Часть 83

— Защитите Викария! — Вырвите его сердце! — Защитите Викария! — Викарий! Кровь моих братьев и сестер на твоих руках! — Умри! В одно мгновение Жон оказался прямо посреди поля боя. Вокруг него кричали мужчины и женщины, выкрикивали ругательства, сцепившись вокруг него в едва сдерживаемой жажде крови. Уклонившись от рычащего рыцаря из Кейнхёрста, он быстро достал Кроцеа Морс и через мгновение выхватил Игнис, чтобы заблокировать ещё один клинок. Он даже не успел щелкнуть языком, как рыцарь стремительно отлетел прочь. Позади него остался туманный след, когда сталь пронеслась мимо его бока. С каждым шагом рыцаря во все стороны брызгала кровь. Темное и пасмурное небо окрасилось в пунцовый цвет. Оно горело и плакало одновременно. К нему тем временем устремилось около дюжины острых как бритва лезвий. А рядом в бой вступили палачи. Они налетели на рыцарей, пробивали доспехи и впечатывали головы рыцарей во вращающиеся лезвия. Как вдруг гром прогремел трижды, превратив голову палача в ошметки костей и серый осадок. Он поймал клинок за гарду. Жон сцепил клинки, вывернул запястье и вонзил нож в бок рыцаря. Прогорклое дыхание, почерневшие десны и гнилые зубы в тот же миг вгрызлись в его ауру. Внутренности хлынули на его штаны и сапоги. Ещё одна пара пальцев потянулась к его жилету. Рука в тот же миг потеряла всю силу, из только что ампутированного локтя потекла кровь. «Неужели я в аду?», — эта мысль пронеслась у него в голове, когда он фыркнул, как бык, заметив, что все больше и больше рыцарей присоединяются к схватке. На каждого срубленного им человека приходилось трое. И как будто этого было недостаточно, мертвые не оставались мертвыми. Они поднимались, как разъяренные призраки из озера крови. Порезов и ран на их одежде нигде не было видно. «Нет, сомневаюсь, что это ад», — быстро пробормотал Жон, посылая стремительный и безжалостный удар в кровавое озеро, из которого поднялся ещё один рыцарь. И так же быстро отправил его обратно вниз. Пуля вонзилась ему в лицо. Стрелок превратился в туман, когда человек, бегущий с пристегнутой к руке пушкой, выстрелил. Рука стрелка вырвалась из сустава. От боли бешеное рвение в его глазах стало ещё ярче. — Викарий, сюда! — палач окликнул Жона, когда острый и почерневший гвоздь вонзился в плечо и толкнул его в сторону. — Там Викарий! Убейте его! Он источник наших страданий! — Лови, — проворчал Жон. Он не стал бросать молотов. Он со всей силы ударил им в лицо ближайшего рыцаря. И на мгновение все словно замерло. На полминуты он передохнул, прежде чем на его ладони вспыхнул свет, а затем вспыхнул огонь. Мгновенно испарив озеро крови в красную и торопливую дымку. Никому не было пощады от хищного пламени и беспорядочного жара. От жара даже кровь закипала. Смерть приковала к себе и палача, и рыцаря, когда они затихли и рухнули в озеро крови. Пользуясь секундной передышкой, Жон с отработанной лёгкостью отгородился от воплей, чтобы оценить обстановку. Напевая что-то, он осмысливал свое положение. Торопливые взгляды, которые он бросал вокруг, не позволяли ему как следует рассмотреть место, где он находился. Озеро крови было огромным, многочисленные курганы тел лежали штабелями, а само озеро неспешно разрасталось. Рыцари и палачи с диким остервенением носились туда-сюда. Звон стали о сталь, хриплые и кровожадные крики, звуки выстрелов из пистолетов. «Все как в моих снах... когда я действительно сплю». «Похоже, есть только один выход», — пробормотал про себя Жон, увидев вдалеке знакомое до боли здание. Величественный собор, возвышающийся на скалистом выступе. Одно его присутствие напоминало песню сирены. Он не совсем понимал, где находится, это было похоже на Сон и в то же время нет. Более дикое, менее утонченное, злобное, полностью лишенное ощущения томительного ужаса, заползающего прямо за пределы сознания, мелькающего по краям зрения, каким был Сон. Дома, во Сне, было постоянное чувство покоя. Безопасности. Каким бы извращенным и жестоким ни был Сон, тот любил его. Здесь этой любви не было, в этом Сне существовали только ненависть и злость. Это место ощущалось как воплощение детской истерики. Он пробирался сквозь дикий костер злобы и боли, которым было озеро крови. Собор стал его «северной звездой». От него исходила чистая и ясная злоба, которую он даже не мог выразить словами. «Чувствуется... грандиозность», — пробормотал он про себя. Прокручивая слово в голове, он чувствовал, что оно не подходит. «Нет... это слово здесь не подходит». Щелкнув зубами, он ускорил шаг. Амбиции, рвение и голод. Все они были погребены под горой жгучего чувства вины, царапающего сожаления, тонущего страдания. И одна эмоция, которую Жон знал слишком хорошо. «В