Часть 4. Обратно в детство

— Знаешь, сейчас два ночи, и все закрыты, — как бы невзначай кидает младший, Рафаэль вопросительно смотрит на него, опуская голову с огней города на улочку. Действительно. Закрыты. Кафешки и магазины стоят во тьме, смотря друг на друга пустыми окнами, даже вывески толком не горят. Какой-то чрезмерно тихий, можно сказать, затхлый райончик, хотя днём, должно быть, выглядит не так уж и плохо. — И людей нет. — На что ты намекаешь? — с подозрением щурится Рафаэль, смотря на младшего брата, Майки только невинно смотрит в ответ своим шкодливым взглядом, и Раф понимает, что попал. Причём по крупному. Сейчас этот маленький прохвост что-то вытворит, и ему это что-то точно не понравится. — Давай залезем в кофейню? — Что? — предложение кажется просто из ряда вон, они не воришки какие, а черепахи. Огромные черепахи, изучающие боевые искусства и живущие в канализации… Ладно, это идея звучит уже не так страшно. Но всё равно. — Нет. Мы не станем грабить кафе. — Почему сразу грабить? Просто нальём себе что-нибудь и уйдём, — пожимает плечами Микеланджело, не видя в этом ничего плохого. — А в том есть пончики, может, даже остались. — Их выбрасывают каждое утро, — закатил глаза Рафаэль, словно бы говоря, что достаточно подождать ещё пары часов, и они смогут достать эти пончики из мусорного бака, причём не только их, и не придётся лазить по чужой территории. — Вот именно! Какая разница, Раф? Это же мусор, просто мусор, он никому не нужен, никому, кроме нас, — если бы не принципы, которым учил их с самого детства отец… возможно, Рафаэль бы поддался на эти провокационные речи и пошёл не оглядываясь, однако его не так легко провести. — Да брось, ты что, испугался? Сильный и умелый Рафи не справится с замком? Они даже сирену не проплатили. Вон! Красный фонарик не горит. — Ты, блять, ястреб или что?! — удивился Рафаэль, только сейчас обратив внимание. Действительно не горел. Может, перегорело что? Или свет отключили? Или… — Это сеть кафе, всё обновляют каждый месяц, но это пару раз грабили, вот и забили. Территория Драконов, — иногда Темперамент не мог перестать поражаться: его младший брат то дурачился, то вёл себя, как всезнающий маленький гений. Откуда знает, какой охват у территории уличной шпаны? Откуда в курсе, сколько раз они грабили именно это кафе? И как он вообще?.. просто не укладывалось в голове. — А на шестьдесят пятой есть супермаркет, тоже без сигналки. Можем и туда сходить, слышал, там сходки на складе, можно и закупиться, и поглазеть на мордобой. Что скажешь? — Рафаэль только удивлённо открывал и закрывал рот. Его брат либо слетел с катушек, либо скрывал свою гениальность от всей семьи восемнадцать долбанных лет! И что из этого хуже — Темперамент даже не знает. — Или остановимся на этом кафе и пончиках. — Да. Определённо да, — кивнул Раф, не желая ввязываться во что-то ещё, а Микеланджело определённо знал, куда идти, чтобы «повеселиться». И старшему страшно спросить, откуда и зачем, потому что тогда может раскрыться слишком много секретов, к которым он совершенно не готов. — Да расслабься, это всё Гекк — общается с кем-то из Драконов, и тусуется с другими мутантами. А ещё он трепло, и мне это нравится, — хихикает Майки, хотя Рафаэль прекрасно знает, что от этого самого геккона не очень-то много и вытянешь: говорил белиберду ненужную. Слишком много слов, слишком мало нужного. Оказывается, Микеланджело не просто так с ним подолгу гуляет. И вот, они — великие ниндзя клана Хамато, лезут в несчастное, ограбленное не раз и не два, кафе посреди ночи, взламывают замок и проскакивают внутрь ради… пончиков. Мать его, пончиков. Раф никак не может в это поверить, а потому стоит за железной ширмой, поражаясь тому, как быстро Микеланджело находит в кромешной темноте включатель электричества, как запускает зачем-то кофемашину и, нацепив на себя кепку обслуживающего персонала, облокачивается