Часть 96

— О… — слово сорвалось с губ Сафрон, лишенное всякого смысла. Выражение лица поникло, когда последние остатки надежды угасли. — Атлас никогда не позволит мне уехать? — Вы гость, — ровно ответил Джеймс Айронвуд. Он сидел в своем офисном кресле, весь горизонт Атласа был виден через окно позади него. — Если я гость, то почему мне не разрешают вернуться домой, чтобы похоронить мою семью? — сухо спросила Сафрон. Заставляя себя не показывать боль в голосе. — Почему каждое заявление отклоняется ещё до того, как что-то происходит? Почему вы отказываетесь сказать мне, почему моего брата разыскивают? За что его вообще могут разыскивать? — Боюсь, я не могу сказать, — ещё один дипломатичный ответ слетел с губ генерала. — Потому что это что? Секретно? — она не хотела этого говорить, язык двигался сам по себе, не думая. Выплескивая быстрые и колкие слова. Сафрон моргнула, наблюдая, как меняется выражение лица генерала. Губы сжались в тонкие линии, брови нахмурились. — О. Так и есть, не правда ли? — Миссис Котта-Арк, какой бы приятной ни была эта беседа. Я должен попросить вас уйти. Эта встреча затянулась дольше, чем ожидалось, и у меня есть ещё одна встреча через десять минут, — твердо сказал Айронвуд, вставая. — Пожалуйста, позвольте мне проводить вас до двери. — Я сама найду выход, большое спасибо, — произнесла Сафрон, вставая прикусив нижнюю губу. Боль причиняла страдания, но давала ей на чем сосредоточиться. Давала что-то, что удерживало слезы, наворачивающиеся на глаза, от того, чтобы пролиться. — Я не ребенок, и была бы признательна, если бы со мной не обращались как с таковым. — Мои извинения, — мягко ответил Джеймс. Самое худшее было то, что это было искренне. Сафрон заставила себя не смотреть на него. Уходя из его кабинета и вниз по коридору с высоко поднятым носом. Найдя стену и прислонившись к ней, Сафрон больше всего хотела свернуться калачиком и заплакать. «Нет», — подумала она про себя, чувствуя металлический вкус крови на языке. Боль становилась слабее с каждым мгновением. Она не могла позволить себе проявить слабость. Она не хотела, чтобы они видели её побежденной. «Подумай об Адриане и Терре. Будь сильной. Ради них. Ты должна». — Вот, у вас что-то в глазу, — сказал Клевер, протягивая ей носовой платок. — Воздух здесь, в академии, довольно сухой. Но, полагаю, это зима для вас. — Это пыль, — солгала Сафрон, принимая оправдание таким, каким оно было. — У меня аллергия. — Да, я говорил генералу, что ему нужно пустить уборщиков в свой кабинет. Но… — Клевер цокнул языком со вздохом. — Ну, полагаю, он был слишком занят, чтобы сделать это самому в последние несколько месяцев. — Спасибо, — пробормотала Сафрон себе под нос, вытирая мокрые глаза. — За что? — ответил Клевер с добродушной улыбкой. — Вы мой сопровождающий? — Сафрон бросила на лидера «Специального отряда» взгляд без особой злобы. Она могла быть на взводе и эмоционально разбита, но Сафрон не собиралась выплескивать это на того, кто просто хотел помочь. — Так и есть, — кивнул Клевер. Вздох вырвался у него, когда она посмотрела на него искоса. — Я сам был против. Но с убийцами на свободе… Это может выглядеть не так, но Атлас заботится о своих гостях. — Вы можете это сказать, знаете ли, — мягко сказала Сафрон, пока они шли по стерильно белым коридорам. — Я узнаю политического заложника, когда вижу его. — Это действительно так очевидно? — Я сделаю вид, что не слышала этого. Для того, чье проявление — удача, вы определенно умеете ляпнуть лишнего, — съязвила Сафрон. Спохватившись, когда дружелюбная улыбка появилась на её лице. — А, но видите. Заставил вас улыбнуться. — Вы такой хам. — Мы пришли, — ответил Клевер, не отрицая обвинение полностью. Взмахнув значком, солдаты у аэропорта академии отдали честь и расступились. Ничего общего с утомительной борьбой, которая, казалось, тянулась бесконечно, и через которую ей пришлось пройти. Поездка была быстрой, и прежде чем она успела опомниться, Сафрон снова оказалась внизу, в Мантле. — Так куда теперь? — спросил Клевер с дружелюбной улыбкой. — Мне нужно забрать Адриана, — ответила Сафрон полурассеянно. — Хотите, я поведу или? — У меня пара здоровых ног, — хмыкнула она, глядя на свой свиток, прежде чем начать идти и бросив взгляд на парящие машины. — И честно говоря, после того, что случилось в Вейле, я не уверена, что могу доверять технологиям Атласа. Дело не в