Часть 84

Жон врезался в Людвига, как грузовой поезд. От него резко хлынул пар, когда все ограничители, установленные его телом, чтобы удержать его в узде, слетели. По всему его телу появились паутинообразные трещины, а из костного мозга начала вытекать белая кровь, которая начала проникать в каждую трещину. Его легкие, сердце, кишечник и органы разорвались, когда силы, превосходящие все, что они могли выдержать, разнесли их. Его нейроны работали в три раза быстрее, чем у среднего охотника. Кровь тем временем варила его тело изнутри. Колени Людвига не подкосились, когда он был вынужден отступить назад в лужу крови. Рычание вырвалось из монстра, и он с силой ударил рукояткой по черепу Жона. В зале не было света, металл встретился с плотью, и из черепа Жона взвилась белая роза. Мозговая ткань извивалась, как голодные черви, переплетаясь друг с другом, когда она оказалась на открытом воздухе. Десятки глаз повернулись, чтобы посмотреть на бывшего рыцаря изнутри черепа. Рычание, крик и вопль одновременно вырвались из Жона. Горячее и протухшее зловоние обрушилось на Людвига, когда тот зарычал. Его глаза не отрывались от чудовища. Зрачки расширялись и увеличивались, приобретая жестокий и болезненный желтый цвет, в его глазах появлялась одна, затем две, затем три радужные оболочки. Схватив Жона за затылок, Людвиг с силой швырнул его на землю. Скривив губы в жутком оскале, Жон ударил ладонями по кровавому озеру. Новая кость уже покрывала осколки в его черепе. В мгновение ока из озера вырвались струи крови. Они обернулись вокруг него слоем брони. Вмиг Жон оказался облаченным в гротескную броню, состоящую только из острых краёв и шипов. Шлем представлял собой не что иное, как белую фарфоровую маску, правая часть которой была вырезана в форме преувеличенного комического лица, а левая — в форме плачущего трагического лица. Его грязные золотистые волосы встали дыбом и развевались в воздухе, как будто он был под водой. Костяная грудная клетка обернулась вокруг его груди, белые кости выделялись на красной и обожженной содранной коже. На плечах у него образовалось семь изогнутых лезвий. Единственной частью доспехов, которую действительно можно было назвать доспехами, были перчатки и леггинсы. Они были кристаллизованы в металл, каким бы черным, прогнившим и жестоким он ни выглядел. Жон снова ударил рукой в перчатке по кровавому озеру, и озеро зарябило, но через мгновение успокоилось. Оно превратилось в кристально чистое зеркало. В мгновение ока Жон упал в пустоту. Он подтянул колени к груди и позволил гравитации тянуть его, а затем с силой оттолкнулся. Он стремительно упал с потолка, как ракета. Единственная капля крови покрыла кристально чистое «зеркало». Людвиг замер на долю секунды в замешательстве, а затем шагнул и повернулся. Плавными движениями он сменил стойку и поднял бирюзовый эфирный клинок, нанося удар сверху вниз. Взрыв, луч, струя силы вырвалась из клинка и полетела, как копье, в сторону Жона. Но она исчезла в серебряных частицах, коснувшись его закованных в броню пальцев. В глазах бывшего рыцаря мелькнуло удивление. За ним последовал страх, когда он призвал на помощь силы Луны. Ускорившись, он решил нанести удар сбоку. Направив острие эфирного меча в бронированную грудь Жона. Приняв удар, Жон перевернулся в воздухе. Приземлившись на носки, он пригнулся. Призвав на помощь силы Луны, он бросился вперед, не обращая внимания на окружающий мир. Хруст костей сопровождал его, когда он активировал одно из первых заклинаний, которые он когда-либо использовал. Его пальцы дергались и вытягивались, превращаясь в жуткие когти. Перчатки изменились, став острее, превратив его руки в два бронированных копья. Одним шагом он с легкостью преодолел расстояние. Низко наклонившись, он вытянул левую руку намереваясь выпотрошить Людвига. Не желая уступать, Людвиг принял боевую стойку. Он вонзил освещенный луной клинок в озеро крови, создав вокруг себя ударную волну из эфирного бирюзового света. Она разлетелась во всех направлениях, ударив Жона и отбросив его назад. На камне под ногами Жона остались следы от пролитой крови. Сделав шаг вперед, он произнес ещё одно заклинание. — Изменись, — прошипел он, протянув свою духовность к Луне. Вместо мерцающего и иллюзорного фокуса, который он использовал для ускорения, он вместо этого использовал нечто новое. Трансформацию. Сильно изменив заклинание, когда оно было произнесено. Мгновенно