Часть 92

— Добро пожаловать домой, любимый сын. Мое сердце радуется, видя, что ты здоров, — поприветствовала их Кукла поклоном, когда они прошли через решетку в сады Мастерской. — Приятно в... Жон не успел закончить фразу, как ему в грудь врезалась маленькая ракета. Небесное дитя Арианны, хватая его своими щупальцами и царапая, уставилось на него, пытаясь удержаться. Жон осторожно обнял его, позволяя сопротивлению ребенка утихнуть. Дитя булькало и ворковало, пытаясь обрести голос. — Папа, — произнес ребенок. Слова силы эхом разнеслись из его рта, заставляя подняться ветер, а душный летний зной подползти ближе. — Какая скверна постигла тебя? Превратила твою могучую плоть в это? Назови имя, и я поражу их твоим именем! — Поражать некого, — ответил Жон, моргая от удивления. Гордость за первые слова своего ребенка боролась с беспокойством от внезапно свалившегося на его голову мини-крестового похода. — Я сделал это сам, исправляя ошибку. — Бауэ? — пролепетало дитя, глядя на него и обмякая в его руках. — И за это мы благодарим тебя, любимый сын, — мягко улыбнулась Кукла, снова делая реверанс. — Герман сидит так спокойно. В любую другую ночь он был бы беспокоен. Но в эту ночь, впервые с тех пор, как ты ступил в Сон, часть его, давно похороненная и забытая, вернулась к жизни. На её губах появилась легкая нерешительная улыбка. — Я тоже должна поблагодарить тебя. Мгновение назад, где-то глубоко внутри, я почувствовала освобождение от тяжелых оков. Покой. Не то чтобы я знала, что это. И всё же я знаю этот покой, это освобождение — благодаря тебе. Ещё один младенец подполз к ним, булькая и лепеча. Кукла очень осторожно наклонилась и подняла незаконнорожденное дитя на руки. Ребенок радостно взвизгнул, улыбаясь так, как мог только он, и засовывая щупальце в рот. — Кажется, я должна поблагодарить тебя трижды, — улыбнулась Кукла, качая младенца на руках и буквально светясь переполняющим её сиянием. — Подумать только, что я когда-нибудь увижу наш дом, наполненный такой жизнью. Столько маленьких чудес, о которых нужно заботиться. Какая удивительная невинность. Нет слов, чтобы это описать. Пожалуйста, чувствуйте себя как дома. Однако, прошу, относитесь к словам Германа с долей скептицизма. Он недавно проснулся от плохого сна в окружении детей. Нора фыркнула от смеха, но тут же спохватилась и покраснела. — Рада видеть тебя снова, Приближающаяся Буря, — улыбнулась Кукла, переведя взгляд на Рена. — С возвращением, Безмолвный Страж. В нашей обители не так много всего, но здесь ты найдешь душевный покой, который ищешь, — мягко добавила Кукла, спокойная улыбка украсила её губы. Рен моргнул от её слов. — И чудесно видеть тебя в добром здравии, Железная Дева. Я рада за тебя. Похоже, ты нашла свой путь. То, чего тебе не хватало при нашей последней встрече. — Да, нашла, — ответила Пирра, в голосе которой появились стальные нотки. Наклонившись, Жон положил утешающую руку на плечо Вайолет. Его дочь надула губы, свирепо глядя на Куклу. Жемчужина смеха сорвалась с губ Куклы, когда она наклонилась к девочке. Ребенок у неё на руках захихикал и заворковал. — Я никогда не забуду тебя, Надежда Завтрашнего Дня, Сестра Звезд, Живое Наследие, — на долю секунды из Куклы вырвалась какофония эхом отдающихся голосов. Два совершенно разных голоса наложились на её собственный, когда она произнесла все титулы и эпитеты Вайолет одновременно. Жон ничего не почувствовал, для него Кукла говорила нормально. Вайолет и двое небесных младенцев тоже ничего не заметили. К сожалению, Озме и Пирре повезло меньше. Растущее озарение Пирры позволяло ей выносить и фильтровать шум, а Озма перенес это стоически. С другой стороны, Рен и Нора выглядели так, будто их сейчас стошнит, словно кто-то прокричал в пятьдесят мегафонов прямо им в лицо. Повернувшись к Озме, Кукла сделала реверанс в знак приветствия. — Позвольте представиться, я Кукла. Вы застали меня врасплох. Я действую как смотритель Сна и его обитателей. С кем я говорю сейчас? Бывший и будущий король, брошенный сын, первый святой и первый грех, ходячий легион, отец времен года? Или юный принц? Вновь голос Куклы превратился в ту же какофонию эхом отдающихся голосов. Пять голосов наложились на её голос одновременно, перечисляя все титулы и эпитеты Озмы вместе с титулами Оскара. — Сейчас бодрствует Оскар, если вы имели в виду его, — дипломатично ответил Озма, вежливо улыбаясь и отвечая учтивым поклоном. — Однако я должен спросить, как или что решает, как вы кого-то называете? Никогда за свою долгую жизнь я не слышал и не был назван теми титулами, которые вы мне дали. — Позвольте Кукле иметь свои секреты, — улыбнулась Кукла. — Почему у Озмы так много титулов? — спросила Нора, надув губы, фыркнув и скрестив руки на груди. — Это мне знать, а вам узнать, — ответила Кукла с вежливой улыбкой, полностью пресекая вопрос. — Однако, почему бы вам не войти? Вы выглядите так, будто вам очень нужен отдых. Норе не нужно было повторять дважды, она рванула к могильному лугу. Плюхнувшись задницей на траву, она откинулась назад и тут же уснула. Небольшая группа младенцев рассеянно уставилась на неё, прежде чем последовать её примеру. Обмякнув там, где были, они сразу уснули. Вздох вырвался у Рена, когда он направился к ней, садясь рядом и начиная проверять свое оружие. Двое младенцев подошли к нему и с полным недоумением уставились на то, что он делает. — Почему сила Девы Осени находится в фонаре? — спросил Озма, отделяясь от группы. Его взгляд блуждал по Сну, пока он направлялся