о стойку. — Чего желаете? — игривый тон так странно сочетается с глупой кепкой, которая Майки совершенно не идёт, и добивает образ тот самый домашний плед на плечах брата. И не скажешь, что этот парень всего с час назад выглядел, как зомби или восставший из мёртвых: дрожал и смотрел стеклянными глазами в стену, пока Рафаэль приводил его в чувства. Возможно, тому и правда нужно было просто побыть на свежем воздухе и чуток развлечься в каком-то глупом кафе где-то в середине почему-то резко брошенной улицы. И вот Рафаэль сидит за стойкой, только закатывая глаза на очередную выходку братца, что ж, ему лучше, а это главное. Кофемашина прекрасно справляется со своей работой, младший выкрутасничает, добавляет какой-то сироп, а после ставит это варево под носом Рафаэля, нагло заливая всё это дело сливками. Выпендрёжник. И это наглое создание облизывает свои пальцы после сливок, а глазами уже ищет свои пончики, и ведь находит. Раф усмехается, отпивая от нечто приготовленного братом, и удивляется миндальному послевкусию, хмурясь. Не самая лучшая ассоциация. — Амаретто. Но я бы на твоём месте тоже напрягся, — улыбка у Микеланджело какая-то… не такая. Неожиданно из искренней переходит в… насмешливую? Горькую? Что происходило в голове младшего? Что за черти совокуплялись? — Иногда ты меня пугаешь… — честно признался Рафаэль, не решаясь отпивать ещё, хотя был уверен, если бы брат хотел его травануть, сделал бы это куда эпичней, чем в какой-то там захудалой кафешке. Скорее на виду у остальных, причём продекламировав это, как величайшую из подстав. А ещё подмешал бы что-то Донни и Лео, чтобы гению пришлось выбирать, кого спасать первым, себя или других. — Иногда? — «удивляется» Майки, откусывая от одного из пончиков и делая максимально невинный вид, в такой момент он даже походит на ребёнка. Только Раф сбрасывает эту ложь с глаз, Микеланджело далеко не ребёнок и его невинность такая же напускная, как и веселье до этого. — Последнее время, — уточняет Рафаэль, пока брат уминает свой пончик, останавливаясь где-то на середине с почему-то расстроенным видом. — Что-то не так? Майки вздыхает, но пончик свой дожёвывает. Теперь уже в тишине. А Раф всё-таки допивает приготовленный кофе, они вымыли кружку, расставили всё по местам, стащили пару стаканчиков с капучино, приготовленным в кофемашине и закрыли дверной замок, словно их тут и не было, а после сидели опять на крыше. И снова молча. Майки задумчиво смотрел на город, пока неожиданно не выдал: «Безвкусно». Рафаэль обернулся к нему, не зная, показалось ему или брат действительно что-то сказал. Голубые глаза выглядели опечаленными и усталыми, а после младший просто бросил так и недопитый кофе, удивительно попадая ровно в мусорный бак, который от такого обращения даже захлопнулся с оглушительным стуком. — Вкуса нет. Ни у кофе, ни у пончика, даже у пиццы, Раф… — Темперамент встревоженно оглядел младшего, тот не выглядел больным, только отчего-то отчаявшимся до глубины души. — Коронавирус? — попытался пошутить Рафаэль, памятуя не так давно прошедшую волну вируса, их не коснулось — мутанты, как-никак. Послышался чей-то визг, в подворотне рядом с ними какая-то гопота пристала к девушке. Раф нахмурился не зная, смеет ли оставлять брата, когда он в таком состоянии, с иной стороны… там невинная девушка, и фиг его знает, что тем парням от неё надо. — Иди, — коротко кивает младший, останавливая свою волну истерики. Говорит холодно и отстранённо, потому что сдерживается, а Раф слишком волнуется о жизни и чести незнакомки, чтобы вглядываться в голубые глаза. — Никуда не уходи. Я сейчас, — Темперамент был сильным бойцом. Сильным и быстрым. Конечно, не быстрей Микеланджело, но всё же, за каких-то пару минут он раскидал шпану легко и просто. Даже не засветился перед леди, а та и рада, схватила сумочку, огляделась и бежать. Пусть и любознательна, но инстинкт самосохранения работает