Часть 86

Клинок пронзил пустоту. В тот же миг в коридоре раздался громкий и четкий звон, когда Жон заблокировал удар. Отведя его, он нанес встречный удар. Клинок проскользил по сабле Марии и устремился к её шее. Мария успела проскочить под клинком, и спустя мгновение пронзила его бок скрытым кинжалом. Следом замерцала золотая аура по краю клинка. Воспользовавшись моментом, Жон быстро развернулся на месте. А его клинок устремился вниз. Мария отбила лезвие в сторону, быстро сделала шаг назад и позволила второму удару пролететь мимо нее. После она бросилась вперед. Золотой свет осветил её хмурый взгляд. Ракуйо пронзил его шею. Стальные серые глаза на мгновение встретились с океанически голубыми. Стремительно взмахнув запястьями, Жон пронзил серебряное облако. Марии тем временем нигде не было видно. Остро наточенные инстинкты заставили его броситься в сторону, как вдруг в коридоре раздался гром. Пуля пролетела мимо места, где он только что стоял. Вытянув правую руку, Жон едва успел отразить вторую пулю, отклонив её в сторону. Сразу после этого он получил третью пулю в лицо. Он выпустил разочарованный рык. Ещё одна пуля отняла кусок ауры. Потянувшись к жилету, Жон обнаружил, что его рука пуста. Его верного револьвера не было. Сердце в этот момент защемило, но он принял мгновенное решение. Стеклянная бутылка Молотова быстро вылетела из его руки. Раздался ещё один раскат грома, заглушенный внезапным и яростным ревом взорвавшегося огня. Используя его в качестве прикрытия, Жон бросился в ослепительное пламя. Огонь терзал его ауру. Грохот оглушал, а жар был невыносим. В этот момент он следовал одним только инстинктам. Ударив пяткой по балке, он остановился. Сила тяжести потянула его вниз, в пламя. Как раз вовремя, чтобы серебряная сабля пронеслась сквозь пламя. В глазах Марии отразилось удивление. Она осталась совершенно нетронутой огнем. Бросившись в сторону, Жон исчез в серебре и пыли в тот момент, когда его ноги коснулись земли. Ещё одно серебряное облако вылетело из огня. Два серебряных облака пронеслись через внутренний коридор часовой башни. Маленькое, красивое, радужное серебро танцевало с неземной грацией. Преследуя большее, более медленное облако серебра с желтыми отблесками в центре. Врезаясь в него, Мария высекала по воздуху дождь искр. Следом переходя на стены и мчась по балкам крыши. Мария вырвалась вперед, ударяя ногой в бок Жона в тот момент, когда он вышел из «ускорения». Жон пролетел по воздуху, поджимая ноги, поворачиваясь под углом. И снова столкнулся с Марией. Она обрушилась на него, как молния. Ракуйо уперлось в его ауру. Следом стальной ботинок с заклепкой вонзился ему в живот. Она потянула вниз и использовала пряжку его ремня, чтобы усилить рычаг. Разочарование на лице Жона быстро сменилось осознанием, когда он почувствовал, что его жилет прорвался. Его содержимое высыпалось на пол часовой башни. Яды, зачарованные коктейли Молотова, пять серебряных пуль и несколько масляных урн. Два связка огненной бумаги присоединились к куче на полу сразу после этого, одна обычная, другая пропитанная прахом. Обе трижды зачарованные. Затем пачка бумаги с заклинаниями. За ней — две капли холодной крови, три коктейля с резким запахом, два рога с костным мозгом. Три флакона с огненным прахом. Один флакон с кристаллом размером с зубчик чеснока из огненного праха. Пять флаконов с прахом молнии для Норы. Несколько флаконов с обезболивающим туманом, зачарованной версией. Одна капсула с кровью зверя, которую он подобрал давным-давно. Вместе с двумя флаконами крови, снотворным и тремя упаковками противоядия. — Оу. Ну, это нехорошо... В тот же миг его ручной фонарь соскользнул с цепочки. Пролетев по воздуху, он с громким стуком упал на деревянный пол. Стекло треснуло, кремневый зажигатель выскочил и в воздухе мелькнула одинокая искра. /-/ Мария вышла из ускорения. Скользя назад, она ударилась спиной о дальнюю стену. Боль принесла ей мгновение ясности. Оба её клинка уже были подняты в форме креста. Ударная волна обрушилась на нее через мгновение после того, как она подняла клинки. От удара стены задрожали, а половицы на полу поднялись. Мария заставила себя моргнуть. В её внезапно высохших глазах распространилось жгучее раздражение. Прищурившись, она едва могла видеть сквозь туман. Не говоря уже о том, чтобы слышать. Перед циферблатом часов расцвело высокое пламя. Золотые языки, жадно тянущиеся вперед, мерцающие зеленые, жуткие синие, сотни оттенков оранжевого и танцующие красные. Настолько яркие, что заглушали все остальное. Из мерцающих огней вырывались молнии. Их рев пронзал оглушительный рокот огня. И посреди столба стояла тень человека. Смеющийся череп поднялся из огня. Он смеялся, пока молнии сверкали. Но ни один звук не вырвался из уст охотника. Тень двинулась, и один ботинок вышел из пламени. Эхо удара кожи о дерево заглушило рев пламени. Мария почувствовала это отчетливо, как будто звук был заглушен ревом огня. Но он всё ещё звучал в её голове, как колокол, эхом отзываясь в её груди, как стук сердца, молотящий в её голове. Мария едва могла разглядеть его, когда он вышел из огня. Пламя горело с такой интенсивностью, что в её глазах появились пятна. Но он выглядел вполне здоровым. Как будто вышел на ночную прогулку. С трудом можно было разглядеть угасающее золото, которое его окружало. Только сейчас оно рассыпалось на золотые частицы. Он щелкнул пальцами, и огонь погас. Погашенный невидимой силой. Тихое облегчение на мгновение пронзило её, когда она поднялась. Подготовившись, сломав