кровавое озеро начало пузыриться. Резко ускорившись, Жон пронёсся над озером крови за мгновение до того, как оно взорвалось. Взрыв расплескал перегретую кровь повсюду, и в тот же миг проклятие возымело действие, но прошло менее чем за мгновение. Ещё одна бирюзовая ударная волна вырвалась из клинка Людвига, отбрасывая летящие в него капли крови. Выйдя из ускорения, Жон воспользовавшись моментом вонзил свое копье в бок Людвига. Копье зашипело, пробиваясь сквозь его доспехи. Зловонная кровь хлынула из раны, резко контрастируя с фарфорово-белой маской Жона. Два рыка эхом разнеслось по полю битвы, гневное ржание лошади сопровождалось низким и опасным рычанием едва ли человека. Людвиг не колебался, напрягая мышцы живота, он повернул оружие в руке. Белая кровь брызнула, как цветок, когда рука-копье была чисто отрезана. Быстро изменив хватку и повернув запястье, он направил освещенный луной клинок к шее Жона. Оставив за собой красивый эфирный след. Отрезанная конечность упала в окровавленное озеро с громким всплеском. Окрасив кровь вокруг себя в светло-розовый цвет. Два горящих глаза уставились в глаза Людвига. Кости, плоть, сухожилия и нервы выросли из плеча Жона. В мгновение ока выросла новая, чистая рука, заменившая только что отрубленную. Он наклонился и поднял единственную оставшуюся часть Кроцеа Морс. Через мгновение лунный клинок ударил по щиту. Громкий, чистый звон раздался по подземной арене. Кроцеа Морс каким-то чудом выстояла. Получив только глубокий шрам, сияющий мягким бирюзовым цветом. Вступив в озеро крови, Жон погрузился в кристально чистую поверхность. Поднимаясь, как призрак, из озера подальше. От щита исходило голубоватое сияние, это были остатки магии лунного клинка. Людвиг повернулся на месте, издавая низкое ржание, и направил клинок вперед. Волна бирюзового света полетела в сторону Жона. Фарфоровая маска на его лице не могла скрыть его радости. Ускорившись, Жон резко повернулся на месте. Он поднялся и с размаху впечатал Кроцеа Морс в волну бирюзового света. Отправив её обратно Людвигу. Его импульс перенесся на луч света. Рыцарь едва успел поднять свое оружие в качестве блока, когда бирюзовая волна света обрушилась на него. Попав точно в цель, она отбросила его назад, а его тело покрылось множеством мелких порезов и царапин. Облако мерцающего серебристого света на мгновение засияло рядом с ним, когда Жон вышел из состояния ускорения. Он с силой вонзил правую руку-копье в живот Людвига. Следом он вонзил Кроцеа Морс в грудь рыцаря, чтобы использовать щит как рычаг и вырвать руку. Он не обращал внимания на кровь, которая покрывала его, или кишки, которые прилипли к его шипастой перчатке. В его болезненно-желтых глазах светились радость и дикая кровожадность. То же самое на мгновение промелькнуло в глазах Людвига. Сумасшедший блеск продержался всего секунду, прежде чем в его глазах снова появилась искра человечности. Он фыркнул — звук походил на лошадиное ржание — и с грохотом опустил рукоять меча. Пронзительный звук металла о металл разнесся по полю битвы. За ним последовал влажный и мясистый хлопок, когда кулак Людвига врезался в скрытое маской лицо Жона. Не довольствуясь тем, что почти разбил ему череп, Людвиг открыл свою гигантскую ладонь. Рука закрыла его скрытое маской лицо, ногти впились в обнаженную плоть. Мощным рывком Людвиг сорвал белую фарфоровую маску. Сорвав вместе с ней все лицо Жона. Желтые глаза с хищным блеском уставились на Людвига. Глазные яблоки вращались в орбитах, а многочисленные щелевидные зрачки не отрывались от Людвига. Мышцы дернулись, когда он стиснул челюсти. Белый цвет просвечивал там, где должен был быть нос. Теперь осталась только дыра, из которой вырывалось горячее дыхание. Половина Кроцеа Морс упала в озеро. Бирюзовый свет прилипал к острым краям щита. Жон выпустил сломанный щит из руки. Следом он подхватил сломанный щит, как меч. Упершись ногами, он повернул тело и вонзил импровизированное лезвие в грудь Людвига. Сразу же отскочив назад, он нанес ещё один быстрый удар, намереваясь обезглавить его, и бросился вперед. Он вонзил кулак в острый конец металлического осколка. Он вбивал его в Людвига, пока тот не исчез из виду. Гигантское чудовище резко дернулось и на мгновение замерло, когда металл вонзился в него. Снова ускорившись, Жон прыгнул, взлетев с земли как ракета, и вонзил руку-копье в грудь чудовища. Обхватив Людвига ногами, он схватил