Часть 2. Разговор с самим собой

Четверо черепашек сидели напротив своего учителя, у Микеланджело пара новых синяков, и весьма основательных. Раф спокойно сидит рядом, порой зло зыркая, но скорее «подпугивая», чтобы младший не приближался к Лео, а Майки делал вид, что его не волнует происходящее, рассматривая пол. Между ними снова была драка, но в этот раз Микеланджело даже не попросил помощи у Донателло в обработке ран. Такие обширные синяки они, обычно, мазали чем-то или делали компрессы, но ничего подобного у младшего на руках и ногах не было. Сам Донни сидел ровно, ни на кого не оборачивался, однако сел рядом с Рафом, тоже отсоединяя Майки от старшего братца. — Сэнсэй, мы будем тренировать медитацию? — решил уточнить Леонардо, припоминая, что говорил учитель именно про ментальные силы, а медитация — это самый простой способ успокоиться и наладить с самим собой контакт, правда, не у всех это получается… — Близко, но нет, — спокойно начал крыс, отводя взгляд от Микеланджело и Рафа. Возможно, выпускать Майки на съедение старшему брату не стоило, но и уберечь его Сплинтер никак не мог. — Я заметил, что вы не понимаете друг друга, но, что ещё хуже, вы не понимаете себя. Поэтому я позволю вам встретиться со своим внутренним «Я». Процесс схож с медитацией, но… это опасно. Если вы навредите своему внутреннему «Я», пострадает ваша душа и ваша психика. Удары внутреннего «Я» тоже не пройдут бесследно: все раны, полученные во время медитативного сна, перейдут в реальность, поэтому я запрещаю вам сражаться. Вы должны спокойно поговорить, чтобы узнать свои чувства и принять мысли. Все братья внимательно слушали, Лео и Донателло хмурились: первый словно чего-то недопонимал и не был уверен, стоит ли спрашивать, второй не верил в возможность «заглянуть» в само подсознание, тем более, поговорить с ним, как с личным психологом или что-то вроде того. Раф приковал своё внимание к Микеланджело и, возможно, даже не слушал, а младший, в свою очередь, снова смотрел стеклянными глазами куда-то сквозь, прекрасно всё слышит, но через призму: «Это было сказано не мне». Не самый лучший расклад, но, по крайней мере, Майки ничего не пропустит мимо ушей. — Ещё одно правило. По возможности не лезть к другим, и да, вы сможете видеть и слышать друг друга. Расстояние будет зависеть от духовной близости. Повторяю. Не мешать без причин и сосредоточиться на себе, — честно говоря, Йоши дался данный опыт с трудом: он тоже не был один, но, в отличие от сыновей, не имел таких близких отношений с командой. И это имело свои плюсы и минусы. — Сэнсэй, а… с чего Вы взяли, что мы не понимаем себя? — всё-таки задал вопрос Леонардо, находясь в небольшом недопонимании, ему казалось, что всё нормально, что братья просто немного взбесились и, как обычно, повздорили, что Майки просто не сидится на месте и всё решится парой оплеух от Рафа и наставлениями их учителя, го… — Твоя команда трещит по швам, Леонардо. Ты не замечаешь или не хочешь замечать своих проблем и проблем братьев, поэтому сегодня мы решим этот вопрос раз и навсегда, — Сплинтер оказался неожиданно строг. Хотя это и не было удивительно, не после утреннего скандала, однако на самом деле… на самом деле Йоши был, как никогда, обеспокоен. Если Майки прав, Леонардо вытесняет Рафа из команды, Донателло игнорирует ситуацию, а Микеланджело сломлен и дело времени, когда окончательно отпустит ситуацию, и отпустит он её не из-за: «Я больше не могу, я устал», а на больничной койке в лаборатории Донни, смотря опустошённым взглядом на свои переломы или, что ещё хуже, не смотря больше ни на что, пребывая в глубочайшей депрессии. И хорошо, если она не перейдёт в желание вычеркнуть себя из семьи. Причём раз и навсегда. Подготовка уже была завершена, свечи и рисунки на полу, оставались иероглифы на телах: они не заняли много времени, как и объяснения. Это всё равно, что кидать ребёнка в воду, чтобы научился плавать — сложно, но сделать придётся. — Если что-то пойдёт не так, вы можете выйти из «сна». Это будет значить провал, но вашему физическому и