гарду клинка, она приняла простую стойку, которую практиковала с юных лет. «Счастливая случайность. Ни больше, ни меньше». Готовясь к тому, что должно было произойти, она вздохнула. Глубоко и протяжно. Её легкие сразу же начали кричать. Сначала тихо, а потом её тело задрожало. Кашель вырвался из горла. Через мгновение она осознала, что произошло. Она горела. Её гордость, может быть, даже больше, чем легкие. Родившаяся и выросшая в Кейнхёрсте, выпускница Бюргенверта. Многогранность магии была ей хорошо знакома. Очень хорошо. «Я не заметила», — скрестив клинки, она издала четкий и ясный звук, который разнесся по коридору. Глоток свежего воздуха наполнил её легкие. — Не обязательно так поступать, — произнес охотник. В его глазах было что-то мягкое, когда он смотрел на нее. — Пожалуйста. Отойди в сторону. — Мне нечего больше сказать, — Мария подняла на него кончик сабли и посмотрела ему в глаза. — Не человеку, чьи слова так же бессмысленны, как и его убеждения. На мгновение её взгляд скользнул по его мечу. Возможно, это была самая большая ложь о нем. У него был прекрасный клинок. Простая черная кожаная рукоять с золотыми акцентами, выгравированными от рукояти до небольшой гарды. Сам клинок был не шире двух пальцев, но длиной с длинный меч. Золотые надписи тянулись за гарду, вниз по небольшому желобу и по остальной поверхности клинка. В его руках было произведение искусства. Изящно выполненное, демонстрирующее мастерство. Предназначенное для того, чтобы им владели с грацией и элегантностью. Всего того, чего не хватало охотнику. Он сражался как зверь. Двигался с ужасающим инстинктом, его защита была простой, но эффективной. Его удары были нанесены по случаю, нащупав слабость, а не из боевого чутья, которое приходит после многочасовых тренировок стоек и защит. Все его существование было оскорблением всему, что олицетворял его клинок. Охотник уставился на нее. Его глаза были как у мертвой рыбы. Мария видела, как исчезала маленькая искра надежды в его глазах. Её заменила апатичная усталость человека, который собирается заставить себя сделать то, чего он не хочет. Взгляд, который она видела в глазах своего наставника. Взгляд, который она видела в своих глазах, прежде чем взять судьбу в свои руки. Его плечи опустились, и он выдохнул с облегчением. — Я думаю, ты права... Он так и не успел закончить. Ракуйо вонзилось ему в шею. На мгновение зацепившись за толстые и нечеловеческие мышцы. Взмахнув клинком, она отскочила назад. Следом подавшись вперед, Ракуйо вонзилось ему в левую грудь. Брызги светло-розовой крови покрыли её лицо. Острие Ракуйо уперлось в что-то, вместо того чтобы пройти через четвёртое и пятое ребра. Нахмурившись, Мария резко повернулась. Она вонзила клинок в его живот. Даже несмотря на укрепления, которые она нанесла на свое оружие, оно все равно застряло. Кинжал почти деформировался от прочности его живота. — Что... Отпустив клинок, она ударила ладонью по его подбородку. В тот же миг острая боль пронзила её предплечье. А её удар едва отклонил его голову назад. Те же усталые голубые глаза смотрели на нее. Резко вытащив кинжал, Мария снова вонзила его в его шею. Лезвие вошло лишь наполовину. Проткнув палец скрытой иглой в рукояти, она почувствовала, как густая, вязкая кровь стекает по лезвию, наполняя её Ракуйо силой. Это была часть её самой, которую она ненавидела, часть её меча, которую она поклялась никогда не использовать. Одним быстрым движением она рассекла ему грудь, словно костей не существовало. Мария вонзила свободную руку в его грудь и вырвала сердце. На мгновение она вздрогнула, увидев его. Она думала, что её желудок незыблем, увидев то безумие, которое скрывалось за человеческой порочностью. Но она ошибалась. Очень сильно ошибалась. Его сердце, если его вообще можно было так назвать, было самым отвратительным, ядовитым, мерзким, что она когда-либо видела. Оно было черным. На нем то и дело пробивались клочки шерсти и волос. Вместе с заостренными костными отростками, растущими из разбросанных пятен. Зубы росли по краям его левой легочной артерии, с каждым ударом глубоко и жадно вдыхая воздух. Глаз смотрел на нее из его правой легочной вены. Он смотрел на нее с той же апатичной усталостью, что и его глаза. Другой, меньший глаз смотрел на нее с некоторым любопытством. — Это моё первое сердце, — просто произнес охотник. Тем самым выведя Марию из оцепенения. Она раздавила в своей руке оскорбление жизни. Беловато-розовая кровь покрыла её руку вместе с черными пятнами. Спустя секунду её кожа начала шипеть. Вены начали двигаться и лопаться. Ее суставы скручивались, почти вращаясь. Мария не колебалась. Сверкнула вспышка металла. Её рука взлетела в воздух. Следом Ракуйо вновь пронзил его шею. Четко отделив её от тела. Послав его голову в полет по воздуху. Крошечная струйка крови приветствовала её взлет. В коридоре раздался вздох облегчения, прошедший через нее, который, впрочем, мгновенно исчез. Рука охотника пронеслась с невероятной скоростью. Он поймал свою голову за волосы, когда она опустилась. Мария наклонилась назад, когда он попытался ударить её головой. И исчезла в ускорении, когда две капли крови пролетели по воздуху. — Хм, я не знал, что могу так делать, — услышала Мария, как пробормотал Жон, когда она вышла из ускорения. Она не верила своим глазам. Прижимая шею к культе, кости и плоть растянулись вверх. Срастаясь, кровь, часть которой была почти белой, а часть — почти розовой, просачивалась вперед. Через мгновение она