился. Он почувствовал, как что-то мягкое, влажное и слизистое, просачивалось сквозь перчатки. Осторожно дернув рукой, он взял существо за загривок, как шипящего котенка. Только это был не котенок, а нечто гораздо более странное. Оно выглядело как полурожденный эмбрион, но при этом было живым младенцем. Оно двигало двумя щупальцеобразными руками, как разъяренными клешнями, в его сторону. У него было тело, похожее на слизняка, заканчивающееся заостренным хвостом, который вилял за ним. На лице были четыре странных нароста. Смесь ушей, зубов и глаз, сросшихся в одно целое. С гневным криком возмущения маленькое существо зарычало с примитивной яростью малыша. Оно открыло рот. «Крест», становящийся все больше и больше, тянулся вниз по груди и животу, обнажая голодную и злую пасть черного цвета. Из нее на него смотрел большой черный глаз, окруженный зубами. В одно мгновение Жон оказался не в Ярнаме. Он не был в акведуке. Вместо этого он стоял один, окруженный ничем. Свет последней звезды погас. Лед и холод обволакивали его. Они ползли по его ногам, по рукам, проникали в грудь, в душу, как будто он переживал смерть Вселенной. Крошечная, малюсенькая часть его мозга в этот момент заработала. Кричала о том, что он жив. Разрывала его душу. Заставляла её шататься и частично рушиться. И тем самым разбивала иллюзию. Что-то теплое скользнуло по его ноге. Но его глаза уже не могли видеть. Он моргнул. Один раз — и очертания и формы вернулись. Дважды — и глубина и бледные цвета вернулись. Трижды — и его глаза, которые лопнули, как виноград, снова выросли в глазницах. — Хм. Так вот что такое смерть Вселенной, — пробормотал Жон, глядя на существо в своей руке. Глаз в его рту не мигая смотрел на него. Младенец широко зевнул. Именно этим он и был. Не ребенком, даже не малышом, а новорожденным младенцем. «Мама», — снова прогремел голос в его голове. «Мне холодно», — новорожденный младенец плакал в его голове. «Я хочу, чтобы меня взяли на руки». — Конечно, малыш, — ответил Жон, поднимая руку, чтобы положить «слизняка» в локоть. Через секунду инстинкт заставил его вздрогнуть. Рука Арианны метнулась вперед, как молния, и вонзилась в его пальто. Звук шипения и хруста вареного мяса заглушил акведук, когда она вытащила Игнис из кобуры. Мир на мгновение замер. Отчаяние, безумие, все в её глазах кричало ему. Ребенок, похожий на слизняка, тоже закричал. Кричал детской любовью. Его голос разрезал ему уши, как ножи. Оставляя в мозгу трещины, которые взрывались маленькими струйками крови. Он едва мог думать, не то что действовать. Даже когда его душа кричала ему, чтобы он что-нибудь сделал. Плач ребенка, безумное отчаяние в глазах Арианны, все это выжгло его разум. Ствол прижался к её челюсти, Игнис зарычал в знак протеста, когда она нажала на курок. Вскоре гром прогремел по акведуку. Жон почувствовал, как его аура рушится, протестуя изо всех сил, пока пуля вонзалась в неё со всей своей мощью. В конце концов, потеряв скорость, она упала с небольшим всплеском в воду акведука. В тот же миг мягкое ангельское сияние окружило Арианну. Его аура делала её похожей на ангела, ходящего по земле. — Почему? — прошептала она хриплым голосом, теряя последние силы, и рухнула ему на грудь, дрожа и рыдая. — Почему? — Потому что я жесток, — тихо прошептал Жон. — Потому что мысль о твоей смерти в моих объятиях разорвёт мне сердце на части, — его голос дрожал, когда он говорил. — Я... я... я уже потерял свою семью. Я не могу потерять и тебя. «Мама! Мама! Мама!», — детский голос снова и снова раздался в его голове. Его хватательные щупальца отчаянно тянулись к Арианне. Но женщина отшатнулась от него. На её лице было видно отвращение, гнев и смятение. Щупальца медленно опустились, смятение сменилось эмоцией, которую он знал слишком хорошо. — Что здесь случилось? — попытался спросить Жон, глядя то на новорожденного, то на Арианну. На явно не желающую отвечать мать. Зажатую между потребностью в ответах и желанием утешить ребенка. Арианна не ответила, Игнис выпал из её рук и упал в застоявшуюся воду акведука. Её руки уже