душевному состоянию не будет нанесён ущерб. Помните, что ваша душа всегда на первом месте, — все сыновья кивнули, наконец, отойдя от своих прошлых дум и сосредоточившись на словах отца. — Леонардо, первым пойдёшь ты. Право старшинства никто не отменял, поэтому Лидер покорно закрывает глаза. Отец подносит к его голове два пальца, а уже в следующий момент Лео станет неподвижен, как статуя. Слабое свечение, как от медитации и всё — больше никаких признаков «ухода в себя». Точно так же за Леонардо последовали другие братья. Им предстоял большой путь. Путь, который они должны были пройти в одиночку, но что-то пошло не так…

***

Конечно, Сплинтер предупреждал, что их ожидает вовсе не зеркальное отражение самих себя, но Леонардо никак не ожидал увидеть огромного синего дракона, тем более не ожидал оказаться где-то в облаках, не видя земли. У дракона были такие же синие глаза, как у него, и такие же спокойные, как тихий омут… почему-то мурашки пробежали по коже. Его братья тоже чувствуют себя некомфортно, когда смотрят ему в глаза? Кажется, что-то такое он подмечал в Майки… но не придавал значения. — Эм… мы… можем поговорить? — неуверенно спросил Лео, почему-то не желая ссориться с этим существом: инстинктивно почувствовал, это ему нужно — не дракону, а именно ему. То, чего он не понимает, и то, что знает его внутреннее «Я». Чтобы стать Лидером, чтобы принять самого себя и свою команду, он должен пройти через это. — Не должен, — неожиданно читает его мысли дракон и говорит, не открывая рта. Только смотрит, очень проницательно смотрит, выбивая из колеи окончательно. — Никому и ничего не должен: ни сэнсэю, ни братьям. «Ты твердишь, что должен, что надо, но где в этом всём ты, Лео?» — вопрос Карай проносится в голове. Да, именно тогда он начал задумываться: «А зачем?», и именно тогда «свернул куда-то не туда». — Ты живёшь для них или для себя? — Леонардо хмурится, когда дракон спрашивает у него настолько очевидную, но безмерно сложную вещь. Он действительно не мог продвинуться в отношениях с Мивой из-за своих «должен», и это его беспокоило. Не мог всегда и во всём контролировать братьев, что выбивало из колеи, не мог не завидовать тому же Рафу, что находил в себе силы взрослеть и не оборачиваться за «должен», просто живя счастливо, просто принимая себя. Про Донни и Микеланджело он вообще молчит — эти двое всегда были на своей волне, пусть самый младший и начал меняться… не в лучшую сторону. — Что мне делать?.. — не понимал Лео, надеясь хоть на какую-то подсказку, но дракон только покачал головой. — Это ты должен решить сам. Никто не подскажет тебе верный путь. Истинно верен он будет только тогда, когда его выберешь ты, — Леонардо хмурится, не совсем понимая. До него доходит далеко не сразу, что он — не просто «лидер», не какое-то звание, не личная нянька для братьев, что это «лидер» не определяет его личность, его желания, его инстинкты, которые тоже есть. Причём совершенно такие же, как у братьев: порой глупые, не совсем понятные, иррациональные, как ни посмотри, однако отрицать их всё равно, что отрицать собственную суть. И нечему завидовать, ведь сам себе перекрываешь кислород вместо обычного признания: «Я — не идеал, и идеалом не стану». Сам выстроил стены вокруг, а потом зачем-то бился о них, как рыба об лёд, когда достаточно их толкнуть и сами рассыплются, зачем-то запретил себе всё, к чему лежит душа, а потом искренне удивился, что чем-то недоволен, что почему-то братьям можно, а тебе нельзя, зачем-то забивал на себя и свои чувства, и вот, получите, распишитесь. Леонардо давно перестал понимать, что чувствует, что между ним и Мивой? Как правильно реагировать на выходки Рафа и Майки? Как поговорить с Донни не только о делах? Они же братья, в конце концов! Как отдыхать? Просто сесть и посмотреть «Космических героев» хотя бы… Лео почувствовал себя ребёнком, который снова не знает, как жить, но теперь начинает осознавать, начинает думать о себе — другие подождут. Дракон усмехается, кажется, они нашли общий язык. Точнее, сделали шажок в нужную сторону.