отступила, обнажив чистую и неповрежденную шею. — В какого монстра ты превратился? — она едва могла поверить своим глазам. Начиная с его груди, где, как она точно знала, его сердце не должно было быть. Рана всё ещё была открыта, гордо демонстрируя миру его черное и деформированное сердце. — Ты разве не из Кейнхёрста? — спросил Жон, подняв правую бровь. — Ты же неуязвима для огня? Или твоя линия выбрала другой дар? Устойчивость к яду? Неизменность тела? Может быть, что-то с глазами? Или, может быть, передача знаний и навыков по крови — это то, что нравится аристократам? — Ты хорошо знаешь наши обряды, для человека, не принадлежащего к нашему двору, — её лицо омрачилось хмурым выражением. Поставив сапог позади себя, она подняла свой Ракуйо в правильной фехтовальной стойке. — Очевидно, ты считаешь мои слова такими же бессмысленными, как и свои собственные. Уходи. Ты можешь считать себя бессмертным. Но ты можешь истекать кровью. И можешь умереть. — Я знаю, — небольшая, нерешительная улыбка застыла на его губах. Небрежно наклонившись вперед, он поднял кинжал Ракуйо. Тот элегантно закружился в его пальцах. — Жаль, что дело дошло до этого. Мне нужно пройти. Мне нужно найти источник. И если ты не уйдешь с дороги, то мне придется пройти через тебя. — Сильные слова от человека, который, похоже, не может заставить себя сражаться, — насмешливо ответила Мария. Её глаза искали на его лице любые признаки слабости. Его левая бровь дернулась. Апатия в его глазах оставалась прежней, безразличной. Но чем больше она смотрела, тем глубже погружалась, тем больше видела. За апатией скрывались боль, осознание и горькое смирение. Совсем как в глазах её собственного отца, когда она присоединилась к охоте. Осознание того, что у него, возможно, никогда не будет внуков, что он никогда не поведет её к алтарю, что он никогда не увидит, как она стареет. Боль от осознания того, что он будет тем, кто похоронит её. Худший кошмар каждого родителя. — Ты ведь сейчас видишь не меня, верно? — его бровь дернулась. Мария воспользовалась этим изменением. Ускорившись, она бросилась вперед. Ее Ракуйо вонзился в его меч. Искры на мгновение осветили их. Мария бросилась в яростную атаку, рубя, колотя, парируя, оттеснив его назад. Охотник мог считать себя бессмертным, но он был все же человеком. Несовершенным, с ошибочными навыками и отсутствующей решимостью. — Что ты видишь? — настаивала она, проводя Ракуйо по его груди и оставляя четкую линию. Отскочив в сторону, когда брызги бледной крови обрушились на нее. Появившись рядом с ним, она продолжила свою атаку. — Мать? Сестру? Любовницу? Подругу? Может быть, даже дочь? Как ты сможешь справиться с тем, что ждет тебя впереди, если едва можешь собраться с решимостью сражаться? Отбив его клинок в сторону, она вонзила Ракуйо в его грудь. Ухмыляясь, она посмотрела на него. Разбитое «зеркало» человека перед ней нежно «сложилось», ласково проведя пальцами по её подбородку. Вытащив свой клинок, она быстро отскочила подальше в дожде крови. От его прикосновения она почувствовала какую-то грязь, которую не могла описать. Охотник все так же стоял невозмутимый. Кровь на его рубашке исчезла, впитавшись обратно, оставив только слезы на ткани и бледно-белую кожу. Её нападение было не более чем утренним ветерком. — Ты права, — после его слов её пронзил приступ страха. Жон провел двумя нежными пальцами по лезвию своего меча. Боль, смирение, горько-сладкое принятие окрасили его лицо. — Я не был собой. В его глазах промелькнуло эгоистичное безумие. Он поднял клинок перед собой. — Я могу лгать себе, Герману, даже своим друзьям, но не тебе. — Герману? — в её голове мелькнуло знакомое лицо. Она бросилась вперед, воспользовавшись безумием, которое охватило его. — Cor meum. По его клинку пробежала трещина. Мария мгновенно исчезла в тумане, понимая, что не может позволить ему закончить заклинание. — Anima mea. Появившись из ускорения, трещины распространились, как лесной пожар. Прежде чем она смогла пошевелиться, прежде чем она смогла опустить свой клинок, прежде чем она смогла сделать что-либо, чтобы остановить его. — Revertere ad me renata. Клинок разлетелся на тысячи кусочков. Выпустив ослепительную золотую ударную волну, которая отбросила её назад. Моргнув, чтобы избавиться от пятен перед глазами, Мария посмотрела на меч. Меч полностью изменился. Он больше не был тонким и изысканным. Вместо этого он превратился в простой широкий меч. Золотые трещины распространялись по всей длине, растущие от рукояти. Колючие лозы росли из рукояти, обхватывая его руку с властной страстью. Золотой свет пульсировал в такт с его сердцем. На его лице расцвела нежная улыбка. Такого выражения она никогда не видела у охотника. Ни у одного охотника. Покой и наслаждение. Он поднял меч и сделал шаг вперед. Инстинкты заставили её действовать. Она быстро отскочила в сторону, когда волна оранжево-золотого света прорезала воздух. Оставив глубокую борозду на стене позади того места, где она только что стояла. Выйдя из ускорения, Мария метнулась в сторону, когда охотник бросился на нее. Его клинок озарила вспышка света, когда он прыгнул вперед. Снова ускорившись, Мария появилась прямо рядом с ним, Ракуйо уже мчалось к его горлу. Из него вырвалась ударная волна света. Она столкнулась с ней, заставив её оторваться от земли и отлететь назад. Она упала спиной на большой циферблат часов. Выплюнув глоток крови, она едва успела отскочить в сторону. Ещё один луч света ударил туда, где она только что стояла. Разбив стекло и оставив