вас, дело во мне. — Ауч, это больно, — пошутил Клевер. — Если бы я не знал, я бы подумал, что вы и Винтер сестры. Хм, мне стоило позволить ей взять эту роль вместо меня. Ей бы это пошло на пользу. — Разве она не та, что с протезами? Рука и нога, не так ли? Как она? — На самом деле обе ноги ниже колен, — поправил Клевер. — Она привыкает к протезам. Но сейчас, оглядываясь назад и зная Винтер… Может быть, к лучшему, что она не пошла. Она может быть мелочной. И это не ваша вина, что она потеряла обе ноги из-за вашего брата. — Клевер, — лед прокрался в голос Сафрон, когда она уставилась на него. — Если собираетесь лгать, по крайней мере, будьте убедительны. Ей не понравился взгляд, который он ей бросил, он не был сердитым и не был обидным. Он был добрым, теплым и даже немного сочувствующим. Как будто он знал что-то, чего не знала она, и держал это при себе, чтобы не причинить ей боль. — О, пятерка, — остановившись, Клевер наклонился и поднял купюру в пять Льен. Протягивая её ей. — Хотите? — У вас нет друзей, не так ли? — спросила Сафрон без особой злобы. — Это обидно. Но правда, — фыркнул Клевер в ответ. Они обменивались колкостями, пока шли к детскому саду. И Сафрон не могла сказать, что ей не нравилась компания. Клевер был красивым мужчиной. Он был не в её вкусе, но она знала, что маме пришлось бы отбивать некоторых из её сестер, если бы он когда-нибудь оказался дома. «Я скучаю по ним». Они расстались не на самой лучшей ноте. И всё же это не мешало Сафрон скучать по ним. Было что-то другое в знании, что они всё ещё там, и она может навестить их, когда представится случай. И знании, что они мертвы. И Сафрон просто хотела вернуть свою семью. «Нет. Не думай об этом». Хриплый вздох вырвался у неё. Сафрон загнала эмоции, которые угрожали выплеснуться, обратно внутрь. Запирая их изо всех сил. Постучав в дверь детского сада и войдя внутрь, Сафрон была само спокойствие и собранность. Улыбаясь, когда забирала Адриана. Болтая с воспитательницами. Помогая успокоить некоторых детей, которые начали реветь. То, что задумывалось как быстрый визит, растянулось на два часа, прежде чем они снова вышли на улицу. Адриан, полностью одетый и тепло укутанный, спал у неё на груди. — Так каждый раз? Легкое хихиканье вырвалось у Сафрон, когда она улыбнулась Кловеру, который внезапно выглядел таким не в своей тарелке, что это было даже не смешно. — Так большой страшный охотник не может сменить подгузник? — поддразнила Сафрон с легкой улыбкой. — Я никогда в жизни не нюхал ничего настолько ужасного, — ответил Клевер как ни в чем не бывало. — Думаю, я бы предпочел голышом перейти ледник Солитас, чем когда-либо снова почувствовать этот запах. — Теперь вы просто драматизируете. — Хотел бы я, чтобы это было так, — тоскливый вздох вырвался у него, когда он посмотрел на небо. — Я действительно хотел бы. — И отвечая на ваш вопрос, ну, это зависит от многого. Так же, как у вас разные моменты с кишечником, так и у детей. Думайте об этом как о разнице между ночным спецпредложением буррито, диареей, местью вчерашнего экстра-острого чили и первым походом в туалет за день, — легко объяснила Сафрон. — Это… определенно способ объяснить, — ответил Клевер, как маленький политик. — И я не уверен, как я к этому отношусь. — Если вы поняли, значит, объяснение работает? — наблюдать, как лицо Клевера сморщилось, пока он быстро проходил все стадии горя, было бальзамом для её беспокойной души. Остановившись перед маленьким домом, который им «любезно» подарили, Сафрон жонглировала открытием двери и тем, чтобы не разбудить Адриана. Задача, в которой она стала лучше в последнее время. — Хотите зайти? — вежливо спросила Сафрон. — Я могу поставить чайник. — Разве вы не замужем? — спросил Клевер, подняв бровь. Слегка опешив, когда громкое фырканье вырвалось у Сафрон. — Я могу признать, что вы красивы. Но я счастлива в браке. И у вас не те детали на мой вкус. — Тогда я с радостью приму приглашение, — вежливо улыбнулся Клевер, его глаза метнулись вниз по дороге на долю секунды. Преувеличенная дрожь пробежала по нему. — Я не скажу «нет», чтобы уйти от холода на несколько мгновений. Войдя внутрь, повесив пальто и уложив Адриана в кроватку. Сафрон поставила чайник, разговор потек. Было приятно поговорить с кем-то, кто не смотрел на неё сурово. Никто не преследовал её, но соседи шептались за их спинами, и Адриана не приглашали поиграть. Или, если