Часть 3. То, к чему нельзя подготовиться

Осознание того, что любовь всей твоей жизни вовсе не милая особа женского пола, а в принципе изучение окружающего мира… немного подкашивает, и Донателло сидит на коленях, пытаясь принять эту правду. Эйприл красива: у неё милые черты лица, у неё всегда хорошо пахнут волосы и вся она такая… интересная? Да, пожалуй, именно это слово и подошло бы ей. Он смущается от её поцелуев и обнимашек, радуется, что обходит в этом Кейси, и ревнует, когда та оказывается наедине с другими, но всё это слишком похоже на его старую-добрую одержимость. Ведь ровно так же он злится, когда в его лабораторию врывается Майки, и буквально готов драться с братом, лишь бы тот ничего не трогал. Даже если Микеланджело ничего не портил. Донни чувствует себя растерянно, припоминая, как буквально ставил опыты над своей любимой. Да ему просто интересны её способности! Он одержим полукрэнговским существом! Он одержим Эйприл, потому что она не такая, как все! И ведь правда не такая… Волк садится напротив него, ничего не говорит, только понимающий взгляд. Как символично. Волки выбирают себе лишь одну спутницу жизни, а Донателло с самого детства влюблён в науку по самые уши, ровно с того момента, как впервые задался вопросом: «А как это работает?», с первой идеи, пришедшей в голову. Это можно назвать призванием — то, что с ним от пелёнок и до самой смерти. У людей подобное называется: «Женился на работе», в его случае… просто помешанный гений — вот кем он был и кем остаётся, вот почему его не понимают братья, почему не может прекратить названивать Эйприл, хотя и сам видит, что это перебор… Никто и никогда не останавливал его в изучении нового: Сплинтер поощрял эту жажду познаний, принося новые книжки и какие-то технические штучки, иногда даже химикаты, и для Донни это было целым праздником. Причём куда круче Дня Рождения и Рождества. Он должен был оставить Эйприл в покое. Да. Так будет правильней. Так он не ранит её, да и себя… А ещё он хочет немедленно вернуться и продолжить свои эксперименты по ретро мутагену, и сконструировать новое орудие для панцеробуса, и вернуть к жизни металлоголового, и разработать новую программу для че-фонов, чтобы можно было отслеживать не только самих братьев, но и с кем они. Так, а вот последнее может быть лишним. Волк лизнул его, явно пребывая в хорошем расположении духа. Верно, он хочет создавать, хочет «выть», хочет как можно больше и неважно кто и что думает на этот счёт! Донателло смеётся, дотягиваясь до волка и почёсывая того за ухом. Да, вряд ли ему позволят двадцать четыре на семь проводить в лаборатории, но… теперь он не станет тратить время понапрасну, отслеживая и преследуя «возлюбленную», теперь он понимает, что это всего лишь часть его любви к науке. И его параноидальный бред о невероятной любви с первого взгляда и судьбоносных встречах — гробят и руинят все планы. Но ничего! Он их ещё догонит! И перегонит.

***

Они сидели на том самом обрыве, Майки размахивал ногами, пока тигр зализывал раны. Молчали. — Не хочу возвращаться, — честно признался Микеланджело, смотря вниз, обрыв так и манил в него свалиться, но Рыжик только усмехался этому желанию. Знает же, что не умрёт, просто свалится в свои воспоминания, он даже отсюда слышит отголоски крика Рафа. О да, это тот самый день, когда он нечаянно заляпал журнал Рафаэля своими жирными от пиццы пальцами. Точнее… думал, что случайно. Оглядываясь на этот поступок сейчас… темперамент его всю неделю изводил тумаками, причём не только за шутки. Маленькая месть от маленького братишки. Должно быть, разлом начался