шипящую дыру в стене. Морской бриз на мгновение наполнил коридор. Но стекло и металл задвигались, как живые. Зарастая и заделывая дыру быстрее, чем она успела моргнуть. Мария дрожащим дыханием вдыхала воздух, чувствуя, как импульс борьбы ускользает из её рук. Контроль и темп, которые она навязывала, исчезли в мгновение ока. Глядя на охотника, её шляпа упала на землю. В коридоре раздался безумный хохот. Охотник поднял меч, на его губах появилась мягкая улыбка. Он провел пальцем по плоской части лезвия, нежно поглаживая его. — Ты никогда не уходила, да? — прошептал Жон вглядываясь в лезвие. — Ты цеплялась за надежду. Я... прости. Я не заметил. Воспользовавшись его рассеянным вниманием, Мария вновь исчезла в ускорении. Ракуйо вновь стремилось к его горлу. Но в этот раз столкнулось с ослепительной преградой. — Прошу прощения, — просто произнес Жон, глядя на нее, казалось, искренне извиняясь. — Но ты была слишком медлительна, — с молниеносной скоростью его рука метнулась вперед и схватила её за запястье. Ракуйо задрожало в её руке, когда он оттолкнул клинок. Мария мгновенно отметила, что Ракуйо направляется к её животу. Прыгнув, она исчезла в ускорении. Появившись с охотником над собой. Запястье всё ещё было зажато в его руке. Её клинок всё ещё был нацелен на нее. Гравитация проявила свою силу, потянув их вниз. Паника на мгновение охватила её, но она отбросила её в сторону. В голове уже проносились варианты. Прикусив язык, она выплюнула клубок кровавого тумана. Его края были покрыты огнем. Он врезался в лицо охотника. Этого было достаточно, чтобы отвлечь его на мгновение. Вырвав запястье из его рук, она исчезла в ускорении. Сначала она ударила его ногой по спине. Ракуйо вонзился в его спину, мерцая тусклым золотом. Охотник в этот момент ничего не предпринял. Он упал на пол животом вниз. В мгновение ока мир изменился. Часовая башня и коридор исчезли. Деревянный пол, треснувшие половицы — все исчезло. Они падали в огромную пустоту с невозможной геометрией. Лестницы, заканчивающиеся лестницами, нарушающими все законы и здравый смысл. В воздухе висели старинные часы. Циферблат спиралью уходил внутрь, а маятник продолжал подниматься вверх, вверх и вверх. — Прошу прощения, — произнес охотник и исчез, ускорившись. Он появился на перекрестке лестниц. — Я так и не стал мастером созидания, как в случае с искажением жизни. — Что это за ад? — прошипела Мария, приземлившись на другом перекрестке. Она подняла глаза и увидела охотника, висящего вниз головой. — Это иллюзия, — легко ответил Жон. — Единственная проблема в том, что те, кто хоть немного подвержен воздействию крови или магии, могут видеть сквозь нее. А это значит, что в Ярнаме она практически бесполезна. Но... это Сон. И хотя тот, кто его создал, проделал хорошую работу, он всё ещё полон трещин. Нужно лишь немного подтолкнуть, и они раскроются с невиданной силой. — Ты сумасшедший ублюдок, — прошипела Мария. Гнев, разочарование, страх — все это вырвалось наружу. — Я возмущен, — отпарировал охотник. В его каждом движении была легкость, которую она никогда раньше не видела. — Я хочу, чтобы ты знала, что я не рожден вне брака. — А что, если бы это не сработало? — прошипела Мария. — Что, если бы это заперло тебя, нас, между миром Снов и миром бодрствования? Что, если бы нас выбросило в космос? Что тогда? — И? — подняв бровь, он бесстрастно смотрел на нее. — Я почти что бессмертен. Смерть — это скорее неудобство, чем что-то постоянное. Мария почувствовала, как её самообладание треснуло по швам. Жестокая честность разрушила её решимость больше, чем что-либо, с чем она когда-либо сталкивалась. Запертая между своим величайшим сожалением, величайшим позором и жгучей ненавистью к себе, которая мучила её каждый бодрствующий момент. Кончик Ракуйо опустился, и лезвие вдруг стало весить тысячу тонн. Разрез на её горле начал пульсировать, из него сочилась красная кровь. Капли стекали и окрашивали её галстук в глубокий и отвратительный красный цвет. — Со... Сон. Сон Германа, — сон, который гарантировал, что ни один охотник никогда не умрет на охоте. Сможет возвращаться снова и снова. Это было безумие. Она знала, что это безумие; он знал, что это безумие. И все же проявление их безумия стояло перед ними. Бессмертное, почти неубиваемое, неизбежное. — Какое безумие могло подтолкнуть Германа к... О, — вина впилась в неё, подпитываемая её собственной ненавистью. Густая и гнилая кровь просачивалась через её перчатки. Вокруг неё появились тени, многочисленные и несчетные. Её страдания ожили. С тихим треском они вернулись в коридор. Он был чистым и нетронутым, как будто ничего и не произошло. Часы остановились в секундах до полуночи. Полы были залатаны и чисты. Запаха дыма и огня не было нигде. Это должна была быть её победа. Не грандиозная, охотник всё ещё был там. Но она сорвала ещё одну из его уловок. Но почему она чувствовала только стыд? — Это из-за меня? Это я довела Германа до безумия? Это... — Это больно, — продолжил за ней охотник, положив теплую и нежную руку ей на плечо. — Хватит. Поверь мне. Открой дверь, и я положу конец этому Кошмару раз и навсегда. Ты наконец сможешь отдохнуть. Мария почувствовала, как её жизнь прокручивается в голове. Когда-то она была полна надежды, присоединившись к Бюргенверту, чтобы сделать мир лучше. Её наивная надежда разбилась в тот момент, когда она присоединилась к экспедиции в рыбацкую деревушку. Жестокость, бессмысленные убийства. Все это безумие маскировалось под поиск знаний, но на самом деле было