исправно — это хорошо, может, поживёт подольше. А когда Раф поднимается, готовый похвастаться своей скоростью и навыками ниндзя… замирает. Майки стоит на самом кончике крыши и смотрит вниз, словно вот-вот прыгнет. Рафаэль в ужасе. В панике. Не может контролировать дыхание. И Микеланджело его слышит, легко оборачивается с такой же горькой улыбкой, как в том треклятом кафе, и просто позволяет своему телу упасть. Упасть в пропасть с десятка этажей, чтобы больше не встать. И Рафаэль не знает, каким чудом ловит этого придурка, в его глазах только улетающий непонятно куда плед и эти ядерные глаза, смотрящие прямо в душу. Микеланджело не хотел спасения, и смотрит на брата, как на преграду, только в этот раз Раф не отступит. Ни за что и никогда. Одним рывком поднимает младшего обратно на крышу, пытается обнять это наглое чудо, нужно признать, действительно ждал возвращения Рафа. Как и обещал. Вот только это совершенно не помогает, одна мысль о том, что всего один шаг, одним миллиметр и, возможно, Микеланджело больше нет. Просто не существует. — Не трогай меня! — и вот эта истеричка ещё закатывает скандал, не позволяя прижать к себе и понять, что всё обошлось, что он справился, сбивает с толку, вызывает дикий испуг, а после не менее страшный гнев. — Ты с ума сошёл?! — недоумевает Рафаэль, полный ярости и отчаянья. Да что он снова сделал не так? Что нужно этому маленькому чудовищу? Почему он то рыдает, то не реагирует вовсе, то пытается сброситься с крыши прямо перед ним? Что за выкидоны? — Да! Да, блять, да! И что теперь?! — и вот они снова орут друг на друга, как до «сна», как до узнавания самих себя, и во всём этом столько неправильного… Раф замахивается на младшего, готовый выдать оплеуху, а лучше треснуть прямо по морде. Однако не может. Видит полные отчаянья и боли голубые глаза и не может. — Ну же! Бей! Ты же всегда так со мной! Только так решаешь проблемы! — и в этом надрыве, в этой до детского искренней обиде Раф видит его — маленького Майки, на которого впервые подняли руку, маленького Майки, который не смог сказать, что Раф — идиот, что плохой старший брат, что ему это всё не нравится, а Раф продолжал поднимать руку, продолжал орать и бить, пока младший не поднимал лапки вверх, сдаваясь, пока не плакал навзрыд, прося прощения, хотя не должен был. И от понимания, эти самые руки, что могли одновременно защищать и бить, дрожали. Он не должен был… он просто… не знал, как поступить? — Ты никогда не сдерживал себя! Никогда! Почему я должен решать твои проблемы?! Почему всегда я?! Перед глазами пронеслось, как бесстрашно Микеланджело пошёл и утихомирил его, Рафаэля, внутреннее «Я», как до этого, в момент недоубийства учителя Шредером Майки обнял его, успокаивая, лишь бы старший не разодрал свои руки в хлам. Таких мелких случаев было, на самом деле, много, так много, что Раф задаётся вопросом: «А не происходило ли это всегда?». И не находит ответа. — Прости… — выдавливает из себя Раф, не зная, что ещё он может сказать, что должен сказать? Чего от него хочет Майки? Чего добивается этой истерикой? Чтобы пообещал не бить? Чтобы встал на колени и молил о прощении? — Нет! Не прощу! Ни тебя, ни Лео, ни Ди! — слёзы текут по щекам младшего, и эта ярость быстро сменяется снова усталостью, он слишком истощён, чтобы рвать свою душу и связки дальше, и Раф успешно ловит Майки, лишь бы удержать на ногах. — Ненавижу… я вас ненавижу… Слова больно режут по сердцу, пусть Рафаэль и знает, что это не так. Или не совсем так… Микеланджело не стал бы рисковать собой ради тех, кого ненавидит, не стал бы защищать его, обнимать и тепло пробуждать ото сна, а ведь мог бы и врезать пару раз по щекам, чтоб очнулся быстрее. Микеланджело его любил. Очень сильно. Но в голосе его не было лжи, а, значит, и ненависть тоже цвела и пахла где-то в душе Рыжика, причём не слабая. Вздохнув сквозь сжимающееся сердце, Раф аккуратно прижал младшего к