прямо к фонарю. Зазубренное оранжевое пламя было заперто внутри кованого железного фонаря. Свет был острым, зазубренным, тянущимся, как искаженные щупальца. — Я пойду проверю кое-что, — сказала Пирра, сжимая рукоять Ракуйо так, что костяшки пальцев побелели. Она промаршировала по кругу, прежде чем остановиться перед могилой. — О, пока не забыл. Есть кое-что, что, я думаю, должно быть у тебя, — сказал Жон, залезая в один из карманов и доставая маленькое украшение для волос. Мягко улыбаясь, он отдал его младенцу у себя на руках. Ребенок захихикал и забулькал, с удивительной ловкостью обвив щупальцами украшение. С ещё одним хихиканьем и бульканьем он передал его Кукле. — Что… что это? Я… я не могу вспомнить, ничего… только… я чувствую тоску. Что-то, чего я никогда раньше не чувствовала. Что со мной происходит? О, любимое дитя, может ли это быть радостью? Это тепло в моей груди, которое смывает все тревоги, — мягко прошептала Кукла. — Это то, что чувствуют дети, когда греются в твоем присутствии? — Присутствие отца, бальзам на смятенные души. Добрая смотрительница, грейся, холод больше не потревожит тебя, — произнесло дитя у неё на руках. — Греться! — выкрикнула половина младенцев. — Хвала! — подхватила другая половина, поднимая руки, щупальца, крылья или любые другие конечности, которые у них были, в небо. — Пожалуйста, не начинайте религию в мою честь, — пробормотал Жон себе под нос, чувствуя нарастающую головную боль. Возможность того, что младенцы начнут крестовый поход в его имя, внезапно стала очень реальной. — Папа, как же нам ещё выразить нашу любовь? — спросило дитя у него на руках. — Я хочу только, чтобы ты и твои братья и сестры были счастливы, — мягко ответил Жон. — Если это означает борьбу и испытания ради великой цели, тогда я буду идти рядом с вами на каждом шагу пути. Если это означает следовать по моим стопам, окровавленным или нет, я предложу вам всю помощь и силу, какую смогу. Я буду рядом, когда вы в конце концов оступитесь и когда наступят тяжелые времена. Если это означает создание семьи, я буду с вами на каждом шагу. Даже если это ничего не значит, я все равно буду заботиться о вас. Тишина опустилась на Сон, все младенцы одновременно уставились на него. Коллективная дрожь пробежала по ним, от младенца у него на руках до того, что висел на узловатых ветвях старых деревьев. Как один они начали дрожать, пока, как один, каждый младенец не разразился громким плачем. — Греться! Хвала! Ибо мы любимы! Ибо мы больше не покинуты! Греться! — перекрикивали друг друга младенцы. Почувствовав, как две руки обвили его талию, Жон мягко улыбнулся. — Люблю тебя, пап, — пробормотала Вайолет ему в бок. — И я тебя, дочь. Наклонившись, Жон поднял её на руки, притворяясь, что не чувствует небольшой борьбы, назревающей между Вайолет и младенцем, когда они одновременно обвили руками его шею. Жону не нужно было просить, волна силы пришла от Кроцеа, пока он шел через Сон, позволяя его ослабленному и немощному телу с легкостью нести детей. Он подошел к Мастерской, прежде чем исчезнуть на маленькой тропинке, ведущей в скрытую нишу. Там он нашел Германа, сидящего в своем инвалидном кресле рядом с упавшим бревном и пнем, где была ванна посланников. Старик бросил на Жона уничтожающий взгляд, когда тот подошел. Острый взгляд смягчился, когда он заметил спящих детей у него на руках. — Ты был занят, парень, да? — съязвил Герман без особой злобы, когда Жон сел на упавшее бревно, застонав, когда силы покинули его. Звуча на тридцать лет старше Германа. — Ты стал меньше, — сказал он; слова прозвучали как обвинение, даже если были произнесены с тем же безразличием, что и разговор о погоде. — Кое-что случилось, — ответил Жон. Громкое фырканье вырвалось у старого и потрепанного охотника. — Это преуменьшение века, если я когда-либо слышал такое, парень. Последний раз, когда я видел тебя и твоих друзей, ты был по крайней мере на пятьдесят фунтов тяжелее, если не больше. Теперь ты едва можешь поднять двух сопляков, которые цепляются за тебя. Что случилось? Жон посмотрел на Германа, чувствуя себя так, словно проглотил камень. Губы были сжаты. Была причина, по которой он не бросился в Сон, требуя ответов, в ту же секунду, как освободился от Кошмара. Была причина, по которой он медлил и исследовал приют, когда уже знал, что найдет. Причина, выходящая за рамки того, что он сказал своим друзьям. Он любил Германа. Старик мог быть ворчливым, грубым и звучать как двухсотлетний курильщик время от времени, но он всегда был рядом с ним. С того первого раза, как он ступил в Сон, и каждый раз, когда просыпался после смерти, Герман всегда был там. Давал советы, учил его, приветствовал в Мастерской и должным образом брал под свое крыло. Жон не знал когда, но в какой-то момент Герман превратился из фигуры наставника в кого-то, кого он видел в том же свете, что и своего деда. Со всеми недостатками. — Знаешь, как мы направлялись в Кейнхёрст? Чтобы упокоить горожан? — начал Жон, тщательно подбирая слова. Радуясь, что дети у него на руках либо спали, либо были достаточно умны, чтобы притвориться спящими. — К чему ты клонишь, парень? — спросил Герман, нахмурившись. — Что-то перехватило ритуал. Он сработал, однако мы оказались в ловушке в другом месте, — повернувшись к Герману, Жон уже видел, что старик понял, к чему он ведет. То, как его рот слегка приоткрылся, взгляд в его глазах, который умолял его остановиться. — Кошмар. Своего рода загробная жизнь. Куда попадают охотники после