воплощением человеческой жадности. После она присоединилась к замыслу Лоуренса, возмущенная действиями университета. Церковь исцеления казалась другой. Они изменили мир к лучшему. Кровь не была путем к бессмертию, и не была панацеей, как её называли. Однако она действовала. Они вместе сделали Ярнам лучшим местом. Старики вспомнили свои семьи, проститутки избавились от болезней, рабочие и слуги излечились от болей. Гнойные раны остались в прошлом. Казалось, что Ярнам меняется к лучшему. Но только для того, чтобы из-под земли вылезли чудовища. Герман был первым, кто вступил с ними в бой. Мария и дюжина других последовали за ним на залитые кровью улицы и в темные переулки. Её мастерство в обращении с клинком выделяло её из толпы. Но это не помешало ей оказаться нужной в другом месте. Вместо её навыков владения мечом, они просили её навыки в медицине. Они привели её в исследовательский зал с обещаниями помочь, решить проблему охоты в корне. Они просили её делать лоботомию детям, вскрывать черепа и вставлять в мозг призрачных слизней. Неудачные экземпляры выбрасывали в сады, чтобы использовать их в качестве компоста для очередного эксперимента. Лоуренс называл их мучениками. Мария называла их жертвами. Жертвами, соблазненными обещаниями веры и наградами за выполнение долга, который от них требовали. Церковь исцеления стала такой же безумной, как и Бюргенверт. Только вместо того, чтобы маскировать свою жестокость под поиском знаний, они делали это под прикрытием веры. Шепот сна, безумие Германа. Шепот Лоуренса, падающего, потерянного в крови. Даже Людвига, набожного и ревностного человека, который отделился от их мастерской, чтобы создать новую во имя Церкви. Создавая насмешку над всеми, кто был до него. Кровь, боль, страдания — все это стало невыносимым. И теперь проявление её слабости, её трусости смотрело на нее нежными глазами. Прося только о том, чтобы она в последний раз нарушила свое слово. Слеза скатилась по её щеке. Кончик Ракуйо был нацелен прямо в её сердце. Она вонзила его со всей силой отчего глаза широко раскрылись от решимости. — Dies Irea. Dies doloris. Ora pro me, ut memoriae praeteriti futuri numquam eruantu. — Hoc iuro in vita mea, in anima mae, ex iuramento meo ex sanguine vili. Огонь вырвался из её тела. Возвысившись в пылающее пекло. Вытащив Ракуйо из своей груди, багровые огни покрыли лезвие. Огонь прорвался через шрам на её левом плече, превратившись в форму горящей руки. — Нет, — выдохнула Мария, обретя утраченную решимость. Ракуйо, горящее кровавыми пламенем, было направлено на охотника. — Больше никто не заставит меня нарушить свое слово. Я не стану обманывать себя будущим. Сражайся или умри. — Ты не можешь убить меня... — Ты можешь истекать кровью. Ты можешь умереть, — готовясь, она прибегла к силе, от которой отказалась. Наследие позора, от которого она пыталась сбежать, только чтобы оказаться погрязшей в трагедии и жестокости. — Неважно, сколько раз я тебя убью, сколько времени это займет. Я остановлю тебя. Я, Мария, клянусь. — Ты не будешь страдать, как я. — Я позабочусь, чтобы это было написано на твоем надгробии, — поклялась Охотница. Через мгновение к ней устремился взрыв золотистого света. Мария как будто в танце уклонилась. Она вальсировала волны света, пробираясь к нему. Оставляя после себя уродливые, неровные порезы. Взрываясь в горящем пламени и капающей крови. Продвигаясь вперед, она безумно рубила воздух. Оставляя после себя дюжину ранений, взрывающихся одно за другим. Каждый взрыв отбрасывал его назад. Ударив ногой по полу, она прошла в низкую стойку. Рубящий удар вверх, послал горящую кровавую волну. Золотая волна и кровавая сошлись вместе. Выделяя хриплую энергию, когда они соприкасались. Кровь взрывалась в горящем тумане, а золото пробивалось сквозь него. Серебро окружило её, когда она наклонилась вперед. Выйдя из ускорения, кровавый пламенный клинок вырвался из её левой руки. Она бросилась вперед, рассекая воздух. Проклятый клинок Жона мчался вниз, как топор палача. Золотые частицы повисли в воздухе, когда она приготовилась нанести смертельный удар. Ракуйо разрезал его бок. Из груди вырвался розово-белый цветок из крови. Сила удара заставила Жона отступить на два шага назад. В отместку Жон нанес Марии удар золотой волной. Этим ударом он вытолкнул Марию из её ускорения. В отместку она нанесла ему удар кровавым лезвием. Они танцевали, пока их клинки соприкасались. Ракуйо пронзил руку Жона, вызвав ещё один цветок крови, расцветший в воздухе. Стремительный финт и удар разорвали на сотни кусочков накидку Марии, покрывавшую её плечи. Оставив едва заметный шрам, тянувшийся от её шеи до уха. Звон стали присоединился к их танцу. Мчась через стремительные крещендо, к более медленным вальсам, их смертоносный танец вел их по коридору. Тусклый оранжевый солнечный свет проникал через окно и окутывал Жона. Призрачный серебряный лунный свет проникал через трещины и окутывал Марию. Мария контролировала темп. Таинственный клинок или нет, подобие бессмертья или нет. Это не делало его лучшим фехтовальщиком из них двоих. За каждый удар, который проникал через её защиту, проливая кровь, в коридоре расцветали два других бледных цветка. Он колебался, он мог потерять только определенное количество крови. Преодолевая боль в горящих мышцах, Мария слишком поздно заметила блеск в его глазах. Кровь замерзла в тот момент, когда она это заметила. Её пронзил вздох. Огненная рука исчезла. Кровавое пламя, покрывающее Ракуйо, последовало за ней. Проклятая