приглашали, то внезапно отменяли. Клевер был не таким. Он был немного в обороне, были некоторые темы, которых он не касался или уводил разговор в сторону. Но у него был острый язык, быстрый ум и обаяние, благодаря которому разговор тек плавно. «Я скучала по этому», — лениво подумала Сафрон. Не осознавая, как давно она могла просто поговорить с кем-то. Они говорили ни о чем и обо всем. Обсуждали погоду, говорили о том, как зима отличается в Мантле и Аргусе. Шептались о растущем беспокойстве, которое вызвали убийства в Мантле. Вместе жаловались на рост цен на продукты. Звонок в дверь разнесся по дому. Остановив разговор на полуслове. — О, посмотрите на время. Я не знал, что вы ждете компанию, — сказал Клевер, вставая со стула. Пустая чашка чая перед ним. Чайник остыл. — Я не ждала, — нахмурилась Сафрон. Едва заметив, как брови Клевера нахмурились, когда она встала. Специалист последовал за ней в коридор, когда она открыла дверь. — Здравствуйте? Могу я вам помочь? — спросила она. Сердце упало, когда она посмотрела на мужчину на пороге. Священник в черной сутане под теплым пальто. Серебряный кушак обернут вокруг талии. С черной атласной епитрахилью, украшенной серебряной вышивкой, выглядывающей из-под пальто, когда ветер трепал её. В левой руке он уважительно держал сумку. Сняв цилиндр и прижав его к груди, пара сверкающих голубых глаз посмотрела на неё. У него были впалые щеки, с несколькими небольшими шрамами на лице и золотистые спутанне и уставшие волосы, явно видевшие лучшие дни. — Это резиденция миссис и миссис Котта-Арк? — спросил священник. Его голос был мягким баритоном. — Нет, пожалуйста, нет, — прошептала Сафрон. Слезы навернулись на глаза, колени подогнулись. Она цеплялась за священника изо всех сил. Глядя на него мокрыми от слез глазами. — Пожалуйста. Пожалуйста, не надо. — Могу я войти? — спросил священник. Осторожно помогая ей подняться на ноги. Держа её крепкой, но нежной хваткой, пока она дрожала, как лист. — Этот разговор не для лестничной площадки. — Не надо. Пожалуйста, не надо, — сумела выдавить Сафрон сквозь икоту. — Пожалуйста, не делайте этого со мной. Теплое пальто было накинуто на неё. Священник прошептал тихое «извините», осторожно ведя её обратно внутрь. Закрывая дверь и помогая ей сесть на кухонный стул. С привычной легкостью другой чайник был поставлен на плиту. Закипая с мучительной медлительностью. Сафрон смотрела затуманенными глазами, как священник поставил перед ней чашку теплого чая. Покой, который должен был передать этот жест, был полностью потерян для неё. — Я здесь от имени того, кого встретил во время своих путешествий, чтобы исполнить его последнюю волю, — мягко начал священник. Каждое слово — удар, врезающийся в сердце, как кувалда. Слезы свободно текли по её щекам. — Поскольку вы единственный оставшийся родственник, всё в завещании передается вам, миссис Котта-Арк. — Я не знал, что священник может быть охотником, — сбоку с хмурым видом вставил Клевер. — А я не знал, что солдат может быть охотником, — быстро парировал священник. — Но, полагаю, мы оба узнаем что-то новое сегодня. Очень осторожно священник поставил сумку на кухонный стол. Сердце Сафрон затрепетало от страха при одном только виде её. Она не хотела знать, не хотела даже представлять. Но разум предал её. Догадки, которые могли быть только правдой, уже проносились в голове. Первое, что священник положил на стол, было запечатанное письмо. Слишком знакомый неразборчивый почерк на нем. — Последняя воля и завещание покойного. Сафрон взяла письмо дрожащими руками. Переворачивая его. Сразу показалась золотая сургучная печать, поспешно прижатая большим пальцем. Дрожащими пальцами она приложила свой большой палец к воску, отпечаток и бороздки были намного больше, чем её пальцы. Слезы текли по лицу, сопли пачкали губы. Сломленный булькающий смех вырвался у неё. — Свиток покойного, как указано, должен быть передан вам, — сказал священник. Кладя деактивированный свиток на стол. Положив письмо обратно на стол, Сафрон взяла свиток дрожащими руками. Свиток ожил и открылся. Ловкими пальцами она набрала день рождения Жона. Заблокированный экран поддался. «Я всегда говорила ему поставить пароль получше». Не думая, Сафрон открыла вкладку галереи, не зная, чего ожидает. Но не этого. Первой открылась селфи. Еще в общежитиях Бикона. Четверо подростков улыбались, глядя в камеру. Одетые