что-то и потянул изо всех сил. Вырвав большое, зловонное, уродливое сердце. Оно выглядело так, будто кто-то сшил вместе лошадиное и человеческое сердце. Некоторые камеры сердца были слишком большими, а некоторые — слишком маленькими. Некоторые клапаны были расположены горизонтально, а некоторые — вертикально. Людвиг тихо вздохнул, и в его лошадиных глазах отразилось недоверие, когда он посмотрел на Жона. Он протянул руку к сердцу, но его тело не выдержало. Он упал на колени, опираясь на свой освещенный луной меч. — Добрый охотник, ты увидел нить света? — легкомысленно спросил Людвиг. Туман затуманил его глаза, когда он смотрел на Жона, как на кого-то другого. — Всего лишь блеск... — слабо вздохнул некогда благородный охотник. Рука тянулась к чему-то, что мог видеть только он. — Мимолётная вещь. И все же... я цеплялся за нее. Погруженный в зловоние крови и чудовищ, каким был я... я никогда не хотел знать, что это было. Я не хотел... Жон не ответил, его грудь поднималась и опускалась, пока он смотрел на Людвига. Его черты снова оскалились. Сердце взрывалось в его сжатом кулаке. Свет уже исчез из глаз Людвига. Его вопрос остался без ответа. Из множества губ Жона вырвался громкий и злой рык. Он с силой вонзил руку в грудь теплого трупа. Вырвал кости и куски легких. Затем снова вонзил руки. Кровожадность и безумие окрасили все в красный цвет, пока он издевался над трупом. Разрывая его, пока не осталось ничего, кроме гнилой туши. Туман в его сознании постепенно редел, пока не наступил жуткий баланс: он был одновременно и безумен, и абсолютно рационален. Потерянный, сбитый с толку и ошеломленный, но при этом совершенно «трезвый». Часть его хотела только убивать, дальше терзать труп, уничтожить его полностью, а другая часть была абсолютно безразлична. Незатронутая внутренними переживаниями. Болезненно-желтый и холодный апатичный синий цвета танцевали в его радужной оболочке. Меняясь и кружась, словно волны. Меняясь местами, то поднимаясь, то опускаясь, становясь холоднее и горячее с каждым вздохом. Глядя вниз на то, что стало с тем, кто ранил его, Жон лениво моргнул. После чего встал и ударил ногой по рукояти освещенного луной меча, тем самым погасив бирюзовый свет. Жон впрочем даже не обратил на это ни малейшего внимания. С каждым шагом, следуя по тропе, по которой пришел Людвиг, с него спадала острая и зазубренная броня. Неприятный зловонный жар обволакивал его обнаженную грудь. Теплый, но холодный металл длинного меча в его руках был ему знаком. Но все было по-другому. Он на мгновение замер, когда его пронзила новая волна боли и страдания. Из него вырвалось низкое рычание, когда ясность на мгновение уступила место хищной кровожадности и смятению. Тени и враги плясали вокруг. На стенах. В огне. Лица отражались на каплях крови, стекающих по стенам. Эхо его ботинок, когда он поднимался по лестнице, сменилось мольбами и нарушенными обещаниями. В коридоре загремела дверь тюрьмы. За ней кто-то кричал какие-то слова. Он был равнодушен. Он был в ярости. Он чувствовал всё с такой остротой, что, казалось, вот-вот сломается. И всё же оставался ко всему безучастен. Идя по коридору, он был окружен тишиной. Шепот и отчаянные крики превращались в невысказанные молитвы. Каждый шаг звучал как звон колокола. Тяжелый кулак снова и снова стучал по деревянной двери. Чем ближе подходил Жон, тем больше он отчаивался. Доктор в белом халате замер, не смея пошевелиться, не говоря уже о том, чтобы дышать, когда Жон прошел мимо него. Старик в инвалидном кресле прятал лицо в шляпе, хихикая в безумном отчаянии. Его кремневый пистолет и патроны были разбросаны по полу. Поднимаясь по другой лестнице, он оказался в ещё одном временном госпитале, который, по-видимому, превратился в долгосрочное отделение. Когда-то это была величественная часовня с декоративными бюстами, белыми свечами и статуями, высеченными из камня. А сейчас везде лежали трупы, укрытые белыми простынями, в своих кроватях. Их льняные одеяла были испачканы коричневато-красными пятнами. Из-под некоторых одеял доносился хриплый кашель. Другие лежали неподвижно, словно мертвые. Жон впитывал всё, что видел, но тут же отбрасывал это, как белый шум. Он не дрогнул, ступив на огромный помост в виде вскрытого трупа, даже когда тот начал подниматься вверх. Он был в своем собственном мире. Туман отделял его от мира. Он мог видеть, он видел яснее, чем когда-либо