были в красных волдырях. В тот же миг в акведуке раздался звук пощечины. Жжение на щеке не было столь сильным, как то, что он чувствовал. Арианна сжимала сломанное запястье. Безумная, всепоглощающая ярость сжимала её душу. Ещё один кулак вылетел вперед, но вместо его носа сломались её кости. — Почему ты не даешь мне умереть! — прошипела она. Три голоса одновременно эхом раздались из ее уст. Трещины в её глазах с каждой секундой становились все шире. Пока две из них не проросли из зрачков, распространяясь по лицу. — Потому что я забочусь о тебе, — искренне ответил Жон. Арианна отшатнулась, как будто её ударили. — Тогда почему? Почему боль и страдания следуют за тобой повсюду? — эти слова ударили его сильнее, чем любой смертельный удар. — Вайолет, чью голову ты наполнил мечтами. Она хоть знает, какое будущее ждет её как охотницу? А как же Аврора? Она мертва. Из-за тебя! А теперь... а теперь... — Я знаю, — Жон тяжело вздохнул. Его горло пересохло. Это было невозможно, учитывая его ненормальную жизнеспособность. Он смотрел на маленькую и хрупкую женщину перед ним. Она дрожала, как лист, и держалась на ногах только силой воли. — Я ненавижу тебя. — Я тоже ненавижу себя, — прошептал Жон с душераздирающей искренностью. Его слова придали её глазам некоторое проявление ясности. Арианна уставилась на него, моргнув один раз, прежде чем её колени подкосились. Она упала в обморок на месте. Жон поймал её, прежде чем она упала на воду. Ребенок начал плакать через секунду. Жон тяжело вздохнул, глядя на мать и ребенка в своих руках. — Что мне с тобой делать? — тихо спросил он. Он не стал винить её за то, что она не сдержала слово. Он знал, что она была далеко не в себе. Глядя на плачущего ребенка, он запел колыбельную. — Приходите, дети, я заберу вас. В страну волшебства, — он тихо напевал. — Идите, дети, пора играть, здесь, в моем саду теней… Осторожно наклонившись, он подвёл руку ей под бёдра, стараясь коснуться её как можно деликатнее. Он поднял её на руки. Начав идти, он напевал убаюкивающую колыбельную. Вскоре они вышли из акведука и прошли через кладбище. /-/ Арианна проснулась с испугом. Сердце колотилось в груди так сильно, что было больно. Волосы были мокрые от пота и прилипли к лбу. По её телу пробежал озноб. Это было из-за холодного пота, который промочил её спину и постель, и из-за страха, который на мгновение охватил её, когда она обнаружила, что находится в тесной и незнакомой спальне. Она с облегчением упала обратно на кровать, когда увидела Жона, сидящего на стуле и, казалось, спящего. Пальто было накинуто на него, как импровизированное одеяло. — Это был сон? — пробормотала она, садясь. Она бросила на Жона осторожный взгляд, которого он не заслуживал. Дело не в том, что она ему не доверяла, просто... она слишком хорошо помнила, какими клиентами бывают охотники. Агрессивность, издевательства, бессмысленный садизм. Была разница между эгоистичными клиентами и клиентами, которые получали удовольствие от грубости и агрессии. Покачав головой, она заставила эти воспоминания уйти обратно в темноту, где им и место. Вместо этого она позволила своим глазам блуждать по комнате. Стены были аккуратными, украшенными часами, несколькими картинами, а в углу стояли стол и стул. Её отражение смотрело на нее из зеркала. Костяшки пальцев побелели от того, что она крепко сжимала одеяло. — Охота... закончилась? — прошептала она, не смея верить. Не смея даже надеяться. Очень осторожно она вылезла из постели. Стоя, она покачивалась. Чувство слабости все ещё не покидало её. Даже поднять одеяло в этот момент казалось непосильной задачей. Сделав осторожный шаг вперед, она почувствовала, как по спине бегут ручьи пота. Ещё один шаг — и зарождавшаяся надежда рухнула, как лебедь с крыши. Над головой висела призрачно-красивая луна, окруженная мягкими облаками. По её центру пролегала красная трещина, из которой на город лился болезненно-красный свет. — Что? — прошептала Арианна, сделав шаг назад. Её ноги подкосились. — Я здесь, — раздался знакомый голос. Краем глаза она едва успела заметить