сила в её роду предала её в самый неподходящий момент. В мгновение ока Жон появился рядом с ней, схватил её за запястье и вонзил Ракуйо ей в живот. Быстрый разрез рассек ей горло. — Отдохни, — пошатываясь, она упала в объятия охотника. Он осторожно уложил её на холодный, безразличный деревянный пол, а время как будто остановилось. Мария пыталась дышать, но вместо этого из её губ вырывалось влажное и хриплое бульканье. Застывшая секундная стрелка на циферблате часов начала тикать. Восемь секунд до полуночи. Семь секунд до полуночи. Шесть секунд до полуночи. С каждым тиком она чувствовала, как её время истекает. В голове помутилось. Видения и галлюцинации затуманивали её разум. Ноги замерзли, легкие горели. — Не так. Не снова, — попыталась сказать Мария, но вместо этого из её горла вырвался только хриплый звук. Она попыталась подняться, но оставшиеся силы подвели её. Она упала обратно на пол с глухим стуком. Четыре секунды до полуночи. Три секунды до полуночи. Две секунды до полуночи. «Мои слова так мало значат? Моя решимость настолько бесполезна?», — слезы затуманили её взгляд. Её решимость разбилась на миллион осколков. Из мутного тумана её разума вылезли знакомые шепоты сомнений и стыда. «Ты никогда ничего не стоила». «Рожденная от Нечистокровных, умершая от гнусной крови». «Дура. Как ты посмела помыслить о легком пути». «Пожалуйста. Нет. Не делай этого. Пожалуйста, одумайся. Только не ты. Пожалуйста, не оставляй меня одного». «О, добрая Мария, я... я всё ещё красивая?» «Э-эм, матрона Мария? Как вы думаете, я найду отца, как другие дети? Как вы думаете, кто-нибудь меня усыновит?» «Ты добрая девочка, Мария. Мне жаль, что этот мир так жесток». «Ты лучшая из нас. И я горжусь тем, что могу называть тебя ученицей». Слезы наполнили её глаза. Сердце разрывалось от боли. Сожаление наполняло её душу. «Я должна была стать чем-то большим. Я должна была стать лучшей», — её легкие остыли. Кровь скопилась вокруг нее. Она начала просачиваться сквозь трещины. «Я хотела рисовать. Я хотела родить детей. Я хотела оставить свой след в истории Кейнхёрста. Доказать, что мы не просто наследники. Я хотела, чтобы моя мать гордилась мной. Я хотела... Я хотела так много. Стать охотницей было лишь одним из моих желаний. Средством для достижения цели». Средством, которое привело её прямо в объятия смерти. «Ты была сильной, дитя. Красивой. Твоя душа горела таким пламенем, такой страстью. Такой красотой», — прошептал голос. Холодные пальцы нежно погладили её лицо. Высушили слезы. «Ты не должна была оказаться в ловушке здесь, дитя мое. Пойдем, отдохни, ты многократно заслужила это». Громкий тик раздался в коридоре. Одна секунда до полуночи. «Нет», — на мгновение её разум пробудился. «Нет», — из последних углей её жизни родилась решимость. Сильная, праведная и эгоистичная. «Только не так». Было только одно, что она могла сделать. В коридоре раздался щелчок замка. Две секунды до полуночи. Мария не знала, где она нашла силы, чтобы встать. Она сжигала душу, даже когда все её тело кричало ей. Вырвав Ракуйо, она подняла его острие в сторону охотника. Колеблясь, она стояла на месте. Он стоял к ней спиной, перед небольшим подиумом у циферблата часов. «Если это будет конец, то выбор за мной». — Меня зовут Мария, — её голос звучал ясно и четко. Он был полон непоколебимой решимости. — Дочь Кейнхёрста. Ученица Бюргенверта. Ученица Германа. С каждым заявлением она чувствовала, как её решимость становится все сильнее. Она больше не пряталась. Она больше не скрывала своего стыда. Если это были её последние мгновения, то она встретит их смело. — И я отказываюсь умирать так, как жила. В коридоре раздался щелчок замка. Мария не обратила на это внимания. Она черпала силу из Луны, сильнее, чем когда-либо прежде. «Иллюзорность», «трансформация» и «изменение». Сделав решительный шаг вперед, она растворилась в движении. Ускорение оказалось сильнее чем когда-либо прежде. Серебряное облако мчалось вперед. Сделав второй шаг, она оказалась за охотником. Серебряное облако разорвало пространство. Ракуйо, оставило за собой красную полосу в воздухе. Пара серебряных крыльев материализовалось в воздухе за ней. Её тело остановилось перед циферблатом часов. Последние слова были сказаны, пока её голова летела вниз. Она упала в руку Жона. Два сердца были пронзены. Его грудь была рассечена. Нежные глаза прожгли её душу. Это было последнее, что она увидела, прежде чем мир погрузился в темноту. Облегчение накрыло её, как нежное одеяло. «Больше никакой боли, никакой вины, никакой ненависти к себе, только покой». /-/ — До этого не должно было дойти, — прошептал Жон, глядя на голову Вайолет. Заставив себя моргнуть, он увидел, как лицо Вайолет сменилось лицом Марии. «Неужели я так далеко зашел?» — пронеслась по его голове мысль. Он не испытывал чувства победы. Никакого чувства удовлетворения. Вместо этого Жон чувствовал пустоту и опустошение. Он не мог бороться с элементом трагедии, который преследовал его на протяжении всего сражения. — Не должно было дойти до этого. Но дошло. Ему нужно было двигаться вперед, чтобы положить конец этому Сну, пока он не запер здесь его друзей навсегда. А Мария не могла и не смогла бы позволить тому, что она защищала, выйти на свет. Мягко закрыв ей глаза, он положил её голову рядом с её упавшим телом. Часы тикали, пробивая полночь. Стекло заскрипело и сдвинулось. Открывая врата в другое место. Мучительные стоны наполнили коридор. Вместе с запахом рыбы и соленым морским бризом. — Покойся с миром, — прошептал