в подогнанную форму, глаза сверкали радостью и жаждой экспериментов, готовые покорить мир. Красивая рыжеволосая девушка с глазами сверкающего изумруда. Стоический мальчик с розовыми глазами. Девушка с оранжевыми волосами, сияющая как солнце. И её брат посередине. Улыбающийся и смеющийся. Рассеянно листая, Сафрон впитывала всё это. Едва понимая то, что видела сквозь слезы. Другая команда, состоящая полностью из девушек. Блондинка, легкомысленная и таинственная черноволосая фавн, серебряная принцесса и милая девушка с серебряными глазами. Коридор Бикона. Тренировочное видео, где Жону абсолютно надирает задницу рыжая. Жон, щеголяющий в красивом малиновом платье. Даже маленькая девочка, которая выглядела точь-в-точь как Жон. Затем другая фотография, где волосы и брови той же маленькой девочки стали полностью белыми. Как будто весь цвет был украден у них. Это был маленький взгляд на жизнь её брата. Жизнь, которой больше не существует. Священник достал что-то ещё из сумки. Поставив деревянный футляр для оружия на стол. Осколки меча, который охранял семью с каминной полки столько, сколько она себя помнила, теперь покоились на бархатном шелке. Мерцая красивым серебром, ощущаясь такими острыми, что даже лежа, они резали воздух вокруг себя. Сафрон почувствовала слабость. Задыхаясь от комка эмоций в горле. — Это всё? — слова, которые вырвались у неё, были хриплыми. Звуча так, будто говорил кто-то другой. Священник посмотрел на неё с печалью в глазах. Залезая в сумку и ставя на стол красиво украшенную урну. И Сафрон сломалась прямо там. Вопль муки прорвался сквозь неё, когда она потянулась к урне дрожащими руками. Остановившись, когда обняла свиток. Фотография доброго мальчика с яркими глазами и улыбкой выглядывала из её рук. Улыбающегося, не знающего боли, которую он причиняет своей сестре. — Соболезную вашей утрате, — сафрон едва слышала слова священника сквозь собственные рыдания. Адриан присоединился к ней из другой комнаты. Плача и вопя, потому что плакала она. — Я оставлю вас с вашим горем. /-/ — Вы жестокий человек, — хмыкнул Клевер, когда дверь за ними закрылась. Холодный зимний ветер Мантла дико гулял по улице. — Тогда вы обнаружите, что находитесь среди равных, специалист, — ровно ответил Отец. Дрожь пробежала по нему, когда он потер руки. Оставив свое пальто позади. — Нет нужды подбирать слова. В конце концов, мы оба окажемся в одном месте, когда придет наше время. Но давайте окажем скорбящим должное уважение. Клевер проглотил ответ, стыд прожег его, когда ещё один вопль муки прорвался через дверь. — Давайте, — сказал он, коротко кивнув священнику. Краем глаза он уже видел, как некоторые любопытные соседи смотрят на них. Священник и специалист навещают одного человека. Клевер легко мог догадаться, какие мысли формируются у них в головах. Утоптанный снег хрустел под их ботинками, пока они шли по дороге. Парящие машины проезжали мимо. Пешеходы обходили их стороной. — Я так и не узнал вашего имени, — начал Клевер, нарушая тишину. — Полагаю, да. Я так и не представился должным образом, — просто ответил священник. — Во что вы играете, Арк? — прямо спросил Клевер. Его пальцы танцевали над поясом. Скучая по оружию. — Плохая примета говорить плохо о мертвых, — легко ответил тот. Не обеспокоенный обвинением. Одинокая снежинка приземлилась на его руку. Тихое цоканье вырвалось у него. — Должен был быть дождь. Не снег, — встряхнув рукой, священник продолжил невозмутимо. — Хотя я вижу сходство. Мое имя Гаскойн. Жону Арку не позволили жить. Ваша нация позаботилась об этом. — Вы ведете себя так, будто не вы лично казнили Элм и Марроу, сожгли Харриет дотла или прострелили колени Винтер, — лед слетел с губ Клевера. Холодные голубые глаза смотрели на человека рядом с ним. Эхо грома звенело в ушах. — Команде JNPR было восемнадцать, — ровно ответил Отец Гаскойн. — Марроу было двадцать пять, Элм только вступила в тридцатилетие, а Харриет было двадцать три. Их смерти были трагедиями, и они были слишком молоды. Но они знали, на что подписывались. Мы все знаем, мы подписались на это добровольно. Не говорите о них плохо. — Вы же знаете, что я должен конфисковать то, что вы передали своей сестре, верно? — спросил Клевер, подняв бровь. Не поддаваясь на провокацию. — Мы все должны жить с последствиями своих действий, Специалист, — что-то промелькнуло на лице Отца. Слишком быстро, чтобы Клевер