этом больше нет смысла», — он знал. Это был «выход», и этого было достаточно. Перейдя на спринтерский бег, он изобразил жест Луны. В тот же миг один его шаг покрывал расстояние в десять шагов, мерцая и оставляя туманные миражи над озером крови. Он бросился в самую гущу событий. Мясорубка, казалось, заняла все озеро. Вокруг были разбросаны большие группы охотников и палачей. Сталь сверкала, покрытая красным отблеском. Гром эхом снова прокатился над озером. Гром гремел, казалось, без конца. Лезвия пил сменяли друг друга, отрывая большие куски плоти. Изящные рапиры и сабли быстро и эффективно рубили противников. Охотники, рыцари и палачи шли друг на друга, казалось, в бесконечной бойне. Уклоняясь в сторону, проскальзывая под клинком, опираясь на свое ускорение, Жон мчался сквозь столпотворение. Его ничуть не смущало окружающее безумие. Он мчался к собору, видневшемуся вдалеке, с одной лишь навязчивой идеей. Тревога пылала в его груди. «Чем быстрее я найду источник и убью его, тем быстрее смогу вытащить свою команду, тем меньше вреда им причинит этот сон», — он знал, что они справятся сами. Он беспокоился не за их способности. Но даже если он найдет свою команду, ему все равно нужно будет найти способ сбежать. Следовательно, чем быстрее он убьет источник Сна, тем меньше времени им придется провести в нем. «Ложь. В лучшем случае полуправда», — он мог оправдывать её перед самим собой сотней разных способов, но правда была одна. Ему было стыдно. Этого не должно было случиться. Он все сделал правильно. Пять раз повторил ритуал, шесть раз проверил руны и символы. Символика не оставляла места для неверного толкования. Он даже дождался, когда луна скроется за тучами, чтобы начать. И все же кто-то или что-то потянулось к угасающей силе ритуала, чтобы втянуть всех в этот Сон. В качестве медиума что-то использовало гнилой, напившийся крови глаз. Он должен был предвидеть подобное, должен был подготовиться к тому, что что-то пойдет не так, должен был заставить всех держаться подальше. Безумный гогот раздался у него в ухе, словно шепот. Слова виконта пробивались в его сознание. За ними мгновенно последовал детский крик. «Нет», — прервав эту мысль, Жон вышел из кровавого озера и ступил на лестницу, которая на ощупь была больше похожа на кость, а внешне - на гранит. Оставив позади кровавое озеро, он помчался вверх. Быстро перескакивая через целые лестничные пролеты. Он мчался по извилистым переулкам и аллеям, которые были ему хорошо знакомы. Готические шпили Ярнама возвышались гордо и зловеще. В окнах мерцал свет костров, из города доносились пронзительные крики, рвалась плоть, кровь забрызгивала окна и кирпичи. Вместо открытых боев на кровавом озере на улицах Ярнама царило безумие иного рода. Оборотни и звери свободно разгуливали по улицам, а охотники - по переулкам. Границы между охотником и добычей попросту не существовало. — Прости, — рассеянно произнес Жон, пробивая охотника насквозь. Его полуразложившийся торс упал на землю, когда он прошел мимо. Его глаза не отрывались от собора, который, казалось, становился все более далеким. Город двигался, словно живой: извилистые коридоры, движущиеся лестницы, постоянно меняющийся горизонт. «Нет», — мысленно рыкнул Жон, обратившись к своей духовной силой. И в этот раз не к Луне, не к самому Космосу. Он потянулся ко Сну. Когда он напряг свою духовность, в его ухе раздался почти довольный шепот. Сделав шаг вперед, он замерцал, и Сон стал расплываться. Под его ногой появился булыжник, распределяясь и окружая его элегантным узором. Взглянув вверх, он оказался прямо перед величественным собором. Смахнув с жилета кусочек кишки, он смело шагнул вперед. Двери в тот же миг захлопнулись за ним. Оставив его в темноте. Громкие, тяжелые шаги гулко разносились по собору, пока Жон поднимался по лестнице. Тени плясали на стенах. Лишь мрачный звук тихо потрескивающего огня составлял ему компанию. Там, на другой стороне собора, он увидел его. На алтаре распростерлось чудовище. Лосиные рога, невозможно огромная рука, маленькие и худые ноги и вытянутая грудь. Это было существо, которое он никогда не забудет. Чаша давно иссякла, а теплые угли звериного облика потрескивали, как огонь. Жон сжал кулак, и амулет, слившийся с его левой рукой, запылал. Огонь распространялся от амулета вниз по цепям. Глубоко в руку, в костный мозг и вверх по руке, словно ползучие усики. Золотые цепи, обвивающие легкие, перекинулись на грудь, сдавливая сердце и затрудняя дыхание. Полу затухшие свечи освещали собор, их пламя мерцало, едва поддерживая «жизнь». Краем глаза он заметил, что тени перемещаются, прячась за каменными колоннами. Окна были заколочены, из-за колонны выглядывала