***

Очнуться где-то на скале, как в тот раз, когда сражался с Тигриным когтем, — не самое приятное из пробуждений, но Донателло не жалуется, он здесь не впервые, а вот огромный фиолетовый волк, безразлично окидывающий его взглядом — что-то новенькое. Карие глаза отдают красным, словно бы внутреннее «Я» копировало радужку своего «владельца». Всегда усталый взгляд, всегда мешки под глазами, всегда чуток красноватый оттенок от сидения за компьютером плюсом к долгим бессонным ночам. Но сражаться или говорить волк не спешит, ему абсолютно всё равно, что за ним теперь наблюдают, как и всё равно на туман вокруг них. Волк задирает голову куда-то к небу, словно мог что-то разглядеть в таком тумане и… воет. Не в поисках кого-то, не для подачи сигнала остальным, просто так. Для себя. Потому что ему нравится выть, и Донни это чувствует. Чувствует, как ему хочется снова сесть за свои эксперименты, закинув даже любовь всей его жизни в дальний ящик. Донателло всегда был одержим наукой. Именно одержим. Ему нравится узнавать новое, ему нравится всё неизведанное, ему до дрожи в пальцах нравится конструировать, иногда занимательно и химичить, но… в голове гения столько грандиозных планов! И все они рвутся наперебой, расталкивая другие лишь бы выйти, лишь бы оказаться тем единственным, чем будет заниматься Донни на протяжении долгих и упорных суток в сражении за «новую жизнь». Только сейчас Донателло понимает, что задыхается, ему тоже хочется выть. Выть в эту пустоту даже если ничего не получится, даже если он ничего не видит. Вокруг него всегда туман неизведанного, и лишь своим хождением по нему гений может хоть на что-то наткнуться, только своим воем может узнать, насколько высоко находится, и есть ли что-то над его головой. Эта зацикленность на Эйприл была… странной, такой же, как над одним из новых изобретений, но она же… она живая! Она просто девочка с рыжими волосами и манящими… стоп. А хотел ли он поцеловать её? А хотел ли гладить и обнимать? Что на самом деле он хотел от Эйприл? И почему его сердце так часто билось при одном упоминании о ней? Не мог же он с первого взгляда определить, что Эйприл — это наполовину крэнг? Не мог же заведомо знать, что именно эта девушка — созданный крэнгами проект для завоевание Земли? Это глупо, это… но Микеланджело всегда действовал на интуиции и ему помогало. Или везло. В общем, на интуицию весельчак никогда не жаловался. Могло ли это быть семейным? Тогда он… не любит Эйприл? А любит, опять же, науку? Выходил откровенный бред, но волк смотрит на него с уже большим интересом. О Боже, он до сих пор любит лишь одно, и это вовсе не Эйприл…

***

Пещера. Ну да, ну да, кто бы мог подумать? Раф закатывает глаза, а после уверенно ступает внутрь. Кажется, где-то он подобное уже видел, но успешно игнорирует свои флэшбэки, в конце концов, его внутреннее «Я» всегда было связано с замкнутыми пространствами: ему нравилось быть в собственной комнате с закрытой дверью — это его мир, его крепость, за которой можно скрыться не хуже, чем в панцире. Неожиданно на Рафаэля смотрят зелёные, больше похожие на кошачьи, глаза, а после он слышит рык, пасть чудища начинает дымиться. Раф помнит наставления отца, поэтому сначала поднимает безоружные руки, пытаясь примириться с этим нечто, но по одним глазам понимает: «Спокойного разговора не жди» — зашёл на чужую территорию, готовься быть бит. В пасти монстра разгорается пламя, и чудище совершенно не волнует с какими намерениями Рафаэль пришёл в его дом, а Раф не очень-то и разочарован такому гостеприимству, доставая свои саи из пояса. — Ну, ладно, как хочешь, здоровяк. Я предлагал, ты отказался, — усмехается