успел заметить. — Вы хороший человек или хороший солдат? Заберете ли вы единственное, что осталось у женщины от семьи, отказывая ей в покое похоронить остальных членов семьи, или вы посмотрите в другую сторону? Как ни старайтесь, вы не можете быть и тем, и другим. — Это верно и для вас, не так ли, Арк? — спросил Клевер, слегка нахмурившись. — Мне нужно просить вас пойти со мной добровольно? — Я бы пошел добровольно, даже если бы вы не вызвали подкрепление, — спокойно ответил Арк. Глядя на него с тем же безмятежным невозмутимым выражением. — Я не тот человек, за кого вы меня принимаете. И мне нечего скрывать. — Специалист? Что вы здесь делаете? — последний голос, который Клевер хотел бы слышать прямо сейчас, прозвучал между ними. Повернувшись, Клевер задался вопросом, не поменялся ли кто-то своим проявлением с Брэнвеном. Иначе он просто не мог объяснить свою ужасную удачу. Робин Хилл, судя по виду, одетая в свою нерабочую одежду, шла к ним с пакетом продуктов в одной руке, когда она помахала. У неё была её фирменная ухмылка на губах, а глаза бегали между ними. — И, Отец? Простите за вопрос, — легко сказала Робин. — Гаскойн, — легко солгал Арк. Добродушно протягивая руку. — Не думаю, что мы встречались. Робин бросила на Отца быстрый взгляд, невидимое напряжение покинуло её плечи, когда она потянулась и крепко пожала руку. — Ну и хватка у вас, Отец. Такое чувство, будто пожала руку «Железному Дровосеку». — На самом деле… — начал Клевер, распознав шанс. — Мисс Хилл, я хотел бы попросить вас о чем-то, в профессиональном качестве. Если у вас есть минутка, конечно. — Могу я услышать просьбу, прежде чем отвечу? — дипломатично ответила Робин. — Добрый специалист предполагает, что я не тот, за кого себя выдаю, — Арк, или Гаскойн, как он теперь назывался, перебил его. — И я полагаю, он считает, что это то, с чем вы можете помочь. — Возможно, — кивнула Робин, бросив на Клевера короткий взгляд искоса. Не то чтобы он возражал. Лишь кивнул. Арк всё объяснил. — Однако, поскольку вы пострадавшая сторона, Отец. Я не буду действовать без вашего явного согласия. — Сгущаете краски, не так ли, — пробормотал Клевер себе под нос. Закатив глаза, когда Робин бросила на него сердитый взгляд. — Если это позволит мне быстрее уйти с холода и не испытать того, что военные считают гостеприимством, то у вас есть мое согласие, — ответил Отец, ещё одна дрожь пробежала по нему. Смахивая снежинки, приземлившиеся на плечи. — Тогда, позволите? — спросила Робин, протягивая руку. Гаскойн крепко схватил её, розово-лиловое свечение окутало их руки. — Какого цвета небо? — Голубое, или серое сегодня из-за погоды? — ответил Гаскойн. Лиловое свечение вокруг их рук стало зеленым. — Являетесь ли вы тем, за кого себя выдаете, или нет? — Я это я? Я не уверен, что вы спрашиваете, — снова лиловое свечение стало зеленым. Брови Клевера опустились. — Ваше имя Гаскойн? Или вы действуете под ложным именем? — спросила Робин. — Мое имя Гаскойн Моренвейл. Я недавно принял небольшой приход здесь, в Мантле. И встретил Специалиста Эби, доставляя последнюю волю и завещание. — Ну, три из трех, — произнесла Робин, отпуская руку. Массируя её после. — Ну что ж, Специалист. Я свободен? — просто спросил Гаскойн. — Вы всегда были свободны, — ответил Клевер. Глубокая морщина исказила его черты. — Странно, я мог бы поклясться, что пять минут назад было не так, — прямо ответил Гаскойн, не стесняясь в выражениях. — О? — Робин мгновенно оживилась. Голова резко повернулась, она посмотрела на него с той же интенсивностью журналиста, получившего особую сенсацию. — Я не знала, что у военных есть полномочия производить аресты. Не говоря уже о задержании кого-либо. — Ничего такого не было, — ответил Клевер, бросив на Робин короткий взгляд, прежде чем повернуться обратно к Гаскойну. — Отец был… исчез? Отца нигде не было видно. — Хм, когда он исчез? — рассеянно пробормотала Робин. — Это был он, — прошептал Клевер себе под нос. Чувствуя, что его разыграли как полного и абсолютного дурака. Тысяча «что если» пронеслись в его голове. /-/ Жон сидел один в маленькой часовне. Глядя, как снаружи падает снег, желая дождя вместо этого. Пальцы скользили по струнам гитары. Рассеянно перебирая их, наполняя комнату нотами. Один вопрос тяготил его сердце. «Правильно ли я поступил?» Душераздирающие вопли его старшей сестры эхом отдавались в ушах. Звук, который он