где-то в начале недели, и закончился этим самым комиксом — как апогей его неаккуратности, ущербности и прочей фигни, что ему говорили так же часто, как встаёт на рассвете солнце… — Снова видеть эти лица… — вздохнул младший, припоминая встревоженного Лео и… Рафа. Да. Майки определённо не хотел с ним больше общаться, в ближайшие дни точно, пусть и знает, что криков больше не будет. Тигр тычется лбом ему в плечо, и Микеланджело усмехается. Да, они понимают, что их ждёт там: душевные раны вскроются, стоит переступить порог, он уже ощущает эту разъедающую боль в сердце. Ему… нужно будет время без них, время наедине с собой, чтобы не равняться, не думать о неудачах, вообще ни о чём не думать. Нужно было съехать к Мутанималам на недельку. Остыть и окрепнуть. — Они нас любят, — неожиданно констатирует факт тигр, и Майки смеётся так чисто и от души. — Я знаю. Я, чёрт возьми, знаю! — они его не отпустят, не дадут просто так уйти, будут преследовать, звать обратно, будут говорить, что они все понимают себя и осталось понять друг друга. И как им «мягко» намекнуть, что он просто не хочет их видеть? Не хочет слышать голоса, не хочет понимать. До тошноты не хочет. — Они хотят, — и это заставляет прикусить губу со слезами на глазах. Да. Они хотят: хотят быть рядом с ним, даже если он не хочет, хотят команду, где все четверо вместе, где они снова будут работать, как одно целое. Вот только в этом целом Майки снова почувствует себя простым младшим братом, которого защищают, оберегают и иногда ругают за шалости. А оно ему надо? — Почему не оставят меня в покое? Я так много прошу? — искренне недоумевает Микеланджело, дрожа то ли от резко вдарившего прохладного ветра, то ли от перенасытивших его голову и сердце чувств. — Много. Для них много, — напоминает тигр, так же смотря куда-то вниз, где всё чётче слышны отголоски тех времён, Микеланджело долго будет «штопать» эти овраги, и, вероятно, ему потребуется тот, кто вытянет из этой трясины, когда сил больше не останется. Только кому он будет нужен, когда улыбка сойдёт с лица? — Они тебе тоже нужны. Не прячься. Майки вздрагивает, когда слышит последнее, ведь это значит открыть все те чувства, что плещутся в нём, сказать честно и без утайки. Только вот… как? «Ребят, я вас обожаю. Люблю до одури. И ненавижу прям пиздец. Я, кстати, чай навёл. Выпьете яду?» Нет-нет, можно ещё лучше! «Ненавижу! Всех! До единого! И тебя Лео с глазами дохлой рыбы, и тебя Ди, собака сутулая, и тебя нытик-Раф» — а после эпично вскрыться собственным кусаригама. — Не утрируй, — скептично смотрит на него тигр, а Майки снова усмехается, да, преувеличивать он умеет, но действительно знать не знает, как отреагируют братья, что скажут и станут ли помогать? И нужна ли ему эта помощь? Леонардо снова почувствует себя виноватым и будет лезть с гиперопекой, Рафаэль разозлится, но ненадолго. Или надолго. Донни… будет всё равно, наверное, может, выпишет успокоительного чуток. От последнего Микеланджело снова смеётся. Да. Успокоительное ему явно не помешает, но всю банку ему сейчас точно лучше не давать. Хлебнёт лишнего. — Всё будет совсем иначе, — уверенный голос внутреннего «Я» вселяет надежду, хрупкую и ломкую, как соломинка. Однако Майки за неё хватается, с благодарностью смотря на тигра, пожалуй, он впервые говорит себе тихое и скромное: «Спасибо». Встаёт, отряхиваясь, и прижимается лбом ко лбу тигра. Он вернётся, даже если не хочет, вернётся, чтобы обработать раны Рафа, успокоить Лео и присмотреть за снова не спящим всю ночь напролёт Донателло. Так он думал… не зная, что за Ад его на самом деле ждёт.