его движение. Три быстрых шага — и он был за её спиной. Он осторожно поддержал её и позволил ей опереться на него. Арианна всегда считала себя сильной женщиной. Ей приходилось. Ярнам был жестоким городом, ещё более жестоким для женщин. Она никогда не хотела быть шлюхой, она всегда мечтала стать музыкантом, может быть, даже художницей. Она хотела творить, дарить, оставить свой след в этом городе. Но отчаяние и необходимость заставили её раздвинуть ноги, когда её запасы иссякли. Особенно когда хозяин дома стучал в её дверь, требуя все более и более круглые суммы. «Так хорошо», — подумала она, чувствуя, как расслабляется. Она позволила себе момент удовольствия, когда могла не быть начеку. Этого она не могла сделать с тех пор, как впервые услышала эхо воя в ночи. — Прости. — Не стоит, — вздохнул Жон. — Ты не виновата. Теперь я понимаю, что поступил неправильно. Я не должен был позволять Вайолет убедить меня взять её в ученицы. Независимо от того, насколько плохо я себя чувствовал, я должен был остаться твердым. То же самое и с Авророй. Может, если бы я не был таким слабым, может, если бы Вайолет не была моей ученицей, она не бросилась бы за нами, получив при этом необратимые ранения. «Слабым?», — пробормотала Арианна, с трудом соединяя в голове образ мужчины, которого она видела, когда он в тумане выполнял магические ритуалы, как будто это была детская забава, и слово «слабый». Она видела кровавые следы, которые он оставлял за собой. Она взобралась на башню часовни, преодолев опасность, и стала свидетельницей кровавой бойни, на которую он был способен. — Как ты можешь считать себя слабым? Это вызвало у него тихое рычание. — Быть сильным — это не только уметь убивать людей, — мягко ответил Жон. — Иногда внешность может быть прекрасной, но внутри все прогнило. А иногда бывает и наоборот. Вспомни об обитателе часовни. Возможно, судьба не слишком благоволила к нему, но он — одна из самых благородных душ, которых я встречал в этом сгнившем городе. — Наверное… — пробормотала Арианна. Обитатель часовни безвозмездно предоставил приют и благовония, отгоняющие зверей, незнакомцам. Не прося ничего взамен. — Где мы? — спросила она, оттолкнувшись от Жона. Слегка споткнувшись, она ровно встала. Её охватило необъяснимое беспокойство. Уязвимость была для нее настолько чуждой, что ей стало тошно. — Это был дом Гилберта, — тихо ответил Жон, слегка дрожащим голосом. Она заметила, что в последнее время он все чаще и чаще так делает. Даже если их общение стало реже. Каждый раз, когда они разговаривали, ей казалось, что он постарел на десять лет. Каждый раз в часовню входил и выходил новый человек. Человек, который привел её и Аврору в часовню, исчез. — Он был... Я хотел бы думать, что он был другом. — Был? — спросила Арианна. Мысленно упрекнув себя за то, что дала волю языку. Обычно она вела себя лучше. Она знала, что сказать, когда отступить, а когда просто быть красивой и кивать головой. Теперь она чувствовала себя глупой дурой, которая ткнула пальцем в самый очевидный шрам охотника. — Он был болен, — с натянутой небрежностью ответил Жон. Его непринужденные слова заставили её по спине пробежал холод. — Он хотел умереть человеком, — его дыхание прервалось, он слегка задрожал. Слова выходили резкими и хриплыми. — И я выполнил его просьбу. — Вот как... — начала Арианна, поворачиваясь к нему. На мгновение трещины в «маске» обнажили его истинную сущность. Она увидела того человека, которым он был на самом деле. Его боль, любовь, доброту. Ледяной холод пронзил её спину, и лишь животный страх удержал мочевой пузырь, когда в глазах охотника мелькнул взгляд чудовища из детских сказок. Холодная апатия оценивала её, находя одни недостатки. Слишком быстра, слишком слаба. Лёгкая добыча. Никакого удовольствия, никакого вызова. А потом все исчезло, оставив Арианну задыхаться. Монстр в человеческой коже в мгновение ока оказался рядом с ней. Он обхватил её сильными руками, и то, что она только что видела, показалось ей особенно жестокой галлюцинацией. — Я тебя снова поймал... Он мило улыбнулся, его