смерти. — Пожалуйста, парень. Замолчи, — впервые Жон слышал, чтобы Герман звучал так уязвимо. Пожилому джентльмену приходилось заставлять свой голос не дрожать. — Пожалуйста, не надо. — Ты бы не узнал большинство из них, — мягко прошептал Жон, словно в утешение. — Кошмар… он был жестоким. Почти пародией на Сон. Старые охотники, палачи, рыцари, звери… не имело значения. Они все восставали, словно их смерть была скорее неудобством, чем чем-то ещё. Опьяненные кровью и насилием. — У тебя тот самый вид, парень. Это были хорошие новости, верно? — съязвил Герман. — Давай, говори. Что может быть хуже? — Тот Кошмар, он обнажил все грехи Церкви, — продолжил Жон. Герман только кивнул, щеки побледнели, но он только кивнул. Гримаса появилась на его лице. Как будто он ожидал, что Жон скажет это. — Я сражался с Марией там. — Мария? — ахнул Герман, мгновенно повернув голову к Жону. Его глаза горели необъятным пламенем. — Да. В её часовой башне, — кивнув, Жон посмотрел на своего наставника. Наблюдая, как эмоции танцуют на его лице. — Вырвала мне сердце, буквально. — Ха! — редкий раскат смеха сорвался с сухих губ Германа. — Звучит в духе Марии, это точно. Ах, она была лучшей из нас, — покачав головой, Герман посмотрел на Жона, глаза на мгновение скользнули вверх по тропинке, прежде чем снова найти опору на его лице. Стыд наполз на его лицо. — Ты не собираешься спрашивать? — Это не мое дело, — прошептал Жон. — Все, что я знаю, это то, что она надрала бы тебе задницу, если бы когда-нибудь узнала. Но это к делу не относится. — Хах, я мог бы представить, как это происходит, — тоскливый вздох вырвался у старого джентльмена. Он бросил взгляд обратно на Жона. — Для кого-то такого доброго, ты слишком жесток. Но, полагаю, я должен поблагодарить тебя. За то, что позволил ей обрести надлежащий покой. — Не надо, — резкий хрип вырвался у Жона. — Никто не заслуживает пыток в собственном персональном аду. — Рыбацкая деревушка, значит, — вздохнул Герман. Казалось, постарев на десятилетие прямо на глазах у Жона. — Это то, что ты нашел? — Да. Длинный вздох вырвался у Германа. Рот открывался и закрывался, пока он пытался найти слова. Ещё один длинный выдох вырвался у него, когда он свернулся ещё больше. Откидываясь на спинку инвалидного кресла. — Мы поступили с ними неправильно, — в конце концов Герман нарушил тишину. — Честно говоря, оглядываясь назад, все было как во сне. Лоуренс, о Лоуренс, он всегда умел обращаться со словами. Он довел нас до исступления, убеждая, что мы правы. Что история будет вспоминать нас с любовью. Тогда, если так, почему все, что я чувствую, это стыд? Жон ничего не сказал. Позволяя Герману бороться со своими эмоциями. Дыша и закрывая глаза. Ожидая, когда наконец прозвучит вопрос. — Ты видел её, значит, Косм. — Да, — ответил Жон. — Конечно, я должен был догадаться, — покачал головой Герман. — С тем, как ты гонялся за секретами. Это был лишь вопрос времени, когда ты наткнешься на это, — маленький смешок вырвался у него. Грубый и зазубренный. — Ты поверишь мне, если я скажу, что Косм уже была на пляже? Что мы не имели к этому никакого отношения? — Поверю, — это не было ложью. Насколько бы он ни был не в своем уме тогда, Жон не был слеп. Он видел все рыболовное снаряжение, видел затонувшие рыбацкие лодки. Пляж выглядел как кладбище кораблей. Сломанные и изодранные мачты торчали из воды. Следы борьбы были ясны как день. Косм не ушла тихо, сражаясь зубами и когтями, прежде чем в конце концов её выбросило на берег, когда рыболовный крюк пронзил её чрево. Не только охотники были наказаны в Её кошмаре. Жестокости Бюргенверта по отношению к жителям деревни было недостаточно, чтобы утолить её гнев. «Какой жестокий и мелочный Великий», — подумал Жон, нахмурившись. Чувствуя, как Вайолет и младенец ерзают у него на руках. Двигаясь во сне. И все же, чувствуя тепло двух детей на руках, Жон понял. — Ты хороший человек, парень, — тихо пробормотал Герман. — Она была беременна, — поделился Жон, не зная, как поднять эту тему. Тихое «Ах» вырвалось у Германа, как только слова покинули его. Понимание озарило его иссохшее лицо, когда он повернулся, чтобы посмотреть на Жона. — Мертв. Рыболовный крюк пронзил её чрево. Вот почему Она создала Сон, или Кошмар на самом деле. Чтобы дать Своему ребенку шанс на жизнь. Каким бы подобием это ни было. — Любовь матери поистине не знает границ. — Я вернул его, — прошептал Жон. Бросив быстрый взгляд на Германа краем глаза. Лицо его наставника было бесстрастным, словно высеченным из камня. Только легкий кивок, словно он ожидал от него чего-то подобного. — Я прорвался через Космос, — продолжил Жон. — Душа… я пожертвовал Альриком… — Этим старым вороном, да? — перебил Герман с затуманенными глазами. Жон не обратил на это внимания. Герман быстро подытожил остальное. — Ты использовал части себя для сосуда, верно? Ха, конечно, ты это сделал. Тишина снова опустилась на них. Не комфортная, но и не неловкая и не наполненная напряжением. — Стоило ли оно того? — Да. — Ты правильно поступил. Я горжусь тобой, — прошептал в конце концов Герман. — Пожалуйста, оставь меня. Я… я знаю, тебе есть ещё что спросить, ещё что сказать, но, пожалуйста. Я… я не могу. Позволь мне эту маленькую слабость. — Хорошо, — хриплый шепот вырвался у Жона, за которым последовал долгий стон, когда он встал. Зная, что разговор окончен. Снова прилив силы пришел от Кроцеа. Позволяя ему стоять и нести детей без помощи трости. Повернувшись и оставляя Германа его воспоминаниям, он остановился перед выходом из скрытой