Жон, поднимаясь на подиум. — Этот кошмар скоро закончится. Мокрые всплески раздавались, пока он шел по затопленной и грязной земле. Мертвые деревья тянулись к черному и бурному небу. Шел дождь. Болезненное оранжевое солнце светило над горизонтом, следя за ним, словно глаз, пока он продвигался вперед. Небольшие столбики из булыжников были разбросаны по тропе. На некоторых стояли давно погасшие свечи, на других лежали цветы и небольшие памятные вещи, которые сгнили и превратились в уродливые подобия того, чем они были когда-то. Чем ближе он подходил к рыбацкой деревне вдали, тем больше лодок с похороненными он встречал. Тела были вымыты и подготовлены, завернуты в белые простыни. Свечи горели, цветы были разбросаны вокруг лодок. Но ни одна из них не была отправлена в путь. Все лодки стояли на мели, а души умерших были заперты на окраине деревни. — Бюргенверт... — раздался хриплый старый голос. — Бюргенверт... — имя произносилось с язвительной ненавистью. — Богохульные убийцы... Кровожадные демоны... Мужчина, обернутый белой простыней, испачканным красными и черными пятнами крови, ковылял вперед. Он изо всех сил сжимал трость. — Искупление для этих негодяев… Гневом Матери Кос… Пощада для увядшего ребенка… Пощады… Прошу…— язвительность и злоба гнали человека вперед, он ковылял на каждом шагу. Простыня над его головой зашуршала, и тонкая, увядшая рука, состоящая только из кожи и костей, выстрелила вперед. Она схватила Жона за плечо. — Наложи на них проклятие крови! И на их детей! И на детей их детей! Навечно! — кричал безумный священник в своем жалком прошении. — Каждое мучительное рождение погрузит каждого ребенка в жизнь, полную страданий! Пощади! Бедное иссохшее дитя… Пусть острота Кос… как преданность матери… Огонь горел под кожей Жона, тонкие и костлявые пальцы священника пронзили его рубашку и кожу. Мгновенно в его голове раздались сотни криков. Черные и бесформенные фигуры выходили из домов. Выкрикивая на него проклятия. — Проклятие здесь, проклятие там! Проклятие для него и для нее, какая разница?! Бездонное проклятие, бездонное море, источник всего величия, всего сущего! Слушай! — кричал священник, и тени кричали вместе с ним. Их слова били по его духовности. Делали все, чтобы разорвать его изнутри. Крестили его в своей ярости и ненависти. — Слушай зловещие песнопения! Плачь вместе с ними, как в трансе! И плачь вместе с нами, о, плачь вместе с нами, — ткань, покрывавшая его тело, соскользнула в сторону. Обнажив осквернённую шею. Испещренную порезами и разрывами. Некоторые порезы были ровными, как будто сделанными скальпелем, другие — ужасными и жестокими. Как будто он был жив, когда его мучители творили над ним свое безумие. Ветер принес что-то, что скатилось по грязной тропе и остановилось у его ног. — Слушайте зловещие песнопения! Зов к бескровным, где бы они ни были. Зов к бескровным, где бы они ни были, — священник пел с безумным рвением, отпустив его и проковыляв мимо Жона. Игнорируя свою ткань, он двигал обрубком шеи, как будто ища что-то. — Бюргенверт... Слушай песнопения... Я проклинаю тебя... Бюргенверт... Сотни теней окружили Жона. Пустые глаза смотрели на него. Зловещие песнопения вырывались из их уст. Капля белоснежной крови вытекла из его носа, когда их песнопения обрушились на него. Разрывая его разум, превращая его духовность в безумное и бурное море. Только золотой импульс Кроцеа Морс удерживал его разум от полного разрушения. Он оставался непоколебимым, даже когда ненависть и обиды тысячи людей врывались в него. Сжимая рукоять своего возрожденного меча, Жон вырвался из бездны. Он выбросил их слова из головы. Наклонившись, он поднял то, что скатилось к его ногам. Голова. Совершенно изуродованная. В пустые глазницы и вырезанные отверстия была продета веревка, нос был полностью отрезан, а некоторые зубы выбиты, чтобы вырезать отверстия в задней части рта. Небольшие шрамы от скальпелей и крючков для мозга покрывали внутреннюю часть черепа. Грубость шрамов указывала на то, что жертва была жива по время «эксперимента». Крик ударил по Жону, и из черепа вырвалась мощная сверхъестественная сила. Она прошла прямо через его ауру и разорвала её на части. — Я похороню тебя, — пообещал Жон, переведя взгляд с черепа на дюжину похоронных лодок. — И я закончу то, что ты начал. Прикрепив череп к поясу, Жон пошел вперед. Море теней расступилось, позволяя ему пройти в саму деревушку. Трупы висели вверх ногами на крышах, а коричневые ракушки покрывали гнилое дерево. Бочки были разбиты, зерно и рыбьи внутренности вытекали в темную воду. За поворотом бочка опрокинулась, и из нее вылез уродливый ребенок. Нечеловечески длинный язык облизывал его пустую глазницу. Его руки были соединены с телом небольшой кожистой мембраной. Ноги были наполовину слиты в одну, что приводило к уродливому беспорядку из острых костей и рыбьей плоти. Около дюжины неоновых светящихся щупалец выросли из того места, где позвоночник пронзил его спину. Его кожа была болезненно прозрачно-белой, демонстрируя бело-голубые внутренности. Он издал пронзительный крик, прежде чем броситься на него, как штопор. Жон быстро отскочил в сторону, подняв уродливого ребенка за затылок. Ребенок возмущенно закричал на него. Щупальца обхватили его руку, вызывая странное покалывание. Жон нахмурился, его губы скривились в тонкой гримасе, когда он посмотрел на ребенка. «Я не должен». Его разум кричал, что это глупая идея, его чувства кричали, что это глупая идея, даже его сердце кричало, что это глупая идея. Но