маленькая испуганная фигурка. В его ушах звучала тихая молитва. «Остерегайся слабости людей. Их воля слаба, а разум молод». — Лоуренс, — Жон отчетливо произнес это имя, остановившись перед алтарем, где лежал звероподобный Викарий. Его глаза блуждали по Викарию, первому Церковному Чудовищу. Существо перед ним не было какой-то тенью, каким-то отголоском. Жон чувствовал это ясно, как день, разумом, телом и душой. Все они были заперты в этом Сне. Связанные и сожженные. — Так вот что с тобой стало... Единственным ответом ему был звук потрескивающего огня. — Что я вообще здесь делаю? — пробормотал Жон, почувствовав, как одна из теней метнулась по полу собора, чтобы спрятаться за другим столбом. Он тяжело вздохнул, глядя на основателя Церкви Исцеления. Несомненно, это был истинный источник всего, что терзало Ярнам. Охота, безумие, кровь, насилие — все это так или иначе можно было проследить до чудовища, лежащего на алтаре. — Почему ты это сделал? — тихо спросил Жон, вкладывая клинок в ножны. Он не мог сдержать разочарование, которое поднималось в нем. Он не знал, чего ожидать. Ещё одного зверя, которого он должен был убить, отвратительного воплощения греха и порока Ярнама. Чего-то, на чем он мог бы выместить свои чувства. Вместо этого он оказался лицом к лицу с чем-то, что было скорее мертвым, чем живым. — Ты... ты не должен быть здесь, — прозвучал тихий, напоминающий мышь голос. Он эхом разнесся по тихому собору, как звон колоколов. — Амелия, вроде бы? — ответил Жон, лениво взглянув на испуганную, но храбрую Викарию. — Прости, что убил тебя. В соборе на мгновение раздался резкий, звериный рык. — Я вижу, ты вернула свою человечность. Или, по крайней мере, её часть, — продолжил он. За её спиной торчал белый собачий хвост; на голове были два пушистых белых уха. Оба были потрепаны, с большими проплешинами. На том, что осталось от шерсти, даже были видны капли алой крови. Пара рогов прорывала её шаль, а рот был нечеловечески широким. Губы далеко уходили в шаль. Но в остальном она была такой же человеческой, как и любой другой человек. Одетая в свою мантию, немного порванную и изношенную, она была такой же маленькой и истощенной, как и её звериная форма. — Почему ты здесь? — снова прошептала она, собрав всю свою смелость и сделав один шаг вперед. — Это место не для таких, как ты. Тебе здесь не рады. — Этот амулет говорит об обратном, — мягко сказал он, снимая перчатку и показывая ей амулет, вплавленный в его ладонь. Он почувствовал, как тот засиял ярче в его руке. — Богохульник, — прошипела Амелия. — Может и так, — жестокая улыбка расплылась на его губах. — Но лучше быть богохульником, чем еретиком. — Охотники... звери в человеческой шкуре. Как вы можете утверждать, что понимаете религию? Когда каждый ваш вздох осквернен грехом. — Но разве мы не стоим перед памятником греха вашей Церкви? — спросил Жон с легким гудением. — Ведь это ваш первый Викарий, растянутый на алтаре, вечно мучимый огнем? — тишина опустилась, когда Амелия нахмурилась. Посмотрев на Лоуренса, Жон обдумал свои следующие слова. Теперь, стоя перед первым Викарием, вопрос, который, казалось, вечно грыз его, вырвался из его уст. — Это все стоило того? Лоуренс не ответил, но пламя на мгновение ярче вспыхнуло, а затем снова угасло. — С учетом всех грехов, лежащих у ног вашей Церкви, вы всё ещё можете называть её праведной? — продолжил Жон, не зная, обращается ли он к Лоуренсу или Амелии. — Чума, убийства, преследования — и это лишь некоторые из них... — Мы предлагали исцеление бедным. Мы лечили их недуги, болезни, которые опустошали бедных и молодых, но всё это было второстепенно... И у тебя хватает наглости называть нашу работу не праведной? — прошипела Амелия. Ее маленькие глазки горели сквозь шаль. Ей пришлось сдерживать себя, чтобы не закричать вслух. — Будь ваша работа праведной, разве вы оказались бы здесь? — мрачно усмехнулся Жон. Он покачал головой, возмущенный всем этим лицемерием. — Я не уверен, что это ад, но это недалеко от него. Туда, где все грешники и недостойные милости попадают после смерти. Странно, что ваших больных, ваших бедняков, которым вы предлагали исцеление, нигде не видно... Но вот вы то здесь. Жон не был уверен, откуда взялись эти слова. Часть его кричала, чтобы он просто убил её и покончил с этим. Другая часть его хотела узнать, почему. Он так много слышал о Церкви, видел их зверства своими глазами. Зверства за зверствами запятнали доброе имя Церкви, пока от него не осталось ничего, кроме названия. Святость и доброта, которыми когда-то славилась Церковь, исчезли. Все это было потеряно под грузом собственного греха. — Забудь. Эти слова не были адресованы тебе, — глубоко вздохнув, он