никогда не забудет. Ему потребовалась вся сила воли, чтобы не выломать дверь и не заключить её в объятия. Сказать ей, что он в порядке. Что он здесь. И что она не одна. Что он может забрать её. Подальше от Атласа, подальше от Мантла, в место, где их никогда не найдут. И, может быть, самое худшее то, что он уже знал, что она скажет. Да. Единственное, что его останавливало, это Ярнам. Это было холодное и жестокое место. Оно разорвало бы её и выплюнуло сломленной. Как это случилось с ним. Шрамы от гостеприимства города — то, что он носил стоически. И это не то, что он хотел бы заставить её пережить. Только Атлас ничем не отличался. Им нужен был он, и они похитили Сафрон и её жену только для того, чтобы держать их в заложниках. Им дали дом в Мантле, свободу передвижения, а Терре дали работу в Военном Архиве, но золотая клетка оставалась золотой клеткой. И, как бы далеко он ни зашел, он не позволит своему гневу на немногих выплеснуться на Атлас и Мантл. Ибо тогда он ничем не будет отличаться от Лоуренса и других зверств, совершенных именем Викария в Ярнаме. Так что Жон Арк должен был умереть. Если Жон Арк мертв, то Сафрон и её семья теряют всякую значимость. Она не могла делать то, что мог он. Это не случится за одну ночь, но со временем золотая клетка исчезнет. И его сестра получит шанс быть свободной. Она сможет восстановиться. Найти свое счастье снова. Она будет свободна от тени, которую он отбрасывал на неё. «Правильно ли я поступил?», — вопрос преследовал его. По сравнению с ним, последствия заклинания «Маскарада», меняющего структуру его лица, были ничем. Честно говоря, боль казалась желанной. Даже если это было не более чем самобичевание. Знакомые духи пощекотали нос. Арианна села рядом с ним. Положив голову ему на плечо. Краем глаза он увидел более дюжины глаз, заглядывающих в комнату. Они прятались за дверью, наблюдая за ними. Пока Нора не пришла и не увела их. Осторожно закрыв дверь после, оставив их одних. Они сидели в комфортной тишине, их единственными спутниками были лунный свет, пробивающийся сквозь падающий снег, и ноты гитары. — Правильно ли я поступил? — спросил Жон. Нарушая тишину. Глядя в окно на расколотую луну. На мгновение желая вернуться в прошлое. Далеко назад, до Ярнама, до охоты, до безумия. Назад, в первую ночь в Биконе, и вместо того, чтобы присоединиться к охоте. Он просто спал бы. Мечтал о могучих героях, убивающих могучих зверей, или, может быть, мечтал о падающем снеге и великой последней битве. Или, может быть, мечтал, что он вернулся домой. Делил теплую трапезу с семьей, позволяя Дон и Блум использовать его как гимнастический снаряд. — Иногда… правильных выборов не существует, — мягко ответила Арианна. — Что говорит тебе твое сердце? — Что я худший человек, который когда-либо существовал, — ответил Жон не задумываясь. — А что говорит твой разум? — Что это был единственный способ сохранить Сафрон в безопасности. Что даже если она возненавидит меня, она будет жива, чтобы делать это, — слова оставили горький вкус на языке. — Что… если бы не я, у неё была бы её «долгая и счастливая» жизнь. — Тогда ты сделал правильный выбор. Иногда, чтобы быть добрым, нужно причинить боль кому-то другому, — мягко ответила Арианна. Не осуждая его. Не совсем понимая тоже. Но в её голосе не было стыда или презрения. — Я хочу, чтобы она была счастлива, — пробормотал Жон. Снова горький вкус на языке вернулся, преследуя его. Инсценировка смерти казалась путем наименьшего сопротивления, будто он сдался. Даже если его разум говорил другое. — И она никогда не могла быть счастлива, пока Жон Арк был жив. Дрожащий вздох вырвался у него. Переполненный эмоциями и словами, которые он никогда не мог сказать. — Интересно, что там будет написано… на моем надгробии. Был ли я любим? Будет ли другой я вечно жить в их памяти? — его слова дрожали теперь. Трепеща, как листья на ветру. — Почему нам не позволили быть счастливыми? Его пальцы рассеянно перебирали струны. Мелодия медленно складывалась, меланхоличная какофония уступала место песне. — Я видел свет, угасающий в небе. На ветру я услышал вздох, — Жон смотрел в окно. Песня срывалась с его губ. Это было лучшее, что он мог сделать. Он не мог попрощаться. Вместо этого песня, которую напевал его дедушка, слетела с его губ. — Как снежинки покрывают моих павших братьев. Я скажу это последнее прощай, — Серебряная слеза скатилась по его