поляны. Один последний вопрос жег его язык. Тот, который он не мог оставить без ответа. Неважно, насколько ответ изменит его взгляд на Германа. — Исследовательский зал. Ты знал? — прошептал Жон, говоря так тихо, что его голос потерялся в фоновом шуме. Часть его надеялась, что Герман не услышит. Что вопрос останется без ответа. — Да, — тихий шепот донесся до него. Хриплый. Несущий в себе океан эмоций. Жон ничего не сказал, уходя. /-/ — Жон, на минутку, — сказал Озма, входя в мастерскую. Обнаружив Жона, склонившегося над верстаком. Заваленным разбросанными наполовину нарисованными ритуальными кругами на пергаменте, пятью перьевыми ручками с разными наконечниками, четырьмя открытыми книгами и его дневником. Небесное дитя Арианны висело у него на правом плече, щупальца болтались, пока оно булькало. Дико указывая на его работу. В то время как другой небесный младенец висел на его левом. Булькая и время от времени хлопая своими уродливыми крыльями. — Да? — спросил Жон, не отрываясь от работы. Отбрасывая идею и начиная заново. Хоть он обычно и не был перфекционистом, у него были стандарты. Ни за что Жон не подвергнет детей некачественному ритуалу только потому, что захотел срезать углы. — Ты упомянул ранее, что Бюргенверт — это конец, — начал Озма. — Ты думал о том, что будет после? Что ты будешь делать, когда освободишься? — Я не знаю, — тихий вздох вырвался у него. Маленькая грустная улыбка поползла по его губам. — Думаю, я вернусь на Ремнант. Может, осяду где-нибудь и выращу детей. Может, поступлю в медицинский. Найду работу, помогая другим. — Не охота? — Нет, — казалось, груз упал с его плеч. Делясь тем, о чем он думал только наедине с собой. — Я… я думаю, я никогда больше не захочу отнимать жизнь, если смогу. Даже Гримм. Я устал от этого. От крови. От насилия. От того, что я хорош в этом. Жон ждал, затаив дыхание. Ожидая насмешек, резких и быстрых. Только для того, чтобы ничего не последовало. Ни насмешек, ни резких слов. Вместо этого только тоскливый вздох разнесся по мастерской. — Сделай это, — мягко произнес Озма. — После того, что я видел сегодня вечером, ты более чем заслужил свой отдых. Хотел бы я, чтобы то же самое можно было сказать обо мне. Громкое фырканье вырвалось у Жона. Он бросил на бессмертного мальчика невозмутимый взгляд. — Озма, если кто и заслужил отдых, так это ты. Сколько жизней ты прожил? Сколько ты сделал? Если кому-то вроде тебя закрыт путь в загробную жизнь, то что насчет нас, смертных? Нет, если тебе закрыт путь в загробную жизнь, а все, что ты сделал, не значит ничего, кроме пыли в глазах этих богов, то они не боги. — Крестовый поход? — спросил ребенок на его правом плече. — Крестовый поход! — подхватил ребенок на правом плече. Крылья взволнованно захлопали. — Нет, никакого крестового похода, — мгновенно пресек Жон, прежде чем младенцам пришли в голову идеи. — Спасибо. Мне это было нужно, — слезы навернулись на глаза Озмы. Он легко вытер их. — Как дела там? — спросил Жон. Слегка нахмурившись. Только чтобы почувствовать склизкое щупальце на лбу, поднимающее и разглаживающее морщины. Булькающее лепетание доносилось с его правого плеча. — Они… идут, — в конце концов ответил Озма. — Тебе придется сказать мне больше, — он не был глупым. И Озма не был особо изворотливым. У Жона была догадка или две. Но когда дело доходило до определенных тем, он предпочитал, чтобы вопрос был изложен ясно, неважно, верна его догадка или нет. Некоторые вопросы просто требовали прозрачности, чтобы быть решенными должным образом. — Если ты спрашиваешь, началась ли война, то нет. Ремнант не сильно изменился с тех пор, как ваша группа исчезла, — добавил Озма, закатив глаза. — О, пожалуйста, не притворяйся таким удивленным. Я не знаю, что ты читал, когда рос, но в войне нет ничего гламурного. Не было никаких столкновений или стычек. Помимо разрыва международных отношений, Ремнант остается прежним. — Но… Вейл, — неуверенно сказал Жон. Ещё один тихий вздох вырвался у Озмы. — Вейл неспособен вести войну. Неважно, что могут думать несколько радикальных элементов. Город всё ещё в дымящихся руинах, совет меняет места ежедневно, их гавани не существуют. Охотники разрываются между защитой города от наступающих Гримм и защитой внешних поселений. — Но декларация. — Была скорее политическим заявлением, чем чем-то ещё, — терпеливо продолжил Озма. — Вейл разорвал связи с радикальным элементом, даже если некоторые другие члены могут раздувать пламя. Все дипломатические связи между Атласом и Вейлом разорваны. И благодаря «иностранным» специалистам в Мистрале, связи между Атласом и Мистралем тоже. Вакуо стоит особняком, Атлас закрыл свои границы, а Мистраль с паранойей оглядывается по сторонам. — Я… — Не извиняйся за то, над чем у тебя не было контроля, — твердо ответил Озма. — Если не ты, то кто-то другой вызвал бы эту искру. После выжженной земли все были на взводе. Видя врагов в каждой тени и углу. Это всегда был вопрос «когда», а не «если», и уж точно не «кто». — Спасибо, — тихо прошептал Жон. — Мне нужно было это услышать. Что это не моя вина. — Не думай об этом. Тебе ещё нет и двадцати. От тебя не должны ожидать, что ты будешь нести мир на своих плечах. — Тебе тоже, — пробормотал Жон себе под нос, скрестив руки и откидываясь на верстак. Двое младенцев на его плечах воспользовались возможностью, чтобы соскользнуть вперед. Устроившись головой вперед в его руках. — Тебя беспокоит Атлас? — Поясни, — сказал Озма. — Ну, во-первых, это не взялось из ниоткуда, — начал