оглянулся через плечо на Амелию. — Если хочешь... я могу вывести тебя из этого Сна. Или кошмара, если уж на то пошло. — Как ты смеешь проповедовать здесь такую ересь? — прошипела Амелия. Робкая и испуганная девочка исчезла без следа. Огонь, рвение, лицемерие, все, что было не так в Церкви, казалось, укоренилось в душе девушки. Её рога становились все более замысловатыми и зазубренными с каждой секундой. — Мы предлагали исцеление, болезней больше не было. Как ты смеешь называть наше дело несправедливым?! — А как же те, кто выступил против Церкви? Разве их не казнили, чтобы защитить ценности и авторитет Церкви? Разве ты не стала тем самым угнетателем, от которого ты защищала людей? Вы называли кровь Кейнхёрст порочной, хотя она была такой же порочной, как и ваша? — перечислял Жон. Он чувствовал, как амулет в его руке становился все горячее с каждым произнесенным словом. Пламя и уголь, составлявшие тело Лоуренса, становились все ярче и горячее, как будто их подпитывал мех. — Моя мать всегда говорила мне. «Что, когда судьба благоволит одной душе, она разрушает судьбу другой. Когда ты защищаешь свое сокровище, ты отнимаешь чужое». Сколько людей пострадало от вашей Церкви? Просто потому, что они не были верующими? Слова давались ему легко, ведь в голове эхом звучал голос матери. На мгновение показалось, будто это она говорит его устами. Резко выхватив меч, он оказался прямо рядом с Амелией. После чего приложил Кроцеа Морс к её шее. Половина лица бедной девушки оказалась между человеком и зверем. Пальцы Лоуренса тем временем зашевелились, он сжал кулак, и из его обугленной плоти появился раскаленный огненный шар. Огонь распространялся, как болезнь, по его руке, пока в мгновение ока не покрыл первого Викария. Это разбудило зверя от его сна, и он пробудился от мучительного оцепенения. — Покойся с миром, — прошептал Жон, опуская Кроцеа Морс. — Пусть твоя следующая жизнь будет наполнена миром и благодатью, которую ты искала, — он отсек голову озверевшей Викарию. Обернувшись, он увидел, как Лоуренс сходит с алтаря. Тот протянул к нему свои гигантские руки, обугленные и горящие, пока из них поднимался густой дым. — Давай покончим с этим фарсом, — выдохнул Жон, перешагнув через труп и приняв удобную стойку. Он взвел курок Игнис и приготовился к бою. Лоуренс ударил кулаком по земле, и Жон бросился вперед. Знакомая волна жара прокатилась по собору. В следующую секунду по собору раздался ещё один пронзительный крик. Викарий мгновенно развернулся на месте. Рука гиганта ударила его в грудь. Жон стоически принял удар, позволив инерции унести его. Не заботясь о прицеливании, он снова и снова нажимал на курок. Лоуренс кричал, хрипел и метался, пока капли расплавленной магмы летели по воздуху. Разбрасывая раскаленные каменные лужи по алтарю и полу. Ещё один неистовый визг вырвался из горла горящего Викария, и из пасти зверя вырвался поток огня. Горячий и жгучий, он рос и рос, все более и более раздуваясь. Через мгновение он обрушился на него. Ускорившись, Жон промчался сквозь огонь. Аура ярко засияла, защищая его от жгучего жара, когда он шагнул вперед. Возникнув, словно туманный мираж, он рассёк бедро Викария. Впиваясь глубоко, он без труда разрывал кожу и мышцы, пока через рану не стала видна почерневшая обугленная кость. Отступив назад, Жон бросил вперед золотую цепь. Взрыв огня раздался там, где он только что стоял. Золотая цепь прилетела и ударила по меньшей руке Викария. Раздался взрыв золотого света, появились щупальца огня, и Викарий отскочил с криком. Огонь, обжигающий его, стал ярче. Единственным предупреждением для него было мерцание в глазах Лоуренса, прежде чем зверь бросился вперед с безрассудной отвагой. Его живот ударился о каменный пол, и от него взорвалась волна огня. Она обрушилась на Жона, обдавая его ауру. Опираясь на силу Луны, Жон бросился вперед, перепрыгнув через безумно бьющегося в агонии Викария. Шесть новых пуль вспыхнули, когда он вскочил на спину Викария. Он опустошил обойму так быстро, как только мог. На мгновение призвав на помощь силу Луны, он одним прыжком преодолел расстояние до спины Викария. Он завис в воздухе на мгновение, прежде чем сила тяжести потянула его вниз. Его клинок вонзился в череп Викария. Правый рог вмиг отскочил, а огонь, кровь и кости разлетелись во все стороны. Разрезав череп, он быстро вонзил клинок в шею зверя. Спустя мгновение Лоуренс рухнул на землю. Огонь погас, когда зверь перестал двигаться. Тяжело дыша, Жон скатился с мертвого зверя. Грудь слегка поднималась. Сделав один шаг, он почувствовал небывалую боль в левой руке. Амулет горел. Кожа на руке пузырилась и чернела, а область вокруг амулета загорелась. — Нет, — прорычал