голубые глаза были кристально чисты, а улыбка, полная нежного солнечного света, смотрела на нее. «Это то, что видела Аврора?», — невольно подумала Арианна. Она не могла не заметить сходство между ними. Нос Авроры был, возможно, немного более округлым. А у Жона были более крупные мочки ушей, а скулы — более высокие. Если бы она не знала лучше, то могла бы принять их за брата и сестру. — Прости, если напоминаю тебе о плохих воспоминаниях. — Не беспокойся об этом, — он очень осторожно отпустил её, как будто она была стеклянной статуэткой в его руках. Как будто она могла разбиться в любой момент. — И прежде чем ты спросишь, нет, тебе ничего не угрожает. Это место безопасно, здесь пахнет ладаном, и все чисто. Чума не коснется тебя. Облизав губы, он нервно дернул бровью. Глаза быстро метнулись за его спину. Он хотел сказать одно, но должен был сказать другое. — Это был не сон. Да? — спросила Арианна. Её голова закружилась. Рука мгновенно опустилась на живот. Она плотнее укуталась одеялом, ища тепла, но не нашла его. — Может быть, — тихо прошептал Жон, нервно проводя языком по зубам. — Может быть, будет проще показать тебе. Её мир перевернулся, сердце забилось в груди. Холодный пот стекал по спине, когда она наклонилась. Желудок скрутило. Музыкальная шкатулка далеко под окнами запела. Песня пробудила в ней забытое безумие. Поток воспоминаний, которые она заставила себя забыть, обрушился на неё. Заставляя её снова пережить собственное осквернение. Удар, сам по себе достаточно невинный, стал её худшим кошмаром. Она никогда не хотела ребенка. Более того, она приняла множество мер предосторожности, чтобы предотвратить такую возможность. Для нее внезапное появление ребенка в её утробе было самым страшным осквернением. Она едва помнила тот момент. Все казалось размытым туманом. Темная сторона луны ожила, окутывая город нежным багровым светом. Была боль, падения, кровь, она умоляла о помощи, но никто не отвечал. Она даже не могла вспомнить, родила ли она или это существо вылезло из ее утробы само. Сильная и крепкая рука коснулась её плеча. — Дыши, — тихо прошептал Жон. Арианна моргнула, легкие задыхались. Слезы наполнили её глаза, и она едва могла видеть сквозь мутную пелену. Вдохнув, она с облегчением опустила плечи. Жжение в груди исчезло. — Прошу, — прошептала она, положив дрожащую руку ему на грудь. — Пожалуйста, не делай этого, — собрав все свое мужество, она попыталась оттолкнуть его. Делая все, что в её силах, чтобы не смотреть на эту сущность, завернутую в легкое зеленое одеяло. — Я не могу. Я не выдержу. Пожалуйста. Пожалуйста, не заставляй меня. Жон посмотрел на нее, с лицом, словно высеченным из камня. Завернутая в одеяло тварь в его руках извивалась. Из его носа в этот момент закапала кровь. Две пухлые ручки высунулись из одеяла, которое упало на бок. Его кожа была серой, две пустые глазницы смотрели на нее. Затем, словно мираж, цвет и жизнь наполнили его. Из серой чешуи пробились мягкие, пушистые, золотистые волосы. На лице выросла «луковица», которая скрутилась и свернулась в нос. В то же время на лице внезапно появилась пара губ, несоответствующих всему. Слишком тонкие, слишком длинные, слишком толстые. Но хуже всего были глаза. Два мягких голубых глаза смотрели на нее, моргая. — Нет, — прошептала Арианна. Она смотрела на живое отродье, которое украло её глаза. На то, чего она никогда не хотела и не хотела приносить в этот мир. — Пожалуйста, — она повернулась к Жону, и в её глазах читались надежда и отчаяние. — Ты… ты же охотник? Твой долг — убивать чудовищ и монстров? — она не знала, откуда в ней взялась такая смелость. Безумие грызло её сердце. Глаза метались от голубых, украденных глаз к голубым, таким красивым, как сапфиры, а затем устремились к его груди. Она знала, где он прятал револьвер. Руки дрожали, как будто призрачный огонь обжигал её ладони. — Это… это существо — оскорбление жизни. Оно не должно было родиться. Услышав свои слова, Арианна почувствовала, как разорвалась невидимая связь. Колени вмиг подкосились, и она почувствовала благословенное