прежде. Детали, тени, смысл, который скульптор высек в камне. Он видел все и даже больше. И все это было белым шумом и размытым туманом. Было, но и не было. Как будто он опустил голову под воду и открыл глаза. Услышав, как трость упала на камень, Жон резко повернул голову в сторону звука. Охотница упала на колени. Она была одета в церковные одежды. Её руки обхватили себя, и из её уст вырывались отчаянные молитвы. Молитвы становились все более неистовыми и превращались в неразборчивый лепет, чем дольше Жон смотрел на нее. Поднимаясь по лестнице, он повернулся к ней спиной. Охотница свалилась вперед, потеряв сознание от страха. Её соотечественник прятался под кроватью, прижав колени к груди, свернувшись калачиком. Плач и рыдания эхом следовали за ним, когда лестница зафиксировалась на месте. Он двинулся к лестнице, как человек, идущий на эшафот. Ноги двигались без сознательного усилия, неся его вверх, в большую открытую влажную комнату. Глухие удары эхом разносились по комнате, фигуры падали и дрожали в мутной воде, пока Жон пробегал глазами по комнате. Он поднялся по единственной доступной лестнице. При этом он опирался рукой на деревянные перила. В другой руке он держал светящийся лунным светом меч, но света нигде не было видно. Серебряная рукоять словно взбесилась. Зловонный туман встретил его, когда он ступил на первый этаж. Крики и молитвы эхом разносились из темноты. Тень тех, кто шел бок о бок, преобразившись и преисполнившись. Головы, большие, чем туловища, были обернуты в одеяло. Одетые в белое, как будто для того, чтобы показать свою чистоту. Жон замер, слегка раскрыв рот, оглядываясь по сторонам. Через мгновение он уже не был там, во Сне. Вместо этого он был перенесен в прошлое. Перед ним предстал Лоуренс, идущий и разговаривающий с мужчинами и женщинами, одетыми в белые одежды и носящими треугольные шляпы, которые закрывали их глаза, как маски. Казалось, он не обращал внимания на ужасы, происходящие вокруг него. Совершенные от его имени. Крик раздался по всему зданию, мужчины или женщины, было невозможно сказать, вырвались из одной палаты. Смеясь и хохоча как сумасшедшие, они прыгали, легко перешагивая через перила. Прыгая как лебеди. Улыбка застыла на их лицах, когда они грациозно приземлились лицом вперед на каменный пол, прыгнув с восьмого этажа. Глаза одного из более спокойных пациентов застыли на алой крови, он с пеной во рту бросился на ближайшего человека в одежде. Но был жестоко сражен. На лице Лоуренса отразилось отвращение. Было ли это из-за очевидной неудачи, безумия или растраты ресурсов? Никто не знал наверняка. Сделав ещё один шаг вперед, Жон оказался в другом месте. И в другом теле. Винтовые лестницы и декоративные стены сменились стерильностью и жестокостью. Человек, одетый в лохмотья, был привязан к стулу. Его голова была привязана ремнями, оставляя открытой заднюю часть черепа. Лоуренс двигался, произнося слова, как будто читая лекцию невидимой аудитории. Он протирал спиртом затылок жертвы. Убедившись, что переливание крови проходит как обычно, он взял скальпель и с тщательной точностью сделал большой разрез на затылке. Разрезая кожу и кость, но не настолько сильно, чтобы повредить мозг. Аккуратно приоткрыв заднюю часть черепа, он обнажил извивающийся мозг жертвы. Не теряя ни секунды, Лоуренс достал бутылку с эфирно светящимся слизнем. Он ввел слизняка в мозг вместе с питательной жидкостью, а затем искусно зашил лоскут черепа. Ещё один шаг вперед, и Жон снова стал Жоном. Он очутился в слабо освещенном госпитале. Ряды кроватей выстроились вдоль стен. Крики, рыдания и приглушенные вопли раздавались отовсюду. Некоторые пациенты лежали привязанными к кроватям и извивались. Их глаза светились жутким желтым светом, а мышцы и сухожилия извивались под кожей, как гусеницы. У других головы превратились в гротескные образования. Голова женщины была не чем иным, как отвратительным скоплением глаз и плоти, а из её деформированной головы свисали десятки щупалец. Из её уст вырывалась ужасающая песня. Сделав ещё один шаг вперед, Жон оказался в настоящем. Он стоял по щиколотку в неподвижной луже воды. Свернувшиеся капли крови стекали по серебряному длинному мечу. Вокруг лежали разбросанные ещё теплые трупы пациентов. Кишки и кровь покрывали каменный пол окрашивала воду в зловонную красную. Шум скрипящей двери привлек его внимание, и в мгновение ока он оказался в другом месте. До него донеслись