Жон, наблюдая, как Озма кивает. — И учитывая то, о чем мы говорили… ну, Атлас — единственный естественный следующий шаг. У него есть промышленность и военный комплекс, а также самые плодовитые праховые корпорации Ремнанта. Добавь сюда напряжение и то, как Атлас закрыл свои границы, они одни без поддержки международной арены. Либо это, либо ничего не произойдет. Аргус находится между Атласом и Мистралем, верно? Если ничего не произойдет, то давление с обеих сторон будет только расти, верно? Напряжение растет, давление с обеих сторон, что-то должно сломаться. — Это… на удивление хорошо аргументировано, — сказал Озма, когда тот закончил. — Однако, хотя да, растущее напряжение между Атласом и Мистралем, несомненно, к чему-то приведет. Зная Салем, убрать Атлас с доски полностью и заполучить Реликвию Созидания — это выигрышный ход. — Что вообще делает Реликвия Созидания? — спросил Жон. — Честно говоря, тогда все было так суматошно, что я так и не удосужился спросить. — Истина в названии. Реликвия Созидания, она создает, — легко ответил Озма. — И это «создает» универсально, имей в виду. — С несколькими оговорками, верно? — Проницательно, и да, — кивнув, Озма продолжил. — Она создаст именно то, что пожелает пользователь. Единственные правила: посох не может вернуть кого-то из мертвых, и он не может разрушать. Однако, когда создается одна вещь, предыдущее творение прекращает существование. — Так Салем нужно… что? Заполучить реликвию и создать самые удобные трусики в мире, и Атлас рухнет с небес? — пошутил Жон. Длинный страдальческий вздох вырвался у Озмы, он потер переносицу, выдыхая. Все это время глядя на Жона невозмутимым взглядом. — Жон, хотя я рад, что ты понимаешь серьезность ситуации. Тебе бы что-нибудь стоило, возможно, использовать другой выбор слов? — Папа однажды использовал пример с тем, что он опорожнился, как пример свободы воли, — вмешалась Вайолет сбоку. Оторвавшись от своего стола, на мгновение отведя глаза от призрачного лезвия косы. — Жон. Пожалуйста, скажи мне, что ты этого не делал. — Что? Разве я не прав? — отпарировал Жон, уголок рта дернулся вверх. — Разве у нас нет сознательного выбора, когда и как мы опорожняем кишечник? Как это не пример свободы воли? — Я презираю тебя. И презираю то, насколько это логично, — простонал Озма в ладони. — Нет. Не надо разыгрывать примеры, — быстро сказал Жон, глядя вниз на младенцев в своих руках. Не желая выяснять, знают ли небесные младенцы разницу между гиперболой и буквальностью. — Однако, и как я ненавижу это признавать, но да. Все, что нужно сделать Салем, это заполучить реликвию, сделать самое удобное белье в мире, и Атлас потеряет свой генератор энергии. Отправив его в крушение на Мантл, — простонал Озма. Все это время бросая на Жона обиженный взгляд. — Это «щелк» — предыдущее творение исчезло, или медленный упадок? — спросил Жон, проверяя все базы. — Щелк, — это было все, что сказал Озма. Это было все, что нужно было сказать. — Щелк, и предыдущее творение станет инертным, прежде чем медленно деградировать в ничто. — Значит, хорошая новость в том, что посох в Атласе. И я полагаю, те, кто в курсе, защищают его изо всех сил. Но плохая новость в том, что, поскольку Атлас изолировал себя, он созрел для захвата, — подытожил Жон, Озма коротко кивнул. Хмурясь, Жон посмотрел на бессмертного. — Как думаешь, как Салем разыграет это? Быстро и громко? Медленно и осторожно? — В этом и проблема. Я не знаю, — признание было не тем, что Жон когда-либо ожидал от бессмертного. За то недолгое время, что они знали друг друга, по-настоящему знали друг друга, Озма всегда казался кем-то, кто держит карты близко к груди. То, что он вышел и признался в незнании. Это было не то, чего он ожидал. — Не смотри так удивленно, — легко сказал Озма. — Ты кое-что забываешь, Жон. Себя. Ты творил магию, так ведь? И если Атлас может узнать, можешь быть уверен, что Салем уже знает, — видя его замешательство, Озма продолжил. — Ты должен понять. Никакой магии не существовало с тех пор, как боги покинули Ремнант. Единственная магия, оставшаяся с той эпохи, — это Реликвии, и та магия, что была у меня и Салем. — До меня, — закончил Жон, понимание медленно приходило к нему. — До тебя, — кивнул Озма. — Ты, несомненно, самое большое потрясение во всей истории Ремнанта, осознаешь ты это или нет. Магия крови, какой бы гнусной практикой я её ни считал, — это путь, к которому Салем не побоится приблизиться. — Я не б… — Жон, — перебил его Озма, кивая головой в сторону Вайолет. — Ей не нужно добираться до тебя. Помни об этом. Рычаги давления и шантаж всегда были любимыми инструментами Салем. — Этого не случится, — лед сковал его голос. Заставляя обуздать свой бушующий темперамент железной волей. Держа суматоху надежно запертой внутри. — Как я и сказал, с тобой в картине, я не знаю, что она сделает, — продолжил Озма, игнорируя оплошность. — Ты — неизвестная переменная. — Тогда это патовая ситуация. Если я в Атласе, она обязана попробовать что-то там, однако, если я где-то ещё, и она попытается прикончить Атлас, я ничего не смогу сделать. — Не совсем так, как я бы это выразил, но ты прав, в некотором роде. Если ты в Атласе, Салем будет продвигать свои планы там. Если ты где-то ещё, все подвешено в воздухе, — подытожил Озма, нахмурившись. — К сожалению, нам, или мне, нужно попасть в Атлас. Волны от того, что там произойдет, будут ощущаться по всему Ремнанту. — Ты не можешь… я не знаю. Просто убить её? — спросил Жон. Кроцеа завибрировала в ножнах. — Она не может