***

Леонардо едва ли вышел из «сна», когда увидел, что рядом с учителем сидит обеспокоенная Мива. — У нас проблемы, — сразу же перешла к делу девушка, поджимая губы, Лео же только глянул на всё ещё пребывающих во «сне» братьев, а после снова на Карай. — Это не подождёт? — старший был обеспокоен тем, сколько ран осталось на душах Рафа и Майки. Особенно Майки. И они совершенно не знали, что там с Донни, но, если судить только по телу, всё не так уж и плохо: никаких ран, в отличие от Рафаэля, но на Микеланджело их тоже не было… — Нет. Крэнги снова хотят напасть, скоро они будут в Нью-Йорке, — всё это оказалось очень и очень не вовремя. В любом случае, Майки вряд ли сможет к ним присоединиться, а Раф едва начал говорить со своим внутренним «Я» — это займёт какое-то время. Выбора у Леонардо не оставалось. — Попросим о помощи Мутанималов, и Эйприл с Кейси тоже, — Лео и сам умудрился «оцарапать» душу, но явно не так сильно, как братья. У него была небольшая тревожность, что мешало адекватно мыслить, и нужно было собрать несколько особенно важных вещей. Кажется, что стоило Донателло услышать имя девушки с рыжими волосами, как он сразу же очнулся. «Вот это сила любви!» — про себя подумал Леонардо, удивлённо смотря на едва открывшего глаза брата. — Собирайся, у нас крэнги, и… позвони Эйприл, — Лео не верил, что отдавал такой приказ, можно сказать, сбылась мечта Донателло. — Скажи, что… — Лучше позвонить тебе, — неожиданно отвечает гений, он едва очнулся, но соображал быстро. Всё то, к чему он пришёл, нужно было применить на практике, к тому же… — Она может не взять трубку: слишком часто звонил не по делу. — Д-да… ты, наверное, прав… — растерянно проговорил Лео, не понимая, какая муха укусила умника, но принимая эти изменения, скорее всего, далеко не последние, и далеко не только у Донни. Помнил, как смотрел на него Майки в том пространстве, как говорил спокойным тоном, словно лидер тут он, а не Леонардо. Хотя Микеланджело умел удивлять, особенно, когда дело касалось чего-то необъяснимого и непонятного, как измерение «Х». Братьям пришлось быстро собраться, они были уверены, что Раф разберётся с ранами сам, и с Майки тоже. Изначально они считали, что Сплинтер останется с находящимися во «сне» братьями, однако, услышав, что Рафаэль уже перешёл к разговору, а, значит, больше ни ему, ни Микеланджело ничего не грозит, Йоши решил отправиться с дочкой: не хотел терять её вновь. Хоть она уже и взрослая, и глава клана Фут — это не изменит того факта, что Мива, как и Лео, как и Донни, его дорогие дети, к тому же, после пробуждения Сплинтер уже мог заглянуть на повреждения души, и его волновала та, как выразился Леонардо, «царапина» — она могла сыграть злую шутку со старшим из сыновей, пусть тот и утверждал, что всё в порядке. В скором времени в логове остались только Раф и Микеланджело. Последний, кстати говоря, очнулся раньше, и сразу же понял, почему так не хотел возвращаться: его просто прорвало, стоило только открыть глаза. От чувства страха и боли казалось, что он вот-вот задохнётся, слёзы хлынули градом, не спрашивая владельца небесно-голубых глаз: «А стоит ли это делать именно сейчас?», крик комом застрял в горле и вырвался только непонятным хрипом и скулением побитой шавки. Всё тело дрожало, как если бы его кинули в ледяную воду, а руки сами потянулись обнимать себя за плечи, словно бы это могло помочь, словно бы это хоть немного его успокоило. Но нет. Не помогало. Каким-то неведомым способом Микеланджело буквально выполз из додзё в этой истерике, найдя опору в стене за поворотом от места тренировки, прижал к себе колени, чтобы стать ещё меньше, чтобы скрыться от всего мира, который причинял столько агонии, и просто рыдать и рыдать, пока слёз больше не останется, пока не станет хоть чуточку лучше. Вот только лучше не становилось, на смену этой вакханалии с эмоциями пришла пустота и усталость, Микеланджело одновременно радовался и злился на себя за то, что не взял свои кусаригаме, они могли бы решить всё быстро. И в то же время, он не хотел делать что-то на эмоциях, где-то на подкорке понимал — это не его желание, это желание того, старого Майки, отрицающего все свои проблемы и закрывающего глаза каждый раз, когда ему снова достаётся подзатыльник вместо простого: «Хватит». И сейчас, на холодном бетонном полу ему остаётся