крики того, кем он сейчас стал. — О, молю вас. Леди Мария, это вы? Я боюсь. Великое зло ступило в наши залы. И я не могу видеть. Я не слышу. Пожалуйста. Кто-нибудь, — пациентка тихо вскрикнула. Она боролась с путами, но не могла пошевелиться. Жон смотрел на нее без эмоций. Изнутри до него доносился крик. Злой, яростный, полный кровожадности. Другая его часть была просто тишиной, такой густой и удушающей, что она становилась подавляющей. И маленькая часть, меньше, чем пылинка, кричала о чём-то но он так и не мог понять. Но всё нарастающий и усиливающийся звук поглощал тишину и шум. Реальность обрушилась на него, когда туман рассеялся. Опираясь мечом об операционный стол, он подошел к женщине. Медленно опустившись на колени, он положил ладонь на её руку. Женщина замерла, затаив дыхание. — Что с тобой случилось? — спросил Жон так мягко, как только мог, но его голос звучал резко и грубо. Как будто он не пил ничего несколько недель. — Нет, забудь об этом. Давай я освобожу тебя от этих пут. — Не надо, — закричала женщина, а затем закачалась взад-вперед, смеясь. — Мозговая жидкость. Пожалуйста. Дай мне мозговую жидкость. Мягкую, мутную мозговую жидкость, которая хлюпает в бутылках, как хлюпает в моем черепе. Мокрую, губчатую, вязкую и слизистую... — Посмотрю, что можно сделать, — пообещал Жон, во рту у него вдруг остался привкус пепла. — Сделаю… — начал он, по привычке потянувшись к бедру. Но остановился, когда ничего не почувствовал. На мгновение вернулся знакомый шум. — О, правда? Ты это сделаешь? — удивленно воскликнула женщина. Вырвав его из раздумий, туман, который дремал у его метафорических пяток, отступил в эфир. — О, спасибо, спасибо. Не могу дождаться, чтобы услышать этот липкий звук. Позволь мне снова его услышать. И я дам тебе свою кровь. Я когда-то была Кровавой Святой. — Спасибо, — ответил Жон самым вежливым тоном, не зная, на что он согласился. Туман все время терзал его. Он оглядел «лабораторию», в которой находился. Умелым взглядом он оценил её особенности. «Я могу это использовать», — кивнул он себе. — Ты не против, если я быстро проверю свое снаряжение? — спросил Жон, как будто говорил о погоде. — Мой меч сломался, когда я охотился на мерзкое чудовище. — Ах... тогда вы, наверное, охотник, — ответила женщина, и её голос слегка дрогнул от страха. — Тогда вы должны остаться. Не... не идите искать липкую... слизистую... кашицеобразную... мозговую жидкость. Там... там в залах бродит мерзкое зло, — запах мочи щекотал его нос. — Спрячьтесь... Даже Герман не стал бы сражаться с таким отвратительным существом. Спрячьтесь и молитесь, чтобы оно не охотилось за вами. — Зло? — спросил Жон, занятый подготовкой к ритуалу. Он перемещал операционный стол, внимательно наблюдая за связанным пациентом, который, судя по всему, умер давным-давно. — Не зверь? — Хор Лоуренса... они говорят. Тихим шепотом. О Германе, о жутких зверях, бродящих по улицам, — женщина наклонилась вперед, насколько могла. Даже её безумие не мешало ей делиться пикантными сплетнями. «Приятно знать, что хоть что-то никогда не меняется», — подумал Жон, пока женщина продолжала. — Зверь имеет облик человека. Большие зубы и острые когти. Он разрывает сталь, как бумагу. Её тело пронзила дрожь. — Это… это зло… это не может быть зверь. Ничто, созданное из плоти и костей, не может быть настолько жестоким. Настолько… настолько неоспоримо злым. Это зло из сказки, воплотившееся в жизнь. Злое, жестокое и безжалостное. Зло в чистом виде. «Я же не настолько сошел с ума, правда?», — подумал Жон, махнув рукой. Свечи, пропитанные костным пеплом, чистейшая белая соль, семь канделябров, вырезанных из кости, и несколько флаконов с кровью стояли вокруг углубления в середине комнаты. Подготовка к ритуалу не заняла много времени, ведь к этому моменту ритуал уже стал для него чем-то естественным. Его ритуал трансформации. «Я должен дать ему название, «Магический круг трансформации Жона» хм, звучит пресно, — раздумья не помешали ему работать. Единственное отличие между нынешним ритуалом и первым, который он провел, заключалось в том, что этот был увеличен в масштабе и использовал более мощные катализаторы. «Вот», — пробормотал он про себя, искусно игнорируя туман, ползущий в глубине его сознания. Эмоции и мысли, которые он давно запер, проникали в него, едва он отвлекался. Ритуал был почти завершен. Три наполненных чаши стояли вокруг углубления, наполненные