освобождение. Боль, бремя, ужас — все было смыто спокойной и нежной рекой. Очень осторожно призрачная рука легла ей на плечо. «Нет!», — прорычал хриплый голос. Золотой свет, неотличимый от первых лучей рассвета, пронзил туман. Костлявая рука на её плече исчезла в ничто. «Нет», — прошептал голос. Тепло наполнило её тело, смывая старые боли и страдания. По комнате раздался детский плач, невинный и чистый. Её голова ударилась о перила кровати. Она громко хлопнула пальцами по полу. Нежные золотые лучи не отрывались от её тела. Жон рухнул перед ней на колени. У него на подбородке появился рот, который запел на странном языке, и в то же время зубы сыпались из его рта, как дождевые капли. Первая капля красновато-розовой крови упала на пол. Она зашипела, как приготовленное мясо. Вторая капля вытекла из его носа. Она не была ни красной, ни розовой. Более похожей на цвет персика. Она упала в шипящую лужу крови. Третья капля крови вытекла из его глаз. Её цвет нельзя было назвать человеческим. Это был самый светлый оттенок розового. Более похожий на белый, чем на что-либо другое. Розовый только по названию. Ребёнок выскользнул из его рук, но, несмотря на сильную боль, Жон, напевая две разные песни двумя ртами, поймал его, прежде чем тот упал на пол. Маленькие ручки замахали, пока рот растягивался поперек лица. Ребенок лепетал, пытаясь подпевать ему. Глаза изменили оттенок на другой оттенок синего. Скулы стали более выраженными и высокими. — Почему? — слова вырвались из её уст, когда желтый свет перестал окружать её. В голосе не было настоящей теплоты, только искреннее недоумение. Ребенок крепко обхватил его и прижался к его груди. — Почему ты не даешь мне умереть? — Потому что ты должна жить, — тихо ответил Жон. Кашляя, он открыл рот, и из его щек прорезались щели, похожие на шрамы. — Потому что, если ты умрешь, не будет счастливого конца. Не будет надежды. Не будет перемен. Будет только... будет то, что есть. Но если ты будешь жива, ты сможешь измениться. Ты сможешь исцелиться. Ты сможешь расти. Ты сможешь пережить эту ночь. Уехать из Ярнама. Увидеть мир. Сделать то, что ты всегда хотела, но не хватало смелости попробовать. Только потому, что Ярнам кажется тюрьмой, не позволяй ему ею стать. Жизнь прекрасна. Есть так много всего, что нужно увидеть, так много всего, что нужно испытать. Нет причин терять надежду. — Как? — пробормотала Арианна, не отрывая от него глаз. Улыбка парня была такой лучезарной, такой мягкой, что ей почти захотелось поверить. Поверить, что все может измениться к лучшему. Даже если она знала, что это всего лишь ложь, но эта ложь была слаще всего, что она когда-либо пробовала. — Как ты можешь по-прежнему таить в себе столько надежды? — Жон фыркнул, слегка пошевелился и сел на пол. Он прислонился спиной к кровати и бросил на нее взгляд. — Ты говоришь о надежде, как о чем-то эфемерном. Его слова отразились от стен. В его глазах горел огонь. Он выпрямился, почувствовав себя выше. Его присутствие заглушало все в комнате. Убаюкивая плохие воспоминания и безумие, которые она только что испытывала, в спокойный сон. «Надежда», — он произнес это слово нежно, смакуя слоги. — Надежда — это не то, что у тебя есть, это то, что ты создаешь для себя. Это тот, за кого ты борешься, это сон, это злоба, это решимость, это любовь, это доброта. Надежда смотрит смерти в глаза и велит ей уйти. Надежда — это пепельный уголек; ей не нужно ярко гореть. Она — нежное тепло в твоей груди, которое ты можешь сохранить, когда наступает ночь. Она — тот, кто находится рядом с тобой, подталкивает тебя, когда ты, выплюнув собственный зуб, готовишься встретить новый ужас, порождённый городскими переулками. — Ты говоришь о ней так красиво, — прошептала Арианна. Он тихонько рассмеялся. — Это самое прекрасное, что есть на свете, — Жон мягко улыбнулся. Очень медленно он протянул к ней руку. Его кожа была светлой, нежной и тонкой. Совсем не похожей на руки охотника. На ней не было мозолей, сухой или потрескавшейся кожи. Они не были похожи на мел, скользящий по ее ноге, или на лапы собаки. Его