только дрожать и смотреть куда-то в стену, выравнивая дыхание, потому что ни на что большее его не хватит. — Майки? — и как-то совсем не вовремя Рафаэль выходит из своего «сна», смотрит встревоженно, застывая у выхода из додзё, и в глазах его постепенно появляется осмысленность. То, на что он изначально не обратил внимания, то, что игнорировал до сего момента — Сплинтер говорил, что раны, нанесённые душе, куда серьёзней физических, и Микеланджело был усыпан этими ранами после защиты Рафа. Теперь Темперамент начинал паниковать, а младший не хотел, да и не смог бы, его успокоить: слишком устал, слишком много сделал, даже больше, чем позволяли силы и ментальное здоровье. Он ожидал, что этим всё и закончится, но даже так сложно подготовиться к чему-то… настолько серьёзному. Попытки Рафа успокоить младшего больше напоминали возню, то шепчет какую-то околесицу, пытаясь обнять, то, несмотря на раны, берёт на руки, пересаживая на диван, а это ой как не просто, когда твой брат изображает из себя клубок маленькой зелёной истерики, то ищет плед, чтобы накинуть на младшего братишку, словно бы тот замёрз, а не словил истерику, то притаскивает зачем-то зелёный чай, очевидно, не найдя ничего более успокаивающего. Даже пытался написать Донни, что можно дать из успокоительных, но ответа так и не дождался. В каком-то роде наблюдать за дёрганными попытками хоть что-то исправить или сделать, даже забавно, но всё это меркнет при первом воспоминании последних драк. Рафаэль готов был прибить младшего за те слова, сказанные Лео, и ведь мог бы… наверное. — Хочешь пиццу? Я быстро, туда и обратно! Или лучше пиццу-гёдзу? Мураками ещё должен быть открыт… — казалось, сейчас на грани окажется и сам Раф, потому что Майки совершенно на него не реагировал, словно у него был шок от удара или… чего похуже. В каком-то роде, Рафаэль был прав, у Микеланджело случился тот самый «отходняк». Или лучше назвать это качелями? Затихшее море перед новой волной, она будет меньше, но не факт, что ничего не порушит на своём пути. — Давай принесу твои комиксы? А хочешь, мои? Или Лео? Он будет не против, я уверен! Или включить твои мультфильмы? У нас ещё столько кассет… Помнишь, ты их нашёл лет в шестнадцать?.. Наконец, Майки обращает внимание на Темперамента, и Рафаэль радуется, считая, что это какая-то маленькая победа, что сейчас он включит эти глупые кассеты, закинутые ими когда-то давным-давно, а после Микеланджело станет совсем как раньше, весёлым, задорным младшим братишкой. Он даже готов потерпеть его приколы с разрисовыванием лица или неожиданными шариками с водой, краской, да с чем угодно! Однако его пыл быстро смиряет холодное и тихое «Уйди». — Нет… нет. Я не могу. Ты себя видел вообще? — Раф мог легко понять, что именно значили слова младшего: «Оставь меня, проваливай, свали», но как он мог? Как посмел бы? Его младший брат не в том состоянии, чтобы самостоятельно позаботиться о себе. Темперамент буквально полчаса назад нашёл его, сидящего у стены, дрожащего в явном припадке от истерики со стеклянными, как два хрусталика, глазами. И после такого оставлять Майки без присмотра? Сильнее только выдать ему заранее что-то колюще-режущее. Ну, чтобы не мучился. — На себя посмотри, — подметил Микеланджело, переводя свой взор на раненое плечо, Раф тоже взглянул на него. Он и забыл, что умудрился подраться во «сне», а учитель ведь предупреждал, что физически всё это проявится… и где в такое время носит Лео и Донни? Их, как никогда, не хватало. Рафаэль не мог оставить Майки, и следовало обработать раны, и нужно было подобрать слова, но он никакой не Сплинтер, чтобы всегда и всё знать! И Раф… тяжело дышит, сжимая в руках обивку дивана, что, кажется, вот-вот треснет от такого обращения, но оба брата не обращают на это внимание. Завернувшись, наконец, в плед самостоятельно, младший снова поглядывает на раны Темперамента, слабо толкает брата в бок и смотрит своими пронзительными голубыми глазами. — Иди. Я буду здесь, — слова звучат, как обещание, и Рафаэль только неуверенно кивает, отправляясь на поиски аптечки, возвращается вместе с ней и садится подле Микеланджело, начиная самостоятельно обрабатывать плечо. Было ужасно неудобно и, возможно, ему лучше сделать это с зеркалом… однако оставлять Майки надолго всё равно не хотелось. Особенно когда тот долгих