его бледно-белой кровью. Только самый легкий оттенок розового окрашивал иначе чистый белый цвет. Свечи были зажжены, лазурная дымка опустилась над углублением, а несколько капель крови Лоуренса плавали на кровавом углублении посередине. Они плавали и болтались бок о бок с некоторыми поврежденными органами и восемьюдесятью одним красным глазом. — Надеюсь, это сработает, — пробормотал он, зная, что ритуал был создан не для этого. Ритуал трансмутации брал три сущности и сплавлял их воедино, грубо выковывая нечто большее, чем сумма их частей. Три осколка кровавого камня превращались в один двойной осколок кровавого камня. Три двойных осколка кровавого камня превращались в один кусок кровавого камня. То же самое происходило и с прахом. Три флакона обработанного праха превращались в один сколотый кристалл праха. Три сколотых кристалла превращались в драгоценный камень из праха. И так далее, и так далее. Пока у него были отголоски крови, чтобы подпитывать ритуал, он мог подниматься все выше и выше. Помимо простого улучшения вещей, он также объединял вещи в новые состояния. Флакон с огненным прахом, костный мозг и коктейль Молотова — все это превращалось в один гиперлетучий коктейль Молотова. Три гиперлетучих коктейля Молотова создавали напалмовые коктейли Молотова. «Жаль, что черепа хранителей нельзя вынести наружу. Я даже представить не могу, что я мог бы сделать с этими «мини-солнцами», если бы они не теряли свою силу за пределами гробницы». Понимая, что он прокрастинирует, Жон знал, что ему нужно собраться с духом, пока туман не вернулся. Честно говоря, он не был уверен, чего ожидал, когда проводил ритуал. Он знал только, что не хотел больше ничего чувствовать. Жажда крови, которая кусала и подталкивала его, росла до такой степени, что он чувствовал её постоянно. Держа серебряный длинный меч за рукоять, он вставил лезвие в одну из чаш. Бледная кровь разлилась, серебряный длинный меч задрожал и запылал в его руке. Эфирные светящиеся шипы вырвались из рукояти, когда он вставил крестообразную гарду. Тихий крик наполнил комнату, когда он вставил рукоять. Глубоко вздохнув, он перешел к следующей чаше. Махнув рукой, он достал из своего тайника следующее оружие. Святой клинок Людвига, серебряный длинный меч с большими гравированными ножнами, которые позволяли ему превращаться в Великий меч. Он быстро вставил меч в ножнах во вторую чашу. Ожидание и страх смешались в его груди, когда он встал над третьей чашей. Он опустился на колени и вытащил из заднего кармана то, что осталось от Кроцеа Морс. Рукоять, четыре осколка меча и другая часть щита, которую он не воткнул в Людвига. Один за другим он бросил в чашу осколки меча, рукоять и то, что осталось от щита. В последний раз выдохнув, он собрался с силами и наполнил ритуал своей духовностью и отголосками крови. Чаши мгновенно переполнились. Кровь хлынула наружу, разлилась и смешалась с кровью в неглубокой яме. Лазурная дымка мгновенно погрузилась в кровь, смешавшись с кровью и восемьюдесятью глазами. Привязанная к стулу женщина задрожала, а затем замерла. Голова откинулась набок, сила ритуала полностью вырубила её. Глотнув, он опустился на колени рядом с большой лужей крови. Запустив в нее руку, он тихонько вздохнул, когда схватил что-то знакомое. Нежное тепло проникло в него. Теплое, стоическое, нежное, жгучее, полностью противоположное холодному и мертвому серебряному клинку Людвига. Вытащив его, он увидел желтый колесный набалдашник. С него капали капли беловато-розовой крови. Рукоять казалась идеальной, с плетенной сеткой и кожей от Кроцеа Морс. Она изменилась, стала длиннее, достаточно, чтобы удобно помещаться в двух руках, но при этом давала ему более чем достаточную силу и контроль одной рукой. Далее шла крестовина, тонкая и красиво украшенная деталь. Это была не она, новый клинок был легче, казался почти невесомым в его руках. Даже в сложенном виде клинок был не шире двух пальцев и тонкий, как бритва. И все же это была она. Тепло, доверие, безопасность и уют, которые давало простое прикосновение рукояти к его руке. Голоса полностью затихли. Тишина отступила. Он снова мог дышать. Встав с небольшим сдавленным всхлипом, Жон быстро прикрепил дитя Кроцеа Морс к бедру. Ибо иначе назвать её было нельзя. Кроцеа Морс была мертва, её дух умер, когда он скрестил клинки с Людвигом. Вливая её волю, её воспоминания в то, что от нее осталось. — Прости, — прошептал