даже тогда он не мог ничего поделать. — Тише, — прошептал он, прижимая ребенка к груди. — Все в порядке. Ты теперь в безопасности. Спи. Ребенок укусил его за руку, но Жону было все равно. Он шел по рыбацкой деревушке, скривив лицо в гримасе. Повсюду были видны следы и остатки безумия Бюргенверта. «Какое безумие может заставить кого-то совершить такие зверства?» — проходя по деревушке, он знал, что найдет ответ в реальном мире. Положив всех на покой. Он никогда не сможет избавить их от боли и страданий, но, возможно, сможет отправить беспокойные души в другое место. Похоронить их как следует. Чем больше он шел, тем больше видел, тем сильнее твердела его решимость. Суставы пальцев хрустели, когда он сжимал возрождённую Кроцеа Морс. — Бюргенверт, — на его губах появилась усмешка. Уродливая и злая. — Теперь я знаю, как туда добраться. Чем больше он узнавал об этом месте, тем больше он его ненавидел. Почти все, если не все, страдания и безумие Ярнама можно было проследить до одной единственной вещи. Одного единственного места. Бюргенверт. Жон двигался как на автопилоте. Кроцеа Морс прорывалась сквозь все, что пыталось причинить ему вред. Ребенок вцепился в его бок, выглядывая из-под рубашки, прижавшись к его руке. Из него вырывалось что-то между мурлыканьем и рычанием. Деревня была лабиринтом безумия и жестокости. Пробираясь через рыболовную сеть призрачных слизней, он наклонился и унес нескольких в Сон. Через мгновение он прорубался сквозь мутировавших мужчин и женщин. — Я, должно быть, уже близко, — пробормотал он, не заметив, что открытое небо сменилось сталактитами, висящими водорослями и рыболовными сетями. Он был целеустремленно сосредоточен только на том, чтобы продвигаться вперед, отбросив все остальное. Боль, гнев за то, что пришлось пережить этим людям, — все это было усвоено им. Питая праведный ад, который был его решимостью. Он видел достаточно боли и злобы на всю жизнь, пережив достаточно для нескольких жизней. Достаточно было, плача в гроте. Плача младенцев. Рыданий стариков. Жон мгновенно переключился, перенеся ребенка на спину. Следуя за звуком, как за сиреной, свежий ветерок погладил его волосы. Пахло рыбой и солью. Выйдя из-за поворота, он услышал бормотание молитв. Сотня людей, подвергшихся мутации, сгрудились вместе и скрестили руки над головой. Их животы, талии и ноги превратились в рыбьи хвосты. Их кожа была призрачной, сияющей радужным блеском. Их груди были сделаны из чешуи и костей. Грязный оранжевый свет проникал через вход в пещеру. Звуки разочарованных ворчаний эхом разносились с пляжа, песок шевелился, волны разбивались о берег. Проходя через вход в пещеру, Жон увидел сотни сломанных мачт рыбацких лодок, возвышающихся над волнами. Песок был мокрым и липким, сдвигаясь при каждом его шаге. Его взгляд упал на увядшего и уродливого ребенка. Он стоял над большой эфирной слизью. Человеческие руки, тонкие, с черными накрашенными ногтями, выходили из её боков. Тонкие, эфирные щупальца свисали с кожи головы, как человеческие волосы, зарытые в песок. Когда-то она была прекрасна. Жон с трудом мог представить, насколько красивой она была бы под волнами, где ей явно и полагалось находиться. Но не на берегу пляжа. Она выглядела как полусгнившая улитка. Её уродство не умаляло её силы, даже казавшейся мертвой, Жон почувствовал, как что-то тяжелое давит на его духовность. Ребенок, которого он поднял ранее, залез ему на спину, чтобы спрятаться от этого присутствия. Другой ребенок повернулся к нему, его голова была похожа на человеческую, истощенная и голодная. Глаза были затуманены ненавистью, яростью и болью. Невинность, которая была в нем, исчезла под пеклом огня и боли. Большая леска обернулась вокруг его правой руки, заканчиваясь большим рыболовным крючком, покрытым и слившимся с его плацентой. Другая рука прижимала Арианну к одной из маточных перепонок. Женщина, к счастью, спала. — Боюсь, я не могу тебе этого позволить, — произнес Жон, не отрывая взгляда от сироты. Из него вырвался ужасающий рык. Он бросился на него с детской яростью. Жон поднял свой клинок, но вскоре передумал. Кроцеа Морс завыла, когда он вложил её в ножны. Следом её сияние померкло. Сирота в мгновение ока оказался прямо перед ним. Он безумно замахнулся рыболовным крючком в его сторону. Жон бросился вперед, оттолкнул руки сироты и врезался в него грудью. Ноги слегка подкосились, когда его толкнули вперед. Он обнял кричащего сироту. — Больно, да? — сказал Жон, игнорируя то, как сирота барахтался и рычал в его объятиях. Тот ударил его головой по лицу, впившись зубами в его ауру. — Я знаю, каково это. Я потерял мать, отца, сестер и семью из-за чьей-то ненависти и гнева, — голос Жона дрогнул, хотя он и пытался скрыть это. — Она была твоей матерью, да? — продолжил он. Сирота перестал сопротивляться в его объятиях. — Она прекрасна. Сирота на мгновение затих. — Я скучаю по ней, знаешь. Не проходит и дня, чтобы я не думал о ней. Гордится ли она мной? Сделал ли я её счастливой? Мог ли я быть лучшим сыном? Но я не могу позволить тебе закончить то что ты начал. Сирота затих в его объятиях. Запах озона внезапно наполнил береговую линию. Молния танцевала вокруг лоскутов, свисающих с его спины, изгибаясь, как деформированные крылья. — Даже если ты это сделаешь, она не будет той матерью, которую ты помнишь, — продолжил Жон. Он знал, что нужно ковать железо, пока горячо. — Потому что это не она умерла. Это ты. Этот Сон она создала специально для тебя. Её нерожденный ребенок ушел слишком рано.