умереть, — ответил Озма с видом, который кричал «разве ты не слушал». — Не то чтобы она была бессмертной, но смерть отвергает её. Единственный способ для неё умереть истинной смертью — это если боги отзовут её бессмертие. Только тогда она станет смертной. В противном случае она просто восстановит все, что с ней сделали. Поверь мне, я знаю. Девять, столько раз я лично убивал Салем. Или думал, что убил. Обезглавь её, она регенерирует. Вырви сердце, она регенерирует. Преврати в пепел магией, она регенерирует. Развей её тело по семи морям, она регенерирует. Что бы с ней ни сделали, она полностью восстановится менее чем за полдня. — Да… но… — Жон, почему у меня такое чувство, что мне не понравятся слова, которые вот-вот вылетят из твоего рта? — обвинил Озма без особой злобы. У него было хмурое выражение лица когда он бросил на Вайолет неодобрительный взгляд, когда та фыркнула. — Ну… как бы ты отнесся к тому, чтобы на неё посмотрел другой Великий? — спросил Жон. «Может быть, Флора могла бы помочь? Или Та, что ждет?» Зная, что Косм сделала с рыбацкой деревушкой, он не знал, что она сделает в такой ситуации. Она была слишком непредсказуемой. Настолько, что казалось, она скорее встанет на сторону Салем. — Я притворюсь, что не слышал этого, — ответил Озма совершенно ледяным тоном. — Какая бы любовь у меня ни была к ней, она, возможно, давно потеряна во времени. Это не значит, что я хочу, чтобы её пытали. Я хочу, чтобы она умерла, чтобы ей позволили наконец обрести покой. Не то, что Церковь, или, боги упаси, Бюргенверт сделали бы с ней. — Разве ты не оторвал ей руки? — спросила Вайолет сбоку. Вмешиваясь в разговор, пока смотрела на Озму. — Развеял её по семи морям? — Это случилось в порыве чувств, — мгновенно ответил бессмертный. — Ты бы не поняла. — Ты звучишь как папа, когда делает что-то глупое, — продолжила Вайолет. — Делай как я говорю, а не как я делаю, — вмешался Жон. — Иногда это может казаться несправедливым, но я хочу для тебя только лучшего. — Вполне, — кивнул Озма. — Жон, совсем на другую тему. Возможно ли как-то вернуть силу Девы Осени? — Тебе нужно спросить Пирру, — ответил ему Жон. — Это её пытали этим, так что ей решать. — Спасибо. Тогда я поговорю с ней, — вежливо кивнув, Озма вышел из мастерской. Наблюдая, как уходит бессмертный, Жон вернулся к ритуалу, над которым работал. /-/ — Итак, кто хочет пойти первым? — спросил Жон, глядя на стайку младенцев. Некоторые висели на большом дереве, некоторые лазали по его команде, некоторые парили в воздухе, а большинство покрывали землю до такой степени, что ему приходилось смотреть трижды, прежде чем сделать шаг. Стоя у теперь пустой чаши посланников, Жон впитывал все. Посланники выглядывали между детьми с огромным благоговением. Прорастая как грибы повсюду. Выглядя польщенными тем, что их временно попросили выйти из чаши, а не сердитыми или расстроенными. «Пожалуйста, не создавайте культ». К сожалению, учитывая, как посланники смотрели на детей, это было вполне реально. Ситуацию усугубляло лишь то, что посланники разделились на «фракции». Некоторые посланники носили крылатые знаки отличия, отличные от младенцев, которым они служили, в то время как другие носили чешуйчатые или с почерневшей кожей. Была даже группа посланников, ворчащих и бормочущих на одного из младенцев. Единственным положительным моментом было то, что Кукла была на его стороне. Это и то, что у Вайолет была самая единодушная фракция. А младенец Арианны занимал уверенное второе место. «Придется ли мне учить младенцев фракционной политике? Придется ли мне устанавливать основные правила взаимодействия?» Это было не то, о чем ему когда-либо приходилось думать. «А как насчет религиозных догматов? Придется ли мне устанавливать основные правила того, что приемлемо, а что нет?» Он предпочел бы не возвращаться в сон и не обнаруживать, что посланники приносят друг друга в жертву. Или устраивают ритуальную оргию. Или убивают друг друга. Решив отложить этот вопрос для Будущего Жона, он ждал. Заметив, что каждый младенец уставился на младенца Арианны. Младенец, о котором шла речь, покачивался и лепетал от возбуждения. — Давай дадим тебе имя, а? — улыбнулся Жон, поднимая ребенка на руки со стоном. — А теперь, прежде чем мы начнем, быстрый вопрос. Ты мальчик или девочка? Или что-то среднее, или вне этого. — Я как папа, — произнес младенец на его руках, щупальца возбужденно летали вокруг. — Тогда почему бы нам не дать тебе имя, — улыбнулся Жон, доставая серебряный кинжал. Делая легкий надрез на ладони. Его кровь шипела и пузырилась, едва соприкоснувшись с воздухом, сворачиваясь у него на глазах. И все же, это не имело значения, одна серебристая капля крови полетела по воздуху. Она мягко приземлилась в ванночку для птиц. Пуская рябь по черной воде, погружаясь глубоко. Вены расходились как корни, покоясь на дне воды. Поднимая младенца, он осторожно поднес его голову к чаше. Осторожно плеснув водой на его голову трижды. Песнь, на которой он остановился, слетела с его губ, когда его душа потянулась, касаясь души ребенка и пробуждая его ауру. — Трижды, чтобы смыть цепи прошлого. Трижды Жон осторожно зачерпнул воду и позволил ей омыть голову младенца. — Дважды, чтобы приветствовать новую жизнь. Дважды порезал палец. Рисуя одну линию крови на голове младенца, и вторую на его животе. — Один раз, чтобы осветить путь в новое будущее. Один раз Жон осторожно погрузил младенца. Вода изменилась, кровь устремилась к нему и окутала его коконом. Сильный и яркий королевский