щеке. — Ночь наступает, так закончи этот день, — на одно мгновение он позволил себе просто быть. Он не был охотником. Он не был Жоном, лидером команды «Горизонт». Его не разыскивало Королевство Атлас. Сна не существовало. Ярнам был за целый мир отсюда. Он был просто Жоном. Мальчиком, который сбежал из дома с одним лишь старым мечом прадеда. С сердцем, слишком большим для его груди, и головой, затуманенной мечтами. — Дорога зовет, и я должен уйти~ Жон не заметил, когда слезы затуманили его зрение. Слезы серебра стекали по щеке. Капая на гитару. Его голос сорвался, дрожа от эмоций. Отражаясь от стен вместе с нотами. Наполняя всё тем, что он чувствовал. За дверью, вниз по коридорам, окутывая детей, которых он приютил. Слезы серебра, золота, бархата и изумруда наворачивались на глаза. Стекая вниз, когда эмоции, которых они не знали и не понимали, захлестывали их. Душа их. Дверь открылась, и Вайолет проскользнула внутрь. Втиснувшись между ним и Арианной. Забираясь наверх. Руки обвили его, цепляясь за него так, словно он был единственным, что имело значение в мире. По всей маленькой часовне печальная песня накрыла всех одеялом. У окна на втором этаже Пирра стояла одна. — Я скучаю по тебе, мама, — слова вырвались наружу. Снег снаружи пробуждал воспоминания о доме. Об Аргусе, о матери, о доме, который она оставила позади. Доме, оставленном позади, о котором она никогда не позволяла себе скорбеть. И на мгновение она не была Пиррой Никос, непобедимой девочкой. Владелицей Ракуйо. Девой Осени. Просто восемнадцатилетней девушкой со слишком большой ношей на плечах в мире, который имел всё меньше и меньше смысла. У другого окна на первом этаже Нора и Рен стояли вместе. — Думаешь, они присматривают за нами? — спросила Нора дрожащим голосом, вглядываясь в окно. Звезды казались такими яркими, даже сквозь темное и облачное ночное небо она видела, как они мерцают подобно алмазам. — Всегда, — стоически ответил Рен. Его плечи дрожали, пока он сохранял невозмутимую маску. Его глаза в этот момент были красные и мокрые, а кулаки сжаты. Оскар сидел на скамье в часовне, глядя на алтарь. Слишком много воспоминаний проносилось через него. О потерянной и забытой любви. О жизнях, которые он предпочел бы забыть. О любви обретенной и потерянной. О семье, которую он оставил на ферме, гонясь за своей судьбой. О женщине, чью улыбку он никогда не забудет. О гневе в её глазах из-за его предательства. О том, как смотрел на женщину, которую любил другой он, предающую себя. Дети его, и всё же не его, умирающие слишком молодыми. «Сделал ли я правильный выбор?» — подумали они вместе. Вокруг него были призраки и духи. Некоторые кричали на него, кровь пачкала их губы. Другие выкрикивали проклятия. Третьи были спокойны и стоически, стоя плечом к плечу. Одетые в старые доспехи, держа сломанное оружие. Терпеливо ожидая, вечно стоя на страже того, кто никогда не присоединится к ним. И были те, чьи глаза говорили, что они не винят его. Кладя нежные руки ему на плечи в тщетной попытке разделить с ним бремя. Он узнал каждого. От серебряных глаз Саммер, обиженных и злых, но наполненных теплом и холодным решительным принятием. До страха, скрытого в глубине глаз Рейвэн, который он должен был заметить давным-давно. Слишком много глаз, слишком много смертей. Ни одного имени, которое он забыл бы. Даже если мир забыл и пошел дальше, он всё еще помнил их. Каждого. /-/ — Какая душевная музыка, — пробормотала Салем про себя. Отдыхая в кресле-качалке перед окном. Глядя в черное ночное небо. Сквозь ночь и шум движения эхо прекрасной песни звенело в её ушах. Слабое, наполненное магией и открывающееся тем, у кого была способность слушать. Покручивая вино, она откинулась назад в удовлетворении. Позволяя себе мгновение для себя. Глаза скользили по горизонту. Старая часовня, спрятанная и забытая в старом городе Мантла, свежа в её поле зрения. Старые каменные стены утопали в силе, отличной от магии, но все же похожей. Но в этот вечер Салем решила быть великодушной. Она знала, где они. Имела подход к юной рыжеволосой. И она знала, где реликвия Знаний. С убийцей на свободе, помогающим сеять недоверие. У неё уже были все части головоломки, оставалось только сложить их так, чтобы выйти победителем. Сделав глоток вина, Салем закрыла глаза. Наслаждаясь музыкой такой, какая она есть. /-/ Пара королевских пурпурных глаз смотрела через щель в