Жон, положив руку на рукоять, как обычно. — Я должен был прислушаться. Я должен был заметить... Я... Наверное, я был так поглощен всем, что происходило, что не заметил, как тебе стало хуже. Прости. Я... Надеюсь, ты когда-нибудь меня простишь... Подойдя к грязному зеркалу, он достал из него белую рубашку. Застегивая рубашку, он напевал себе под нос. Следом он застегнул подтяжки. Чувствуя себя свежим и готовым справиться с этим Кошмаром так, как никогда раньше. Дыра в груди всё ещё была там, но, по крайней мере, теперь она не поглощала его целиком. Взглянув ещё раз на связанного пациента, Жон ушел. Пришлось солгать, но это был Сон. Насколько это было реально, души были заперты здесь, в своем личном чистилище. Пациентка умерла где-то в Ярнаме. Её тело было либо похоронено, либо сожжено, либо полностью забыто. Убив источник Сна, он не только спасает своих друзей от него. Но и спасает всех других невинных, которые были втянуты в Кошмар. Вынужденных день за днем переживать свои мучения и пытки. «Я, может быть, и не смогу принести тебе мозговую жидкость, но, по крайней мере, я могу устроить твоим останкам в реальном мире достойные похороны», — пообещал он себе, прежде чем на его лбу появилась морщина. «Или уничтожить то, во что превратилось твое тело». Он вздохнул, думая об этом. Ужасы, которые он совершил и видел во время тумана, все ещё были свежи в его памяти. Хирургическая холодность и точность, с которой действовал Лоуренс. Десятки различных экспериментов, проведенных в попытке силой добиться вознесения. Даже если он и не был в полном сознании, он прошел ускоренный курс по мрачным секретам Церкви. Он знал, как проводить операции, которые никогда не делал, он с кристальной ясностью знал все этапы и различные способы переливания и очистки крови для создания различных штаммов холодной крови. Теперь он знал, как это делается. Мчась по лестнице, он спокойно и демонстративно игнорировал кровавую бойню. Это было всего лишь ещё одним пунктом в его, казалось бы, бесконечно растущем списке грехов. Поднявшись на четвертый этаж, он направился к балкону. Туда, где, как он знал, церковь выбрасывала «провалившихся». Она использовала их в качестве компоста для другого эксперимента. «Возможно, это единственный путь вперед», — даже зная это, он не переставал готовиться к худшему, открывая дверь. Выйдя наружу, он нахмурился, увидев огромный и гротескный подсолнух. Игнорируя бирюзовых костлявых чудовищ. Шаг за шагом он спускался по лестнице. Глядя на подсолнух с самыми большими глазами. С открытым ртом, как будто хотел что-то сказать, но язык его подвел. Потому что не было слов, не было извинений, которые он мог бы произнести. Остановившись у подножия сада подсолнухов, он изо всех сил старался игнорировать деформированные черепа и кости, которые проглядывали сквозь зелень. Пациенты, выброшенные, использованные в качестве удобрения стали частью единого. Вытащив меч, он услышал тихое завывание, раздающееся по всему саду. Он посмотрел на тонкую золотую линию, идущую по середине. «Прямо как у Кроцеа», — подумал он на долю секунды, но тут же отбросил эту мысль. Он осторожно прислонил острие меча к корням сада. Вложил в клинок свою ауру и духовность, наполнив его своей убежденностью. Своей надеждой. Мечтой о лучшем завтра. Дитя Кроцеа Морс засияло. С каждой секундой клинок становился все ярче и ярче. Пока второе «Солнце» не озарило Сон. Омывая балкон нежным теплом и его аурой. Обнажая его душу. Когда свет померк, сада не было видно. Его заменили сотни парящих Херувимов. С золотыми крыльями и ореолами белого света. Они трубили в трубы, пели гимны и махали крыльями. Они летали и пели вокруг золотой статуи красивой женщины с поразительными чертами лица. Она держала на руках плачущего пациента, и лицо её выражало лишь нежное милосердие. «Эм?», — Жон моргнул. Он ошеломленно смотрел на статую. Из всего, что могло произойти, это было последнее, что он ожидал. Статуя кричала о милосердии, а в глазах женщины наворачивались густые невыплаканные слезы. «Она похожа на Куклу», — бездумно отметил Жон, убирая свой клинок в ножны. Он бросил последний взгляд на статую, прежде чем продолжить путь по саду. Открыв две большие двери, он постарался не обращать внимания на то, как песня Херувимов из хвалебной и полной благодарности превратилась в мрачную и наполненную непролитыми слезами. Открыв дверь, он шагнул вперед. В одинокую и заброшенную