себе. Майки не хотел этого, но кто его спрашивает? И вообще. Рафаэль отнесёт брата домой и уложит спать, а завтра они поговорят без этой излишней эмоциональности. Ведь ему же станет лучше?.. Завтра, послезавтра, через неделю? Да, он ранен душевно, но… если они окружат его спокойствием и домашним уютом всё же изменится? — Ненавижуненавижуненавижу… за что? Раф, за что?.. — слова настолько горькие, что Рафаэль чувствует их привкус на своём языке, он уже не уверен, что понимает, о чём идёт речь. Ничего он не понимает… и кусает собственные губы без возможности хоть как-то разделить бремя младшего. Они так долго не замечали этой боли, так долго игнорировали предпосылки, а сейчас Рафаэль остался со сломанным Микеланджело один на один и… явно проваливался как психолог или кто там нужен его братишке? — Прости… прости меня… я не знал, я не… — не думал, никогда даже не думал, не замечал и не хотел замечать, только снова и снова кидался словами, кидался с подзатыльниками, а после закрывал глаза на синяки и шишки младшего, на измученную порой улыбку, на тускнеющие голубые глаза… Он ведёт Микеланджело домой за руку, крепко держит, чтобы не убежал и снова не сделал лишнего, однако, судя по всему, на ближайший час силы Майки исчерпаны, даже ноги едва волочит. Приходится сделать остановку на очередной, уже не такой высокой, крыше. Неожиданно взор Рафа цепляется за какие-то покрывала. Давно закрытый супермаркет, не об этом ли говорил младший братишка? Внизу продуктовый, вверху одежда, диваны и вот. То, что им нужно. Плед. — Сиди здесь, — просит шёпотом Рафаэль, усаживая младшего подальше от края, тот не особо-то и против, облокачивается панцирем о вход на крышу, который есть у любого здания. Раф нежно касается его щеки напоследок, неловко, как делал, пожалуй, только в детстве. Он чувствует, что младшему это надо, поэтому отходит за пледом, и делает целую находку: оранжевый в клеточку, простенько и с любимыми оттенками Майки. Оставляет деньги в кассе и тихо уходит, так никем незамеченный и неуслышанный.

***

Микеланджело дёргается, когда на него накидывают новый плед, смотрит с искренним непониманием и растерянностью, а после поднимает глаза на слабо улыбающегося брата. — Мне показался однотонный слишком скучным, — вновь эта неловкость между ними. А могло быть иначе? Явно не после того «ненавижу», и не после скомканных недоизвинений, которые не смогут окупить даже пяти процентов всех тех психологических травм, нанесённых Рафом собственноручно. Возможно, где-то в голове у младшего братишки для него запрятан целый список «провинностей» и «косяков», возможно, он бережно хранил в себе всю ту ненависть и злость, накопленную годами. Или всё намного проще, и Майки просто не осознавал, что чувствует, и можно ли ему это чувствовать… — И ты взял в клетку, — усмехнулся в ответ Микеланджело, словно бы говоря: «Ну ты серьёзно?», а сам трётся щекой о плед, смиряя этот саркастичный настрой на милость. — Не нравится? — спрашивает Рафаэль, уже зная ответ, но решает убедиться, усаживаясь рядом. — Нравится, — тихо отвечает Микеланджело, кутаясь в новую вещь, запах не такой домашний, как у прошлого, зато в нём нет ни дыр, ни старых пятен. И да, он не одноцветный, и этот цвет не серобуркозявчатый. Откуда Сплинтер только брал такие?.. — Тогда хорошо, — выдыхает Раф, прижимаясь плечом к младшему. Они ещё недолго сидят вот так, рука к руке. Смотрят куда-то вдаль, а после неспешно отправляются домой. Их всё ещё никто не искал: ни Лео, ни Донателло. Начинало вызывать беспокойство, но оба брата понимали: сейчас не помощники. К тому же, Рафаэль должен был присмотреть за братом, а то, что ему нужен присмотр, понимал даже сам Микеланджело. Они вернулись в третьем часу ночи, время близилось к четырём. Решили приготовить что-нибудь к приходу старших, а по итогу нашли две бутылки красного вина для жаркое. Так думал Майки. Но до жаркое эти бутылки