Жон. Он упал на колени, пока кровь в его руке горела. Языки пламени прорывались через кожу на его левом предплечье. Золотой блеск исчезал, уступая место черному углю, который распространялся, как рак. Огонь распространялся, сжигая его изнутри. За мгновение он охватил всю его левую руку. — Не позволю, — прошипел он. Огонь распространялся как лесной пожар, разрастаясь и превращая его рубашку в пепел, поднимаясь вверх. Не задумываясь, он снял жилет, разорвав то, что осталось от рубашки. Пропитанная кровью и горящая рубашка была бесполезна. — Я не понесу твой позор. Из Жона вырвался язвительный крик, когда он ударил рукой по земле, и на мгновение вокруг него вспыхнул огонь. Он повернулся, чтобы бросить ненавистный взгляд на Лоуренса. От Викария начал подниматься дым. Огонь распространялся от обугленного тела с каждым гневным рыком. Голова однорогого зверя повернулась к нему. Тело чудовища разгоралось оранжевым, пока всё больше огня скапливалось в его груди. — Твоя церковь навязала мне титул Викария! — прорычал Жон в ответ на яростный рёв Лоуренса. — Слишком долго я пытался и делал то, чего от меня не требовалось. И я больше не буду этого делать. Я не буду нести твой позор, и я не буду больше нести твою вину. Твои грехи принадлежат тебе, так же как мои грехи принадлежат мне. Призвав свою духовность, он бросил её на растущий огонь. Создав невидимый барьер вокруг своего бицепса. Все, что было ниже, от кончиков пальцев, крови, костей, костного мозга, суставов. До запястья, локтя, было обуглено и горело. Пламя танцевало с каждым его вздохом. Втягиваясь, обжигая все и впиваясь в его тело, растущее и жадно протягивающееся мерцающими щупальцами, когда он выдыхал. Жон сжал кулак, рыкнул и замахнулся им. Огонь подчинился, и волна пламени вырвалась из его руки. Лоуренс выкрикнул в знак неповиновения. Он замахнулся своей огромной рукой, послав волну огня, которая столкнулась с его. Пламя жадно пожирало друг друга, пока не осталось ничего. Воспользовавшись моментом, Жон вонзил клинок в бок Лоуренса. Кроцеа Морс глубоко пронзила зверя. С рыком, он вытащил клинок, подняв его вверх и схватив Викария за шерсть. Он несколько раз ударил Викария в спину. Кровь и магма брызнули на него. Огонь Викария слабел с каждым рыком. Взобравшись на спину зверя, он взлетел вверх. Левой рукой схватив Викария за затылок, он, не колеблясь ни секунды, изо всех сил толкнул его вперед. Невидимая преграда ползла вперед. Из глаз, носа и рта Викария хлынули оранжевые языки пламени. Цепи, обвившие его легкие и сердце, внезапно покрылись шипами. Они покрыли его сердце и легкие порезами и разрывами, пытаясь удержаться на месте. Игнорируя душераздирающую боль, Жон бросил ещё больше духовной силы в барьер. Тысячи вздутых вен выступили на его руке. Они извивались и ползли по руке. Каждая вена выглядела как разъяренная и извивающаяся сороконожка. Искры боли пронзили его, когда все больше и больше цепей были насильно вырваны. Из костей и костного мозга. — Церковь началась с тебя и закончится с тобой, — прорычал Жон. Вбивая свою духовность в амулет, он на мгновение пролил свет золотого солнца из-под своих пальцев. Лоуренс издал небывалый крик боли. Вскоре раздался последний вздох, прежде чем в соборе воцарилась тишина. Свечи мерцали, унося с собой свет. С каждой минутой они становились все тусклее. Лоуренс обмяк, как только волна золота пронзила его. Выдохнув, Жон слегка наклонился вперед. Он смотрел на результат своей работы. Сзади черепа Викария сияло мягкое золотое сияние. Эмблема Церкви Исцеления горела мягким золотом. Схватив амулет, он потянул его изо всех сил. Он не вздрогнул, когда черные цепи оторвались от его руки. Некогда золотой амулет лениво отскочил на каменному полу. Из него выросло, казалось, сотня разных цепей. Острых и зазубренных, они извивались и двигались, как тысячи шипящих многоножек. Вся видимая святость, чистота и золото были сняты, чтобы раскрыть то, что действительно было скрыто. Выдохнув, Жон посмотрел на свою обугленную и изуродованную левую руку. Сделав один вдох, он применил свое заклинание исцеления. Мягкое весеннее зеленое сияние покрыло его. Обугленная плоть отслоилась, на мгновение обнажив его бледно-белую кровь, прежде чем раны и трещины зажили. Встав с трупа Викария, он рухнул в кучу пепла. Мягкие угли извивались в пепле. Жона это не волновало, он на мгновение прижал ботинок к амулету, а затем раздавил его. Пронзительный крик в тот же миг нарушил тишину. Облака черного и серого цвета вытекли наружу, превратившись в тысячи лиц. Каждое лицо кричало на него, в их глазах горели фанатизм и вера. Их лица превратились в кричащие сосуды их рвения и ненависти. — Нежное сияние лунного