руки были руками целителя. И его руки были такими же грязными, как и её. Только её руки были покрыты спермой, смазкой и грязью. А его — кровью, гноем и смертью. — Арианна… Кто убил твою надежду? Город? Или ты забыла, как мечтать? Как сметь надеяться на лучшее будущее? Никогда не поздно попробовать. — Как? — снова спросила она, проводя пальцем по его ладони. — Как ты можешь так бесстыдно любить жизнь? Как... «Как ты можешь так говорить, зная, что ты наделал?», — хотела сказать она, но язык подвел её. Слова застряли в горле. — Потому что, если бы я не любил жизнь, если бы я не старался быть лучшим... я бы никогда не смог встать с постели по утрам. Если бы у меня не было любви, если бы у меня не было других людей, ради которых я живу... я бы давно сгнил изнутри, — его слова, несмотря на всю их мягкость, висели в тишине. Две жемчужины ртути стекали из его глаз, рисуя красивые линии на его лице. — Мне… Мне гораздо легче жить для других. Мне нужно помогать кому-то, быть рядом с кем-то. Потому что я не могу быть рядом с самим собой. Что бы я ни пробовал... я не могу жить для себя. Слова были сказаны легко, но они звенели в её ушах, как колокольчики. Они звучали правдиво, и она не могла объяснить почему. «Он похож на меня», — подумала она. Её грудь наполнило нежное тепло понимания, товарищества, того, чего она считала себя недостойной. Переведя взгляд на ноги, она увидела себя. Её словно тысячи рук разных форм и размеров лапали и хватали за тело. Несмотря на то, что она была одета, призрачные ощущения того, что с нее срывают платье, лапают и хватают грудь, не покидали её. — Ты когда-нибудь чувствуешь себя грязным? — спросила Арианна, закручивая его пальцы вокруг своих. Нежное тепло распространилось по её телу, смывая отвращение и отторжение, которые она испытывала к себе. — А когда я его не чувствую? — усмехнулся он, смеясь и переплетая пальцы с её пальцами. — Бывают дни, когда я не могу прикоснуться к Вайолет, потому что мне кажется, что я её запачкаю. Бывает, я целый день купаюсь, а когда выхожу, все равно чувствую себя грязным. Если мне повезет, мое отражение закричит на меня. Если нет... останусь я. Только я. — Я не могу спать в постели по ночам... Даже если я беру деньги, мне все равно кажется, что меня насилуют, — тихо призналась Арианна. — Я ненавижу секс, — через мгновение она усмехнулась. — Иронично, не правда ли? Шлюха, которая ненавидит секс. И все же я раздвигаю ноги каждый раз, когда клиент стучит в мою дверь и требует моих услуг. — Нет ничего странного в том, чтобы ненавидеть то, что презираешь, — мягко ответил Жон. — Я ненавижу убийства. Не могу сказать, что люблю насилие. Когда я был маленьким и мечтал стать героем, я всегда избегал насилия, а теперь… вот он я… насилие — моё ремесло, — он послал ей озорную улыбку, скрывая боль, которая затопила его глаза. — Ирония судьбы, не правда ли? Арианна закрыла рот, решив промолчать. Вопрос «Тогда зачем ты стал охотником?» жёг ей мозг. Она знала ответ. Она давно перестала считать, сколько чужаков пришло в Ярнам, услышав слухи о целебной крови и отчаявшись найти лекарство. Сколько таких было в её постели? Сколько таких закончили жизнь трупом на тротуаре? — Почему у тебя в ладони золотой кулон? — спросила Арианна, проводя пальцами по наполовину металлической, наполовину мясистой выпуклости в середине его ладони. Из нее выходили золотые цепочки, обвивавшие его руку, как разъяренные вены. Жон тяжело вздохнул. — Это вопрос всей моей жизни, — он бросил на нее короткий взгляд и покачал головой с добродушной улыбкой. — Ну, как обычно, все началось с того, что я сделал какую-то глупость. Арианна не заметила легкой улыбки, появившейся на её губах. Она была слишком увлечена его рассказом. Впервые за долгое время она чувствовала себя в безопасности и тепло. Шрамы на её сердце от потери Авроры всё ещё были там. Как и спящее безумие. Но сейчас она позволила себе расслабиться. Погрузившись в фантастическую историю, которую соткал Жон. «Так хорошо», — подумала Арианна, задаваясь вопросом, почему безумие кажется таким приятным.