черепаха, он и не подозревал, во что вляпался, однако понимание насколько влип приходит слишком поздно. Огромный алый дракон выталкивает темперамента из своей пещеры мордой, выползая из «норы», как змея. Естественно, Рафаэль не теряется, протыкая саями чешую на драконьем на лице, и сразу же понимает, почему сэнсэй говорил не драться со своим внутренним «Я». Дикая боль пронзает сердце, пока по морде дракона проходят алые трещины — ровно такие же, как в районе сердца у Рафа. Дракон рычит, сталкивая черепаху куда-то на землю. От боли и понимания, что дальнейшая драка навредит ему же, Рафаэль выпускает собственные саи, оставаясь безоружным. Соприкосновение с землёй оказывается… не мягким. Очень не мягким. Задело плечо, но он может встать. Встать и попробовать докричаться до безмозглого создания, что они бьют себя же, что они — одно целое. Кто бы его ещё слушал? Уклоняться от огня — сложно, уклоняться от огня и прямых атак головешкой целого дракона — почти невозможно, и в какой-то момент дракон задевает его голову. Прежде чем отрубиться, Рафаэль слышит встревоженный окрик Майки. И что этот мелкий делает на его испытании?

***

Огромная пустыня, только несколько сожжённых деревьев и коричневый песок, едва не стоящий столбом от ветра — пейзаж навевал тоску и необъяснимую грусть. Пожалуй, так и будет выглядеть его прекрасное внутреннее озеро, если кто-то решит высушить всю воду избиениями и жестокими словами. Или уже высушили? Где-то вдалеке огромный разлом, и подходить к нему Микеланджело совсем не хочет. Потому что знает, там — край. Его край. Его предел, после которого только прыжком вниз и с булькающим звуком на дно колодца. Оборачивается на почти неслышимое движение сзади и видит своё внутреннее «Я» — рыжего тигра под цвет повязки, ростом почти с самого Микеланджело, с подпаленным мехом, словно животное едва вышло из пожара, а голубые глаза корят какой-то ядовитой смесью из ненависти и боли. Да. Им больно. Им очень больно. И Майки не знает, как прекратить эту боль, или… знает? Внутреннее «Я» рычит раненым зверем и кидается на него — на того, кто не смог придумать выход, на того, кто высушил их озеро своими глупыми выходками. Кого он пытается защитить, если не может даже самого себя? Но Микеланджело уклоняется от широкой лапы зверя, снова становясь напротив, смотрит сверху вниз, ведь тигр уже пригибается для следующего прыжка, а это значит, что придётся уклоняться. Снова. Неожиданно Майки слышит матерщину. Раф. Что-то с Рафом. Не сговариваясь, Микеланджело и тигр кидаются в сторону криков. Кажется, Рафаэль тоже не очень-то поладил со своим внутренним «Я», причём это мягко сказано. Огромный дракон, как та самая китайская легенда, о которой рассказывал ещё в детстве отец: невероятной величины ящерица, летающая совсем без крыльев, только выглядит куда более устрашающе, чем тот же Мондо Гекко, а вокруг головы что-то похожее на львиную гриву… пожалуй, это было бы очень красиво, не переживай Майки, что это чудо-юдо съест Рафаэля и не подавится. Впору усмехнуться, но не то, чтобы Майки был чем-то лучше, тоже повздорил со своим внутренним «Я», но хотя бы не нападал на него, а о нападках говорили трещины на пластроне брата. Микеланджело нахмурился, растерянно наблюдая за «боем», если это, конечно, можно так назвать… Неожиданно дракон задевает темперамента, и Рафаэль кубарем прокатился по песчаной земле, не подавая больше признаков жизни. Первее, чем Майки сообразил, что происходит, быстрее, чем до его мозгов вообще хоть что-то дошло, он кидается защищать брата. Помнит, что нападать на дракона нельзя, а потому… потому просто кидается к Рафу, молча умоляя своё внутреннее «Я» помочь, ведь только сила тигра способна противостоять этому разбушевавшемуся «зверю». К счастью, словно почувствовав желание Майки, пространство изменилось, и то расстояние, что казалось несколькими метрами, не считая прыжков по склону, резко сократилось до каких-то пары прыжков. «Прошу, помоги! Ты же любишь его… Ты же кинулся к нему, услышав крики. Умоляю, только в этот раз, только сейчас. Мы должны помочь!» И это срабатывает, тигр перевоплощается в оранжевый купол, защищая от обозлённого огня, а Микеланджело прижимает к себе покалеченного и вырубившегося брата. Бережно обнимает, быстро осматривая рану и стараясь не задеть ободранное плечо, но всё не так критично, как казалось на первый взгляд, череп не проломлен, да и плечо достаточно быстро заживёт, уж Майки-то знает, как шустро отходит темпераментный братец от ран. Особенно с лечением Донни. Резкий удар по куполу, дракон пытается проломить его, ударяясь собственной головой о твёрдую поверхность снова и снова. — Что же ты творишь?.. — шепчет Микеланджело в тихом ужасе, потому что дракон калечит себя же, на его морде появляется всё больше трещин, и он ревёт, так рьяно, так дико… старший брат в руках рыпается, бормоча что-то нечленораздельное, на его пластроне всё больше расползаются трещины. Ничем хорошим это не кончится. Оба «Я» Майки понимают это, а потому щит ослабевает. Треск. На куполе появляются трещины, и сердце сдавливает агонией. Однако Микеланджело не кричит и не плачет. Только смотрит на трещину остекленевшими глазами и прижимает брата ещё ближе к себе. — Они всегда делали нам больно, да? — понимает неожиданно младший с горькой улыбкой. На его пустоши давно нет никакого озера, и леса там тоже больше нет: его выжгли ещё в начале подросткового возраста, как только закончилось детство, как только Раф впервые замахнулся на него, всё рухнуло. Тот край вовсе не последняя грань, а начало, и таких начал было слишком много. Вот куда ушла вся вода, а после остатки внутреннего мира упорно сжигались братьями: их словами, их действиями. Ровно как согреть и приголубить, его могли оттолкнуть и нагрубить, и каждый раз это рушило его всё больше… В какой именно момент наступила точка невозврата? В какой момент он возненавидел себя? Возненавидел себя, чтобы не ненавидеть братьев. Даже сейчас он заставляет себя прогибаться, он смотрит сквозь слёзы на то, как Раф снова рушит его изнутри, и ничего не может с этим поделать. — Мне страшно… — понимает Майки, принимая очередной удар, его голос дрогнул, пожалуй, впервые. Он умел скрывать всё в себе, умел «быть проще», но сейчас понимает, что всё это на самом деле дурость, и она вовсе не так безобидна как шуточки над братьями. Нет, эти шуточки уже следствие его саморазрушения, такого же, как у Рафа. Возможно, именно здесь и сейчас гнев Рафаэля убьёт их обоих, и всё закончится раз и навсегда. Огромная трещина на самом верху купола, и Микеланджело чувствует, как дрожат его руки, делает глубокий вдох, качает головой. Нет. Он не должен опускать лапки и позволять Рафаэлю творить то, что вздумается. Сидеть и ждать, когда тот уничтожит его психику, а после добьёт уже физически? Так не этим ли он занимался всё время? Прикрывал панцирь Лео, пока психика сбоила всё сильней: он видел кошмары от очередного сотрясения мозга, не чувствовал вкус еды, потерял интерес к любимым комиксам, а мир вокруг серел прямо на глазах. Вот что с ним сделала семья. Семья, которую он любит до одури нездоровой любовью, и которую ненавидит настолько, что готов самолично задушить Рафаэля прямо здесь и сейчас, пока тот так беспомощен, а его шея так близко. Он готов отдать жизнь за любого из тех