света, очисти душу, — быстро пропел Жон. Мягкая невидимая волна силы вырвалась из него. Она обрушилась на кричащие лица. Отталкивая их назад, пока они горели. Оставляя собор пустым. — Надо было сделать это давным-давно, — он почувствовал, как с его плеч свалился груз. Сжатие в груди, которого он не замечал, исчезло. Губы скривились в уродливой гримасе, когда он посмотрел на то, что осталось от Лоуренса. — Исчезни и забери с собой свои извращенные амбиции, — дыша, он сжал кулак, чувствуя призрачную боль от того, что его плоть загоралась изнутри. — Может, когда-то это было благородно... но умы людей действительно слабы... Покачав головой, он сжал кулак. Почувствовав, как новоиспеченная руна жжет его ладонь. Покачав головой, он посмотрел на нее, и знак «Палача» отразился в его глазах. Золотой треугольник с глазом внутри смотрел на него. Она отличалась от камня, который он получил от Альфреда, на котором золото было ослепительным. Знак на его ладони был мягче, нежнее, не отличался от первых нежных лучей рассвета. Его свет сиял с тяжестью милосердия, чувством принятия, сострадания и долга. — Или... — пробормотал он, долго глядя на руну, прежде чем вздохнуть. Он чувствовал, как свет наполняет его вены нежной силой и твердым отрицанием. Это не была ненависть, превратившаяся в священную праведность, которую чувствовал Альфред. — Это никогда не была руна «Палача», просто «Сияние». Просто свет... кто может сказать, что никогда не был ослеплен своими амбициями или рвением? Отбросив эти мысли, Жон оглядел собор. Полдюжины пар глаз и лиц смотрели на него из тени. Некоторые смотрели на него с почтением, а другие — с откровенной ненавистью. Страх грыз их, когда наступала тьма. Холодный туман поднимался по лестнице теперь, когда Лоуренс ушел. — О, омой нас в сиянии кротком Луны, да снизойдёт чистота потоком безмятежным. Каждый луч — поцелуй, каждый отблеск — вздох; очисти же душу под сводами вечного неба. — О, серебряные потоки, низвергнитесь с высоты! Смойте мрак, оставьте любовь. Да будет объятие Луны — священным миром, что очищает дух и венчает нас умиротворением. Серебристая пелена мягкого серебряного света заплясала вокруг него. Мгновенно заполнив собор. Притягивая спрятавшиеся души, как мотыльков к пламени. От молодых девушек, которые, казалось, не знали ничего о мире, до старых и морщинистых мужчин, которые едва могли ходить, и многих молодых людей, чьи глаза горели праведным рвением. — Во свете луны непорочной обретаем мы освобождение; да обновится душа, да обретёт, наконец, покой. Когда Жон закончил молитву, духи были смыты. Унеся с собой навязчивую песню, которая эхом разносилась по величественному собору. — Святая кровь, черт возьми, — пробормотал Жон, и серебристый туман исчез. Он остался один в пустом соборе. Выдохнув, он спустился по лестнице, не желая проводить в соборе ни минуты больше. Возможно, они ушли, устремившись к своему следующему великому приключению. Но ему всё ещё казалось, что дюжина пар глаз прожигает дыру в его спине. В оставленном соборе раздался единственный звук капли крови, падающей с чаши. Капля была маленькая, нежная, легкая и ослепительно алая. Ещё одна капля упала, когда он спускался по лестнице. Возможно, часть его заботилась об этом, чувствуя некую цель. Удовлетворение от того, что он уложил Викария в могилу и освободил Лоуренса от его мучений. Дав Церкви шанс начать все заново. Освободившись от греха и гнилых амбиций своего основателя. Но большая часть его не хотела принимать это. Это казалось ему отступлением. Ошибкой. Пустой тратой времени. Убийство Викария не помогло ему приблизиться к источнику Сна. Каждая потраченная секунда была ещё одной секундой, которую его семья проводила в плену этого проклятого Сна. После того, как он потратил столько времени, чтобы убедиться, что они в безопасности от извращенных лап Ярнама, только для того, чтобы они оказались в плену ужасного Кошмара. Стыд и вина были почти невыносимы. Голоса, гнев, боль и ненависть в глубине его сознания бились во «врата». Подталкивали его. Кричали на него, пока он не был уверен, был ли это его голос или шепот из-за цепей. Открыв двери, Жон вернулся в кошмарный город. Его брови мгновенно сдвинулись в хмурый взгляд. Улицы были усыпаны кровью и изувеченными трупами. Пронзенные шпилями, разорванные на части, повешенные за кишки, рассеченные и расчлененные. Ураган жестокости и крови пронесся по городу, пока он был заперт в величественном соборе. Сжимая рукоять Кроцеа, он без колебаний пошел по кровавому следу. Пройдя через подземный туннель, он попал в другую часть Ярнама. Повозки были перевернуты и разрушены. Кирпичи и раствор превратились в застывшую кровь и кости. Труп одного из