пурпур сиял сквозь трещины, когда его аура ожила. — Как одного, мы приветствуем тебя в мире заново, Александр. Пусть ты вырастешь таким же храбрым и сильным. Кокон треснул, когда Жон вытащил новоиспеченного Александра из чаши. Золотые волосы пробились из кокона; два прекрасных королевских пурпурных глаза смотрели на него. Улыбка мальчика была слишком широкой, его кожа слишком бледной, пальцы дергались беспорядочно. На первый взгляд он мог бы сойти за человека, но чем дольше кто-то смотрел, тем больше проявлялось нечто. Выглядя скорее как беглец из психушки, чем как малыш. — Я теперь настоящий мальчик, папа? — спросил Александр, немигающе глядя на него снизу вверх. — Ты всегда им был, — ответил Жон с мягкой улыбкой. Целуя его в лоб, прежде чем осторожно передать Кукле. — Кто следующий? — спросил Жон, наклоняясь, чтобы поднять следующего младенца. — А ты кто? Мальчик? Девочка? — Я красивая леди, — ответил крылатый младенец. Проводя серебряным кинжалом по ладони снова, ещё одна капля серебристой крови зашипела, падая через воздух. Поглощенная черной водой, когда вены разошлись. — Трижды, чтобы смыть цепи прошлого. Торжественно читая нараспев, Жон выполнял шаги с тем, что можно было назвать только религиозным рвением. Вкладывая в каждое маленькое действие все свое сердце. Мерцающий лавандовый, прекрасный и неземной, сиял сквозь черные волны. Её дух тянулся к его. Помещая её имя ему на язык. — Как одну, мы приветствуем тебя в мире заново, Габриэль. Пусть ты вырастешь нежной и доброй. Кокон треснул, и четыре пары безупречных крыльев расправились. Две там, где должны быть уши, две из лопаток, две из поясницы и две из лодыжек. Как молния, Габриэль вырвалась из его рук, кристально чистый смех эхом разнесся по сну, пока она носилась вокруг. Прежде чем маленькие и пухлые ручки обвили шею Жона мгновение спустя. Всплеск энергии исчез, Габриэль выдохлась в одно мгновение. Поднимая следующего младенца, Жон повторял движения с душой. Относясь к случаю с достоинством, которого он заслуживал. Возвращая детям то, чего их лишили. С каждым названным ребенком он чувствовал, как его духовность меняется совсем чуть-чуть. Возвышаясь так, как он не мог объяснить. Расширяясь, становясь чище, разбиваясь, падая в себя только для того, чтобы восстать заново. Когда десятый ребенок получил свое имя, сон давно стал торжественным. Серебряный лунный свет становился ярче, кровь на его руках смылась, грехи Бюргенверта теряли свою хватку. Не прощены и не забыты. Однако цепи Бюргенверта больше не превращали детей в гротескные и неестественные пародии на то, чем они были. К двадцатому ребенку весь Сон ощущался по-другому. Ночь становилась нежной и манящей. Двадцать цветов распустились на узловатом и увядшем дереве. Листья зелени вернулись на окружающие деревья. Старый налет, загрязнявший надгробия, исчез. Серебристый туман, висевший за каменной оградой, отступил. Как и многие унылые деревья. Замененные маленькими хижинами, небольшим озером, рекой и даже вершиной горы. Новая жизнь наполнила Сон, почти как если бы сам Сон переосмысливался, чтобы дать младенцам больше места. Это больше не была унылая старая мастерская, в которую Жон ступил целую жизнь назад. — Как одного, мы приветствуем тебя в мире заново, Каин. Пусть ты наполнишь мир той же любовью, что я чувствую к тебе, — нараспев произнес Жон с мягкой улыбкой на губах, он чувствовал истощение, которое не мог описать. Как будто он просто хотел пойти и лечь. Поспать доброе десятилетие. Каин смотрел на него снизу вверх, неоново-голубые глаза горели на черных склерах. Сияя в лунном свете. Яркие и интенсивные. Мягко моргая, Каин лепетал ему. Воркуя, когда Жон прижал его к груди. Заснув в одно мгновение. — Это были все тридцать четыре, — пробормотал Жон, борясь с зевотой. Тянясь за тростью, когда весь сон сотрясся. Луна стала кроваво-красной. Ночное небо потемнело, когда сами звезды были отброшены темными и невидимыми волнами. Что-то появилось перед луной. Неестественное. Нечеловеческое. Древнее чудовище, состоящее из крови и плоти. Его голова покрыта множеством десятков малиново-красных и черных щупалец, беспорядочно болтающихся, как волосы. Столько же прорастало из поясницы, как десять тысяч хвостов. Его тело было одним большим и деформированным человеческим позвоночником. Ребра разных форм и размеров росли вширь. Некоторые росли вперед, другие вверх или вниз, а некоторые даже тянулись назад. У него не было лица, только единственное отверстие, которое окружали все щупальца. Невидимая ударная волна пронеслась по Сну, когда Она приземлилась на крышу мастерской. Пирра, Рен, Нора, все рухнули под Её присутствием. Унесенные в мастерскую. Дверь захлопнулась. Единственный звук, эхом разнесшийся по тихому Сну. Жон моргнул, рассеянно замечая всех своих тридцать пять детей, прячущихся за ним. Серебристая тень проплыла через узловатые деревья за булыжной оградой. Принося с собой густой туман. Туман, который рос с каждым мгновением, подбираясь ближе к булыжной ограде. — Флора? — имя вырвалось изо рта Жона, прежде чем он успел остановиться. В тот самый момент, когда существо на крыше мастерской исчезло. Присутствие коснулось затылка Жона. Дети прижались к нему ещё плотнее. Две большие и деформированные руки появились вокруг него, как мощные колонны. Защита, собственничество, тепло и дюжина других эмоций окутали его со всех сторон. Миазмы бушевали во Сне. Недавно очищенные могилы тряслись. Их надгробия дрожали, прежде чем скелетные останки вырвались из