не дожили, Раф предложил испить в надежде, что хоть алкоголь поможет — это расслабляет и, возможно, Микеланджело не придётся пить успокоительное. Хотя… что хуже он не знал, да и не задавался вопросами, Донателло всё равно нет и непонятно, когда будет, а из подручных средств только это и гугл. На последнее темперамент не очень-то и рассчитывал, а потому разлил вино по стаканам. Бокалов не было, а Майки знал, какими кружками они никогда не пользовались и, скорее всего, не воспользуются в будущем. В то, что их не спалят, верилось слабо, но… При первом же глотке Рафаэль морщится. Кислое. Перевёл взгляд на этикетку: полусладкое, но ощущение, что сухое. Удивило то, что младшего данный вкус ни капельки ни смутил, а ведь тот ещё сладкоежка… — Закуски! — вспоминает Микеланджело, пока Раф делает ещё один глоток. Надеется, что станет чуть проще, если выпить ещё немного, вообще в их семье не обсуждались темы алкоголя или сигарет, точнее, на этом не акцентировалось внимания, а потому и интереса такие темы не вызывали. Кейси рассказывал, как пару раз пробовал, но после его рассказов Рафаэль напиток окрестил той ещё гадостью. Зато понял, что лучше не перебарщивать. Вообще по-хорошему, не пить, однако у них особый случай: оба нервные, оба, как на иголках — Раф из-за Майки, Майки… очевидно, досталось по вине брата. И досталось не слабо. В этот раз простыми извинениями и какой-то сладкой гадостью не вывернешься, возможно, и в прошлые разы не прощалось и не поощрялось такое. Но что об этом говорить сейчас? На столе оказываются фрукты, сыр и какие-то глазированные сырки, на всякий случай, зная младшего, Рафаэль проверил срок годности, но всё, на удивление, было в норме. — Где ты их прятал? — не понимал Раф, ведь ни разу не видел подобных на столе, да и младшего на их поедании не ловил, словно по волшебству они оказались в их холодильнике. — Я не прятал, это вы ничего дальше носа не видите, — фыркает Микеланджело, гордо задирая носик, а после хихикает. Видимо, пить на голодный желудок такая себе идея. — Ты и двух глотков не сделал, а уже поехал… — посмеивается Раф, открывая один из сырков. — Сыр лучше, — даёт «подсказку» младший, однако Рафаэль сузил глаза, ища подлянку, иногда этот проказник мог сказать и сделать что угодно, лишь бы всё досталось ему. На это Майки только скептически смотрит в ответ. — Я серьёзно. Это кисломолочка, Раф. В непонимании Темперамент слегка склоняет голову в бок, словно бы говоря: «И… что? Что это должно было мне сказать?». Майки только машет на него рукой, прыская. — Если развезёт, не вини меня, — «намекнул» Микеланджело, и перевёл своё внимание на виноград, в принципе, до Рафа дошло, что имел в виду брат, но не остановило. Тем более, упаковка сырка уже вскрыта, а вскоре была вскрыта ещё одна, а потом ещё… Майки особого интереса к сыркам не проявлял, взял всего один, и тот ел долго с каким-то молчаливым разочарованием в глазах. От очередного воспоминания с крышей у Рафаэля пробежал холодок по спине. Хотелось верить, что у Микеланджело есть ещё заначка, и вообще попался нелюбимый вкус. И да, даже с сырками такое бывало, только вот… верилось с трудом. Особенно после тех откровений с отсутствием вкуса… — Как думаешь, где Лео и Дон? — из всех не самых удачных тем эта была более-менее адекватной, однако её Майки не очень-то хотел поддерживать. Он, конечно, любил свою семью, но Сплинтер пошёл с двумя другими сыновьями, либо что-то серьёзное, либо переживал о состоянии Лео или Донни. Леонардо тоже немного досталось от внутреннего «Я» Рафа, а вот Донателло… они не видели его, но, кажется, их всегда заботливый Лидер решил по каким-то причинам не рассказывать о том, насколько «потрескался» Майки, и теперь с ним вынужден сидеть Раф. Не то, чтобы Микеланджело против… хотя учитель с его успокаивающим голосом был бы кстати, и младший уверен, что Рафаэль думает так же. В любом случае, братья с отцом