многих «наблюдателей», которые давно приводили его в ярость, лежал развалившийся на земле. Это были просто кости, лишенные какой-либо силы, присутствия или духовного веса. Продолжая свою охоту, он шел вперед, а город вокруг него извивался и стонал. Почти как живой. Путь за ним закрывался, когда город менялся. Дверь, через которую он прошел, превратилась в стену. Лестница закручивалась вверх, а не вниз. — Что их убило… По сравнению с тем, что было раньше, город был пуст. Охотники и звери лежали разбросанные повсюду. Разорванные, расчлененные, органы и внутренности лежали повсюду, наполовину разжеванные. Единственным ответом был зловонный ветер. Он обдувал его обнаженную грудь, унося с разорванных трупов капли крови. Когда он прошел мимо клиники Йозефки, в нем вспыхнула ярость, окрашенная стыдом и ненавистью к себе. Из здания, охваченного пламенем, доносились громкие рыдания. Кровь, похожая на янтарь и серебро, стекала по окнам. Гром раскатился из здания, когда он обогнул поворот. Он нашел грот внизу небольшого холма. Его встретил каменный вход с зубчатыми скалами, похожими на зубы, и кровь с трупами, разбросанными повсюду. Трупы и кровь украшали вход, некоторые из них все еще стонали, как будто были живы. Зарядив револьвер, Жон вошел в грот. Его встретила зловонная и тошнотворная теплота. Знакомые брызги крови сопровождали каждый его шаг. Стены были покрыты кровавыми пятнами всех оттенков, от свежих и ярких до темных и зловонных. Вскоре он заметил странные детские рисунки, нарисованные когтистыми руками. Знакомая фигура ведьмы висела на балках, привязанная за кишки. — Ах... — раздался тихий голос, эхом разнесясь по часовне, в которую вела тропа. Кровь доходила ему до лодыжек. Везде лежали высокие груды трупов. — Пожалуйста… пожалуйста… — снова раздался голос, переходящий в жалобные рыдания. — Помогите мне… Без кожи, выпотрошенный, но всё ещё двигающийся труп вытащил себя из кучи крови. Большая фигура вышла из лестницы выше. Окутанная тенью, она вызывала у Жона тошноту при одном только взгляде на нее. Смесь ног, рук, когтей и глаз спускалась по лестнице. — Чудовище... — прошептал труп, и кровь брызнула, когда чудовище ступило на окровавленный пол. — Великий ужас надвигается. Жон стоял как вкопанный, крепко сжимая оружие, вглядываясь в чудовище. Вонючий рот, усыпанный глазами, смотрел на него. Десятки деформированных лошадиных ног беспорядочно лягались. — О боги, помилуйте нас, избавьте нас от проклятого Людвига, — лошадиная голова дернулась, насторожившись, и повернулась, чтобы посмотреть на труп. Его лицо было смесью человеческого и лошадиного. Оно было невообразимо удлиненным, когда оно закричало. Рот доходил до ушей. С рывком Людвиг раздавил молящийся труп головой под когтистой рукой. Мгновение спустя он бросился на него. Притянув силу Луны, Жон быстро отскочил в сторону. Людвиг не дал ему и секунды. Он топнул ногой и в мгновение ока повернулся. Из зловонного рта раздался крик, и из него вырвалась белая гнилая струя магии. Она обрушилась на место, где он только что стоял, и серебристые огни пламени прожгли воздух. Снова притянув силу Луны, Жон рванулся вперед. Людвиг отреагировал с звериным инстинктом. Когтистая рука поднялась и схватила Кроцеа Морс за плоскую часть клинка. Пронзительный крик в тот же миг раздался от его верной напарницы, когда Жон вложил всю свою силу в удар. Он прорвался через хватку Людвига и вонзил свой меч в его ладонь. Кровь брызнула наружу, и в то же время копыто лошади ударило его в живот. Жон стоически принял удар, но его глаза широко раскрылись, когда его отбросило назад. Людвиг набросился на него в следующее мгновение. Когтистая лапа мчалась к его животу, намереваясь выпотрошить его, а звериные челюсти открылись и укусили его за шею. Не задумываясь, Жон выстрелил в зловонную, покрытую глазами пасть. Он бросился на Людвига, когда тот отскочил от выстрела. Оставив быстрый и рваный разрез на груди зверя. При этом он получил ещё один удар копытом лошади в грудь. Он цыкнул, когда увидел десятки несочетающихся ног. Даже если они не причиняли боли, и его аура могла выдержать удар. Каждый такой выпад превращал схватку в состязание на выносливость: сколько ударов он сможет выдержать, прежде чем зверь применит очередной грязный трюк? «Хорошо, что выносливость — моя специальность», — Жон пожал плечами, притягивая силу Луны, когда бросился вперед. Людвиг бросился в стремительный рывок, его зловонный рот оставлял за собой белые и тошнотворные огни пламени, куда бы он ни пошел. Пройдя под ним, копыто ударило его по лицу. Гром прогремел, когда пуля врезалась в грудь Людвига. Кончик Кроцеа Морс скользнул по его груди. Оставив за собой красную линию, из