троих, что игнорируют его, бьют и унижают, готов умереть за тех, кто читал ему в детстве сказки, пускал в свою постель после кошмара и долго сидел над ним, пока температура не сошла, и в то же время мечтал когда-нибудь причинить такую же боль, сломать все их наработки и любимые вещи, выбросить в мусорку драгоценные свечи и коврик для медитации, разгромить лабораторию до самого основания и сжечь все комиксы Рафа прямо у того на глазах. В нём столько злости и нежности к этим троим, что даже пугает, но на лице лишь слабая улыбка и неожиданное, даже для самого себя, спокойствие. Потому что он смог понять себя, смог принять простую истину: он ненавидит братьев ровно настолько же насколько и любит, и они заслужили это. Заслужили все те эмоции, что Микеланджело мог и не мог выразить в одночасье. — Майки! — голос у Лео такой же встревоженный, как у рыжика, когда он кинулся защищать темперамента. Станет ли старший таким же куполом ради его спасения? Нет, скорее выбьет внутреннее «Я» Рафа своим, чтобы то больше не трогало братьев, и поздно вспомнит о том, что бить чужое внутреннее «Я» нельзя. Рафаэль снова почувствует боль и рыпнется в руках, привлекая внимание Майки. — Тебе не кажется, что пора встать? — тихо спрашивает Микеланджело у брата, всё так же обнимая и защищая его. Пока темперамент не оклемается, младший не сможет сойти с места. Когда же алый дракон едва не вгрызается в синего… у Майки снова щемит сердце, теперь уже за Леонардо, но помочь он уже не… хотя. Может. Микеланджело смотрит на купол с парой трещин, взвешивая своё решение ещё раз. Впрочем, хуже ему точно не будет. На этом моменте он даже не может подавить истерический смешок, когда выйдет — будет просто вдребезги, с другой стороны… а что изменится? Он и был покалеченный, очередная психологическая травма, она просто войдёт в список ровно таких же, оставленных братьями. Бесстрашно купол снова переходит в тигра, а после становится цепями, что связывают алого дракона так, чтобы мешать ему двигаться, как заблагорассудится. Теперь весь гнев этого огромного зверя направлен на рыжие кандалы: рычит и барахтается в земной пыли так же яростно, как бился о купол, но Майки знает, он выдержит. Пока выдержит. — Так и будешь прятаться за моей спиной? — голос у Микеланджело тёплый и добрый, ни капли обвинений, ни капли злости, только вопрос, заставляющий открыть глаза. Рафаэль сразу же дёргается, голова гудит и всё плывёт ещё несколько мгновений. — Майки, остановись! — просит Леонардо, что сейчас находится ближе к драконам, чем к братьям, в синих глазах ужас: и то верно, весь пластрон Майки покрыт трещинами, они уже перешли на руки и шею. Микеланджело почувствовал, как красивый и ужасающий узор очередным ярко-рыжим порезом проходится по нижней губе, раскраивая и её. — Я… я не могу… — растерянно бормочет Рафаэль, понимая, что не справится, что ему нужно вернуться. Придётся вернуться. А ведь он так и не поднял головы, чтобы оглядеть младшего брата, ему стыдно, что оплошал, не хочется, чтобы кто-то увидел слабость и испуг в его глазах… — Понятно, — выдохнул Майки, поднимаясь со своего места. Снова решать всё ему, снова усмирение Рафа на нём. Кто-нибудь сомневался? Кто-нибудь вообще задавался вопросом: «А кто на этот раз»? Конечно же, нет. Все они знали ответ, просто молчали, и сам Микеланджело в том числе. Если все внутренние «Я» похожи на своих «владельцев», если все они разделяют одни и те же эмоции с внешними… тогда Майки бояться нечего. Будь то дракон или сам дьявол воплоти — это его брат. Его старший брат. И он в гневе, как всегда. — Майки! Я прошу тебя! — Леонардо ухватывает Рыжика за руку, понимая, что тот