часовую башню. Пол видел лучшие времена и скрипел под его ногами. Несколько досок полностью отсутствовали. Большой циферблат часов не двигался, застыв в полночь. Посреди комнаты, совершенно одна, сидела мертвая женщина на высоком стуле. Голова её была опущена, как будто она дремала, но от нее не доносилось ни звука. Её белый фрак был испачкан красным. Кровь капала с её запястий. Засунув руку в карман, Жон вытащил то, о чем почти забыл. Осторожно и уважительно подойдя к стулу, он аккуратно снял с неё треугольную шляпу. После чего провел маленьким гребнем по седым волосам. — Труп следует оставить в покое, раздался резкий голос, разнёсшийся эхом по часовой башне. — Вы правы, — тихо ответил Жон. Однако он не прекратил то что делал. Он аккуратно расчесал ей волосы, а затем закрепил гребень так, как, по его мнению, любили его сестры. — Но... когда я вижу, что кому-то больно... я не могу удержаться. — Если... если ты здесь, — начала Мария, протягивая руку к своей треугольной шляпе. — Тогда... ты видел... секреты церкви, лежащие на поверхности. — Да, — тихо прошептал Жон, быстро заплетая косу в её волосах, прежде чем надеть на её голову треугольную шляпу. — Всю грязь... Все... мучения. — Но... разве ты не извлек из этого выгоду? — спросила Мария, откидывая стул назад и элегантно поднимаясь. Она посмотрела ему в глаза. Стальные серые глаза встретились с его. На её лице появилась усмешка. — Посмотри на себя. Этот блеск в твоих глазах. Ты, мальчишка, невыносим. По правде говоря, ты самое отвратительное чудовище, которое я когда-либо видела. — Пусть так, но что с того? — спросил Жон, поднимая бровь и позволяя язвительным словам проникнуть в себя. — Разве ты не такая же? Эти белые... — он указал на её волосы, и презрительная улыбка Марии мгновенно исчезла. — Я знаю. Ты из Кейнхёрст, так? — Я оставила свою семью ради дела, более важного, чем я сама, — резко ответила Мария. — Никто не мог предвидеть, что произойдет. То, что мы сделали во имя прогресса, — суровые стальные глаза пронзили его. — Ты можешь назвать наши действия достойными осуждения, и ты будешь прав. Но не делай вид, что твои руки чисты. Я знаю, что ты сделал с ними, с теми, кто находился в церквях, в больничных палатах. Я знаю, что значит быть охотником. — Они теперь свободны, — легко ответил Жон. — Свободны от того, что связывало их с этим Кошмаром. В глазах Марии что-то мелькнуло. Она поставила ботинок на ступеньки, ведущие к циферблату. Рука уже покоилась на рукояти её меча. — Почему ты здесь? — спросила она, переходя сразу к сути дела. — Ты, тот, кто жив. Почему... почему ты пришел в это чистилище? Что ты можешь здесь найти, что заставляет тебя добровольно подвергать себя этим ужасам? — Я ищу источник, — просто ответил Жон. Он опустил плечи в знак смирения, а глаза Марии мгновенно стали жесткими. — Боюсь, я не могу этого позволить, — слова Марии были подчеркнуты криком стали. Сабля с двумя лезвиями. — Покинь этот Кошмар, пока ещё можешь. Забудь то, что видел. Некоторые вещи... некоторые секреты должны оставаться секретами во веки веков. — Мне жаль, — просто ответил Жон. — Я должен убить его. Пожалуйста... отойди в сторону. Не обязательно доводить дело до этого. Если не ради меня... то ради Германа. Ты же его ученица? — Жон залез в задний карман и вытащил ожерелье. Его подарил ему Герман, когда взял его в ученики, казалось, целую вечность назад. Глаза Марии задержались на ожерелье. Её взгляд стал жестким. — Это ещё одна причина не пропускать тебя, — сказала она, не допуская возражений. — Я... — закрыв рот с тихим щелчком, она печально покачала головой. — Нет. Мне больше нечего сказать. Если только честная смерть излечит тебя от твоего безумия, пусть это буду я. Мой подарок тебе, от первой ученицы Германа последнему. Плавным движением она вытащила клинок. Она держала его в левой руке, глядя на него. Мария нахмурила брови и приняла боевую стойку. Оружие было готово к бою. /-/ Нора проснулась с криком. Рука метнулась к шее, и липкая кровь мгновенно покрыла её пальцы. — Нора? — прошептал Рен, опустившись на колени рядом с ней. Глаза его были красными от слез, и он цеплялся за последнюю надежду, сжимая её руку со всей силой. Он дрожал, как лист на ветру. — Что случилось? — прохрипела Нора. Её охватила дрожь, когда призрачное ощущение лезвия, разрезающего её горло, пронзило её. — Ты умерла, Нора, — прошептал дрожащим голосом Рен. — Ты умерла...