грязи. Одетые в рваное снаряжение охотников, сжимая старое и увядшее оружие. Запах моря пощекотал нос Жона. Танцующая серебряная тень обрела форму. Лицо Косм в капюшоне выглянуло из-за деревьев. Остановившись прямо перед булыжной оградой. Её дыхание скользило над оградой, заставляя щупальца Флоры дико биться, прежде чем Она затихла, её присутствие усилилось. Капли алой крови падали с Луны. Дыхание, пахнущее рыбой и старой соленой водой, пронеслось над Сном. Открывая старые и изношенные деревянные ворота. Две маленькие головки выглянули вперед. Засветившись при виде его, только чтобы запнуться, когда Флора опустила голову. — Я гадал, когда вы собираетесь навестить меня, — солгал Жон, не моргнув глазом. Проводя успокаивающей рукой по спине Каина. Осторожно отцепляя ребенка от себя, он передал его Вайолет. Прежде чем Жон успел моргнуть, крылатый младенец врезался ему в грудь. Когти дико размахивали, пытаясь ухватиться за него. Осторожно поднимая его, Жон обменялся взглядом с ребенком Косм. Ребенок выпятил грудь. Одарив ребенка доброжелательной улыбкой, Жон провел крещение. Порезав ладонь, омыв ребенка, наблюдая, как кокон омывает её, прежде чем закончить песнь и поднять её. — Как одну, мы приветствуем тебя в мире заново, Каралея. Пусть твоя энергия будет такой же заразительной, как твое чудесное настроение. На его руках крылатого и незаконнорожденного ребенка, на которого он наткнулся в рыбацкой деревне, больше не было. Вместо этого молодая девушка, которая могла быть только на три или четыре года моложе Вайолет, извивалась у него на руках. Волосы блестящего серебра, бросающие вызов всем законам гравитации, двигались в воздухе, как в воде. Быстро чмокнув его в щеку, Каралея вырвалась из его рук. Бросившись к младенцу Косм, хватая ребенка, которого он вернул из мертвых, за запястье и ведя его к нему с сияющей улыбкой. Глядя на него с ничем иным, как любопытством и диким обожанием в глазах. Наклонившись, Жон поднял его на руки. Ребенок смотрел на него с ничем иным, как благоговением и невинной любовью. Улыбаясь и хихикая, пока Жон пел. Кровь упала в воду, трижды он омыл ребенка, дважды нарисовал знаки, один раз погрузил ребенка. Яркое золото сияло сквозь трещины кокона. Имя уже было на его губах. — Как одного, мы приветствуем тебя в мире заново, Макара. Некогда мертвый, ныне живой. Будь добрым, переправляй души через гребни волн. Пусть твоя цель будет выбрана тобой. Живи свободно, живи истинно, и самое главное — живи. Когда кокон разбился, ребенок открылся. Несовершенства, которые принадлежали ему раньше, исчезли. Кожа Макары была бледной, но это было от того, что она никогда не видела солнца, а не от того, что была белой как бумага. Его глаза были голубыми, два глубоких шара, глубоких, как океан. Его волосы были золотыми, полосы серебра и белого танцевали сквозь них. Его нос был носом Жона, но губы достались от матери. Макара обнял его. Цепляясь за него так, как мог только ребенок. Жон нежно гладил его по спине круговыми движениями. Слов не требовалось. — Я люблю тебя, отец, — прошептал Макара в изгиб его шеи. — И я люблю тебя, — мягко ответил Жон. Нежно целуя ребенка в лоб. — А теперь, пожалуйста, возвращайся к матери. Я чувствую её беспокойство даже отсюда. Не грусти, ты знаешь, где мы. Ты всегда можешь прийти в гости. Я горжусь тобой. — Я приду, — прошептал Макара, крепко обнимая его на мгновение, прежде чем разорвать объятия. Беря руку Каралеи в свою и ведя её обратно к воротам. Косм быстро заключила двоих в объятия, их формы замерцали, плоть замерцала, и на её месте появилась радужная чешуя, покрытая эфирной слизью. Волосы стали щупальцами, полупрозрачные мембраны появились вокруг них, как плащи. Пространство потеряло всякий смысл, когда они поплыли вперед. Макара и Каралея повернулись и помахали ему, их улыбки растянулись от уха до уха. Но это не умаляло радости и привязанности в их улыбках. Жон помахал в ответ, что сделали и другие его сорванцы. Без его ведома Луна засияла белым. Флоры нигде не было видно. Позволяя звуку и жизни вернуться в Сон. Дети с крыльями летали, те, что с ногами, бегали. — Жон, у тебя случайно нет алкоголя в мастерской? — спросил Озма с отсутствующим взглядом. Сжимая трость так, что костяшки пальцев побелели, а его аура напряглась. — Во втором шкафчике слева у камина, — рассеянно ответил Жон. — Какой крепости они… — начал Озма, прежде чем оборвать себя. — Нет, не говори мне, я узнаю сам, проверенным способом. — Займись этим, а если кто спросит. Я иду спать под дерево. Разбуди меня где-нибудь в этом десятилетии, хорошо? — ответил Жон. — Это лучшая идея, которую я когда-либо слышал от тебя. Посмотрю, смогу ли я вспомнить разбудить тебя после того, как забуду свое имя в девятый раз, но ничего не обещаю. — Замечательная идея, — хлопнув Озму по плечу, Жон прошел прямо мимо него. Стайка детей следовала за ним, как утята. Сбросив ботинки, он вздрогнул, почувствовав, как трава щекочет ноги. — Пойдем, Оскар, позволь мне научить тебя секретной технике забывания чего угодно, — разнесся голос Озмы по сну. Остановившись и зевнув, пожав плечами, он решил, что это место так же хорошо, как и любое другое. Без всякой помпы Жон плюхнулся задницей на траву, откинулся назад и закрыл глаза. Не возражая против того, что Вайолет использовала его как кровать, или как его стайка детей решила превратить его в кучу для объятий. Крыло ткнулось ему в ухо, щупальца обвили руку, трава щекотала затылок. Сделав глубокий вдох, Жон почувствовал, как сон уносит его.