справятся, Майки не чувствует за них тревогу, его интуиция, как никогда, молчалива. Может, от того, что он сильно устал? Или психологическая травма и её задела? — Там же, где Сплинтер, Кейси, Эйприл и Мутанималы, — без интереса отозвался Микеланджело. Немой вопрос в глазах Темперамента заставил достать свой телефон и показать сообщения от Кожеголового. — Мондо Гекко написал то же самое. — А вы всегда на связи… — удивляется Рафаэль, думая о том, что младший братишка неплохо так «пустил корни» в самое сердце Мутанималов, такими темпами может и вовсе к ним перебежать. А что? Уже два друга в Мутанималах есть, к ним туда ещё Шинигами, и будет три против троих. — Я бы у них пожил… — честно признаётся Майки, он действительно хотел побыть один, пожить в отдалении от близких, на самом деле, и без друзей тоже, но… это был бы уже перебор, наверное. Или нет. У Эйприл очень милый домик где-то в лесу, было бы неплохо побыть там совсем одному… только он, природа и тишина. На него не очень-то похоже, но что поделать, когда от всего устал? — Или где-нибудь ещё. — Хочешь съехать? — настороженно спросил Раф, буравя брата взглядом. Он не позволит младшему сбежать непонятно куда, ещё и без надзора, и так ведёт себя странно. Что если… если причинит себе вред? Или сделает необдуманную глупость? — Хочу побыть один, — честно отвечает Майки, проводя пальцем по краю стакана. Ему словно не хватало воздуха, словно не давали взлететь, подрезая крылья. — Мы можем… съездить на природу. На недельку, знаешь, Эйприл вряд ли будет против, — Микеланджело улыбается, когда слышит это предложение. Чувствует, что, возможно, впервые за долгое время Раф понимает, в какую сторону идут его мысли. — Я тоже об этом подумал, — пробормотал младший, и вздрогнул, когда Рафаэль погладил его по голове, слабо дёргая за концы банданы, чтобы привлечь к себе внимание. — Тогда поехали, соврём Лео, что это такая тренировка и уедем без них, только ты, я и лес, как тебе такое? — Майки хихикает. Оба знают, что их вдвоём никто не отпустит, что другие братья увяжутся за ними, и если не Донателло, то Лео точно. Ещё и Сплинтер может, услышав о природе и старом домике… он, наверное, уже и позабыл как там, вне города, а с хотелками Майки эти поездочки со всей семьёй ну никак не вязались. — Да, было бы кольно, там был природный родник, может, найдём, во что впадает, а ещё ночью летают светлячки, и можно вылезти утром на крышу, поглазеть на зарю. Лео в городе не разрешает… — Микеланджело любил закатное солнце или встречать его первые лучи, но Леонардо всегда загонял их домой пораньше, стоило только небу чуть-чуть стать светлей, а выходили, когда солнце уже давно зашло. Это было печально. — А давай рванём и ничего не скажем? — идея ещё бредовей, чем первая, ведь Леонардо из Эйприл душу вытрясет, если узнает. Да и из них тоже… а про учителя и говорить не стоит, хотя… Микеланджело качает головой, задумчиво поглядывая на вторую, ещё не открытую, бутылку. Думать становилось всё сложней от уже выпитого, но останавливаться он, конечно же, не станет. — Я подумаю, а ты открывай, — спокойно проговаривает Майки, подталкивая ту самую бутылку к брату поближе, и Раф даже не спорит, вскрывая её. Пусть им хватило и одной. точнее самому Рафаэлю, Микеланджело всё ещё выглядел адекватно, можно сказать даже, умиротворённо. — Слушай, а то… что было на крыше… — наконец, дошли до темы, которую и сам бы Раф хотел замять, но… слова не выходили из головы, а точнее одно и вполне конкретное «ненавижу». — Это на эмоциях или?.. — Или, — коротко и чётко отвечает Микеланджело, заставляя брата вздрогнуть, застряв на вине в стакане на добрых несколько минут. — Так ты… ненавидишь меня? — сердце снова защемило от боли, Рафаэль мог сколько угодно убеждать себя, что помимо этой ненависти есть что-то ещё, но… что если нет? Что если он просто чувствует какой-то долг перед ними или перед Сплинтером? Что