которой сочилась зловонная кровь. Время как будто остановилось, когда Людвиг снова бросился на него. Мгновение его окружило мерцание. Перед тем, как зверь врезался в него. Челюсти впились в ауру, когда зверь швырнул его прямо в стену. Наклонив руку, прежде чем врезаться в каменную стену, он использовал твердую и неумолимую стену, чтобы вонзить свой меч в грудь зверя. При этом он открыл все свои рты и впился в шею зверя. Людвиг ответил на боль, усилив укус. Он снова бросил его в стену, а усеянный глазами рот с гнилостным запахом наклонился к нему. «Нет, даже не думай», — Жон едва успел подумать, как уже засунул левую руку в пасть. Он не обращал внимания на то, как зубы впивались в его руку, или на то, как глаза превратились в иглы и шипы, разрывая и кусая его руку. Нажав на курок один, два, три раза, пуля за пулей взрывалась в животе зверя. Пули попали точно в цель, и кровь всех цветов радуги хлынула из зловонного рта. Лошадиный зверь встал на два копыта. Жон полетел через его плечо, пока рев раздался по всей засыпанной часовне. Упав в озеро крови, Жон откатился в сторону со всех сил. Людвиг через мгновение приземлился копытами, вызвав водопад рвоты. Он даже не потрудился прицелиться в него своим «плечевым ртом», позволив зловонной крови и таинственному серебру соединиться, создав фосфорный богохульный розовый цвет, который загорелся в воздухе. Действуя инстинктивно, Жон быстро произнес заклинание. Розовый огненный дождь потерял свою силу, упав в озеро крови, достигавшее щиколотки. Рывком вперед, Жон сделал финт влево, а затем ускорился вправо. Оставив глубокую рану на боку зверя. Крик вырвался из горла Людвига, когда он бросился на него. Когтистая рука выстрелила вперед, как копье. После удара в его бок, аура озарила комнату, приняв удар. Приняв решение за долю секунды, Жон бросил Игнис, револьвер, который был почти неузнаваем после пребывания в желудке Людвига. Горящие глаза росли внутри треснувшего дерева рукоятки, ствол превратился в нечто, не являющееся ни металлом, ни плотью. Схватив когтистую руку, Жон держал её со всей силой, и в то же время многократно вонзал Кроцеа Морс в грудь Людвига. Двигаясь как машина, он не позволял зверю вырваться. Крики наполнили часовню. Людвиг снова укусил его. Зубы вонзились в его ауру, когда Людвиг откинул его назад. Он упал спиной в кровавое озеро. Жон удержался и через мгновение встал на колени. Улыбка расплылась на его лице, когда Людвиг завалился вперед. Болезненный и усталый стон заглушил громкий грохот, когда тот упал. Меч на его плече выскользнул из ножен. Окутав комнату мягким, нежным зеленым светом. В глазах зверя пробудилась ясность, когда он с недоверием посмотрел на свет. — А-а-а, — прорычал Людвиг, и слоги вышли хриплыми и прерывистыми. Лезвие вытянулось, пока он говорил. — Ты все это время был рядом со мной. Схватив рукоять, Людвиг вытащил меч. При его прикосновении сияние усилилось. Заставив себя встать на ноги, он увидел, что раны на животе и боку затянулись. В глазах человека отразилось удовлетворение и нежная тоска. Ибо именно этим он и стал. Человеком. Зверя, который был раньше, нигде не было видно. Появился сильно искаженный, с чертами зверя, похожего на тень прежнего себя, человек. Но ничто из этого не помешало благородству сиять в нем, когда он высоко поднял бирюзовое лезвие. — Мой истинный наставник, — прошептал Людвиг, глубоко вздохнув и схватив лезвие руками. Дрожь пробежала по его телу. — Мой путеводный лунный свет. Жон стоял как вкопанный, цепи в его сознании звенели, кровь кричала. Усилив хватку на Кроцеа Морс, он принял боевую стойку. Позу, которую он забыл, которой Пирра научила его, казалось, целую вечность назад. Людвиг ответил на его стойку своей собственной. Скрывая гротескное уродство своего лица за эфирно светящимся мечом. Выглядя почти как благородный рыцарь, вышедший прямо из сказки. И на мгновение Жон никогда не чувствовал себя менее человечным. Четкий и свежий ветер затанцевал по комнате. Принеся с собой аромат весны. В мгновение ока они оба бросились вперед. Лунный клинок пронзил воздух мощным ударом сверху вниз. Кроцеа Морс поднялась и встретила клинок, а за ней по воздуху пронесся пронзительный крик. Мягкий звон эхом разнесся по часовне. Заглушив все шумы. Серебристые осколки зависли в воздухе между ними, словно застыв во времени. Трещины тянулись вниз до самой рукояти. Когда-то золотая крестовина едва держалась на волоске. Жон едва заметил, как эфирный клинок вонзился ему в грудь. Он с недоверием уставился на рукоять в своих руках. Глядя на «человека» с пустотой в глазах, в его сознании что-то щелкнуло. Цепи ослабли. Звериный рык вырвался из его горла, когда его кровь закипела.