минут пять сверлил аптечку, а после достал из неё какой-то белый бутылёк с таблетками, невидящим взглядом рассматривая уже его. Если верить надписи — снотворное, вот только Микеланджело сейчас явно нужно не оно, поэтому Рафаэль аккуратно изымает лекарство, возвращая его на место и закрывая аптечку на всякий пожарный. — Хочешь, на плечо подую? — неожиданно предлагает младший, когда Раф откладывает аптечку, ну, на самый-самый пожарный случай. И Рафаэль даже замирает. Так похоже на его младшего братика: помочь не помогу, но давай хотя бы подую. Звучит забавно, и Раф даже улыбается, припоминая, как в детстве содрал коленку, и младший действительно дул, потому что обрабатывать свою рану Темперамент ему не позволил. Не доверял. — Я не против, если… не только подуешь, — неловко ответил Рафаэль, готовый отдать младшему своё плечо «на растерзание», лишь бы тот отвлёкся от своих дурных мыслей, но Микеланджело машет головой в отрицании, стоит протянуть перекись. — Руки дрожат, — напоминает о своём «недуге» Майки, не поднимает глаз, не сталкивается ими с ядерной зеленью. Такой же ядерной, как его бескрайние небеса или отблески воды в солнечный летний день… — У меня тоже, — утешающе хмыкает Рафаэль, всё-таки выдавая этим дрожащим рукам бутылочку с жидкостью, и Микеланджело сдаётся, сосредотачивая какие-никакие капли сил, чтобы успокоить хотя бы руки и хотя бы на несколько минут. На эти длительные несколько минут, за которые он должен успеть обработать раны Рафа. Как ни странно, у него получается. Не с первой попытки, и приходится снова выровнять дыхание, однако уже через несколько минут он старательно брызгает на подранную землёй руку. Хорошо хоть земля не пришла из этого подсознания… если это место было именно им. Придерживает внизу ватой, чтобы лишняя жидкость не стекала дальше по руке, и в то же время снижает боль своими прохладными касаниями, надавливая так, чтобы Рафаэль мог сосредоточиться не только на том, как адски щиплет рану, а после дует на уже обработанное плечо, усмиряя неприятные ощущения окончательно. Остаётся только забинтовать, и то же самое проделать с головой. — Спасибо… — проговаривает Раф, забирая остатки бинтов и засовывая их в аптечку. Лео и Донателло до сих пор нет. И Сплинтера тоже. Нет никого, кроме них, и от этого не столько боязно за семью, сколько неловко. Сейчас, когда один только Рафаэль отвечает за жизнь и благополучие младшего брата, ему не по себе, да и Майки не то, чтобы чувствовал себя, как в своей тарелке. — Хочу на улицу, — неожиданно выдаёт Микеланджело, и это не вопрос, это факт, потому что если Майки что-то хочет, он потянется к этому, даже если попытаешься остановить. Чем Раф и занимается, преграждая тому путь. — Там опасно. И мы не знаем, где… — только начинает объяснять Рафаэль, как сталкивается с абсолютным безразличием в голубых глазах. Раф — преграда. Просто преграда, а Микеланджело не из тех, кого остановит какой-то там забор. — Мне нужен воздух, Раф. И там не опасно. Шредера больше нет, — их самый страшный противник повергнут, их жизнь теперь в тишине и покое… не считая, конечно же, крэнгов с их редкими, но меткими, визитами. В любом случае, Рыжик не собирается трястись от непонятно чего, сидя здесь, когда может провести то же самое время на крыше здания, вдыхая более-менее свежий воздух, а не канализационную вонь. — Майки, — грозное предупреждение, на которое Микеланджело плевать от слова «совсем». — Рафаэль, — зовёт младший на тон выше, чем сам Раф, и смотрит прямо в душу, читает его эмоции. Читает, чтобы сделать ход. — С тобой или без тебя, но я выйду. И ты это знаешь. Знает, конечно же знает, если Майки хочет, он непременно своего добьётся, да, через тернии, через то снотворное, заботливо подмешанное ему в стакан, через очередную драку, к которой оба не готовы или истерику в исполнении Майки, к которой не готов будет только Раф. Младший сделает всё возможное, и Рафаэль всё равно сдастся. Разве у него есть выбор?.. — Хорошо… ладно. Но ты от меня не отходишь! Ни на шаг! Обещай! — требует Рафаэль, и Майки с готовностью кивает. Так они оказываются на крыше высотки, Микеланджело всё в том же пледе, выглядит мило и смешно, а Рафаэль разглядывает спокойный город. Где же носит их семью? Но, если что, у него че-фон, а Майки действительно не отходит. Всё будет хорошо. Будет же?..