планирует подойти совсем близко к месту, где барахтается алый дракон. Лео напуган. Лео показывает это всем своим видом, сжимая руку младшего брата, слишком спокойного и искалеченного духовно младшего брата. — Всё хорошо, я разберусь. Как всегда, — успокаивающе отвечает Майки, вынимая запястье из чужого захвата, сжимает ладонь Леонардо обеими руками, и отпускает со словами: «Я справлюсь». Леонардо всё ещё пытается тянуться к младшему, когда тот отходит, но останавливает себя. Он верит Майки. Сейчас верит. Хотя и не может понять почему, то ли всё дело в полных уверенности и спокойствия глазах, то ли в слабой улыбке, несмотря на все те трещины, что разрисовали, как минимум, половину тела… казалось, что Майки совсем не больно и не страшно, и даже если это ложь, Лео не может его удержать. — Должно быть, ты просто в ярости, — начинает Микеланджело, подойдя достаточно близко, чтобы можно было и не кричать, и дракон его услышал. Тот сразу же переводит на него свой гневный взор, утробно рыча, так в скором времени и кинется, раскусив напополам, но Майки это не пугает. — Какой-то чувак вошёл без спроса и разрешения, ещё и ранил! Отвратительный гость, да? Дракон зафырчал, соглашаясь со словами черепахи, однако цепь всё равно рванул. Микеланджело вздохнул, мысленно попросив тигра больше не пытаться сдержать этого особо буйного экспоната. В этот же момент старшие братья напряглись, больше дракона ничего не сдерживало, и он мог убить их младшего братца одним огненным плевком или что ещё может этот драконище, больше него размером? — Ещё и левые какие-то мешаются, не дают отплатить за нарушение границ, — перечисляет все их «прегрешения» Майки, потирая руку с доходящим почти до самой кисти «узором». Все эти трещины — простое устрашение, выглядят одновременно жутко и по-своему красиво, но, касаясь их, ты ничего не чувствуешь. Совсем ничего. Словно это простые рисунки. — Извини, что потревожили тебя. Дракон всё ещё рычит, подаваясь лапами вперёд и останавливая свою морду прямо у самого Микеланджело, но тот не сделал и шагу назад, спокойно заглядывая в глаза его «брата». Всё ещё злится. В это же время Раф и Лео задерживают дыхание, уже представляя, как этот драконище откроет свой зубастый рот и проглотит беспечного Майки с потрошками. Однако ничего подобного не происходит ни через минуту, ни через две, и они с удивлением наблюдают, как младший кладёт руку на раненую морду дракона, продолжая свой монолог. — Раф пришёл только поговорить… мне жаль, что он не сдержал себя и… могу ли я просить о разговоре? — дракон уже более сдержанно фыркнул, куда меньше злясь: ему нравилось, как аккуратно младший проводит по его морде, не касаясь трещин. Если для него — это всего лишь рисунки, для внутренних «Я» самые настоящие раны. — Раф… нуждается в тебе. Очень-очень нуждается, как и вся семья. Мы все хотим одного, правда? Наконец, дракон понимающе кивает: все они с самого начала хотели покоя и мира, все хотели счастливой жизни, в который нет вечных ссор и разборок, и если Леонардо, наконец, примирился с собой, если больше никто не станет провоцировать Рафаэля… у них есть шанс? Всего один маленький шанс на счастливое будущее… Микеланджело отступает от дракона, позволяя тому перевести свой взор на Рафа. Майки не знал, о чём те могли переговариваться, да и не интересно ему это, куда интересней до конца разобраться с собой. Точнее… первый шаг уже сделан, но Микеланджело хочет остаться один на один со своим внутренним «Я» и обсудить всё адекватно. Так, как положено. Ведь только тигру он может выговориться, и только внутреннее «Я» сможет ответить. Даже если эти ответы Майки совсем не понравятся.