двери. Глядя на того, кто любил его, и на ту, кто нет. Свет Бабушки купал их в серебре. Слабый и далекий, но её присутствие ощущалось. Старейший цеплялся за отца, пока тот перебирал струны инструмента. Боль, печаль, добрые пожелания и больше эмоций, чем Александр действительно понимал, все втиснуто в слова и ноты, от которых болела грудь. Его грудь болела так же, как когда он смотрел на отца. Что-то наворачивалось на глаза, что ему не нравилось. Отец казался таким маленьким. Даже будучи раненым и отдав части себя, он всё равно казался большим. Даже если бы небо падало, всё, что нужно было сделать отцу — это потянуться, и он бы удержал небо на своих плечах. Глаза Александра скользнули к матери. Женщине, которая родила его против воли в этот мир. В горле пересохло, когда он посмотрел на неё. Слова хотели вырваться наружу, но, что бы ни случилось, он никогда не мог найти смелости позволить им сорваться. Её глаза сместились, один приоткрылся. От голубых глаз ему хотелось лишь пойти и свернуться где-нибудь калачиком. Это было нелогично. Он был сильнее её, и физически, и духовно. Она ничего не могла сделать, чтобы причинить ему реальный вред. И всё же, когда она смотрела на него, он чувствовал себя таким маленьким и незначительным. Тяжесть появлялась в груди всякий раз, когда они были в одной комнате. Что-то промелькнуло в её глазу, закрыв его в покорности мгновение спустя, прежде чем вздох вырвался у неё. Осторожно, чтобы не потревожить отца, она отошла в сторону, встала и медленно пошла к двери. Стук её каблуков по половицам отдавался в груди Александра, как второе сердцебиение. Паника и замешательство на мгновение вспыхнули в нем. Дверь открылась, и его подняли теплые руки. Положив голову на грудь матери, он в замешательстве посмотрел вверх. Танец эмоций омывал лицо Матери, почти зеркальное отражение его собственного. — Прости, малыш, — нежно прошептала Мать, оставив дверь приоткрытой, когда она опустилась в кресло-качалку перед Отцом. — За что, мама? — спросил Александр, слова вырвались сами собой. Тихо, как шепот, чтобы не потревожить музыку отца. — Потому что я не могу быть той матерью, которую ты хочешь. И не думаю, что могу быть той матерью, которую ты заслуживаешь, — грудь Александра заболела, зрение затуманилось, когда бархатный пурпур потек по его лицу. — Я не могу найти в своем сердце любви к тебе, как твой отец. Человек с сердцем слишком большим для его груди. — Почему? — слова из его рта казались пугающе похожими на те, что у Отца. — Я никогда не хотела быть с ребенком, — мягко призналась Мать. — Я видела слишком много женщин, о которых я думала с теплотой, умирающими при родах. Или увядающими, потому что не могли прокормить ни себя, ни ребенка. Бордель — не место для воспитания ребенка. Но… Александр откинулся назад, чувствуя тепло матери. Тепло, которое не предназначалось для него. Чувствуя, как хватка его телесного тела слабеет. Пальцы вытягивались, казалось, он регрессировал к тому, кем был когда-то. — Я не ненавижу тебя, — мгновенно Александр собрался. Ускользающие физические аспекты снова стали человеческими, его тело стало более неизменным и сохранило форму. Глядя на мать большими глазами. — Ты невиновен в преступлениях, которые твой отец совершил против меня. Гнев вспыхнул в груди Александра, когда он выпрямился. Его борьба была остановлена нежным поцелуем в макушку. — Не Жон. Твой другой отец. Тот, кто сделал это со мной. Не тот, кто спас нас обоих, — сказала Мать мягко, но твердо. Напряжение в уголках её глаз рассеялось, когда он выдохнул. «Он мне не нравится». Александр никогда не встречал его. Даже не чувствовал его присутствия ни разу. Это не помешало искре чего-то теплого и острого прорасти в его груди. — Я не могу дать тебе того, что ты, или любой другой ребенок, заслуживаешь. Не думаю, что могу заставить себя любить тебя, и не думаю, что ты этого заслуживаешь, — мягко прошептала Мать. — Однако… хотя я не могу дать тебе любовь, которую ты заслуживаешь. Я могу окружить тебя счастьем, теплом и сделать всё возможное, чтобы дать тебе дом и место, где можно просто быть. Я могу сделать всё возможное, чтобы окружить тебя добротой, чтобы однажды ты смог найти любовь, которую я не могу дать. — Мама, можешь подержать меня так ещё немного? — спросил Александр. Мать напела что-то в знак согласия. Закрыв глаза, он вскоре почувствовал, как проваливается в сон.