если всё это на самом деле вовсе не из-за любви к ним?.. — Ровно как и люблю, я боялся этого чувства, боялся чувствовать отвращение, гнев и ненависть. Я думал, что в любви нет места ничему из этого, и если я позволю… если я буду чувствовать это, то, значит, не буду любить. Или буду, но… как-то не так. Неправильно? — Рафаэль нахмурился, услышав такое знакомое в конце монолога «неправильно». А что, чёрт возьми, было правильно? Майки не пытался разрушить всё в порыве гнева, не мутузил собственных братьев, но… что было внутри их лучика? Что творилось за этой занавеской весельчака и неисправимого оптимиста? — Когда ты шутил над нами… было легче? — с надеждой спросил Раф, ведь это бы значило, что всё не так уж и плохо, и Майки нашёл какую-никакую отдушину, однако Микеланджело мотает головой в отрицании. — Нет. Совсем нет. Потому что делал не для этого, — в непонимании Рафаэль снова склонил голову. Да что творилось в этих загадочных мозгах? И если вскрыть черепушку младшего, они хоть что-нибудь узнают? — А для чего? — негодование Темперамента заставляет Микеланджело отвести взгляд в сторону и прикусить язык. Точнее сжать, как обычно, челюсть да получше. После алкоголя может не прикусить, а прокусить что-нибудь не то. — Майки? — Как поболтал со своим внутренним «Я»? У вас было не лучшее начало… — перевёл тему весельчак, выбивая Рафа из колеи, словно не хотел отвечать. Но с чего бы? — Микеланджело. Ты не ответил, — на долгие несколько минут в помещении воцарилась тишина, Майки не смотрел на Темперамента, снова обводя край стакана пальцем, а глаза смотрели куда-то сквозь стену. Ему не хотелось говорить о чём-то плохом, тем более, о таком… личном? Травмирующем? — Для чего, Майки? — Хотел тебя отвлечь… — шепчет неожиданно младший, перехватывая стакан в руку, и Рафаэль едва успевает ухватить за неё, всего секунды вполне хватило, чтобы посуда треснула от напора. А что после? Осколки впились бы в руку Микеланджело? И это было намеренно? — Отвлечь? О чём ты?.. — счастливое незнание сменяется ужасом, когда до Рафа начинает доходить: отвлечь от споров с другими, перевести всё внимание на себя, стать переносной грушей для битья, чтобы старший меньше срывался на других братьях, чтобы доставалось только ему. Воздуха почему-то катастрофически мало, а мозг отказывается адекватно фильтровать полученную информацию и складывать картину в кучу. Всё это время его младший брат защищал других, скорее всего, неосознанно, инстинктивно, а, попав в подсознание и поговорив с собой, понял. Всё понял. А потому к его новой травме подсыпаются приправами старые. Вот почему у Микеланджело получилось успокоить внутреннее «Я» Рафа, ведь он почти с самого детства только и занимался сбросом напряжения со старшего братика, который даже самого себя проконтролировать не мог. Не мог или не хотел? Убегал от этой проблемы, тоже сначала неосознанно, однако спокойнее от этого факта Рафаэлю не становится. — Не говори им, — выводит из раздумий Рафа прохладный голос младшего, и он сталкивается с безжизненными голубыми глазами и глупой, действительно глупой в такой ситуации, просьбой. Хотя… она имела свой смысл, Леонардо никогда себя не простит, если узнает, а Донни… неизвестно. — Боже… даже сейчас… — даже сейчас Микеланджело о себе не думал, не думал о том, как ему хреново. Так хреново, что он чуть не скидывается с крыши и пытается собственными руками раздавить стакан, чтобы доставить себе боль, ведь когда больно физически, куда проще отвлечься, не так ли? Раф знал это по себе, по больным костяшкам на руке, по очередным синякам по всему телу — он тоже страдал саморазрушением. Совсем не таким… но что хуже — чёрт его знает, а потому Рафаэль может только с горечью думать о том, что как старший брат он полностью провалился. Даже сейчас вместо поиска успокоительных, зелёного тёплого чая и прочих глупостей, он предлагает Майки продолжить рушить себя. Отвратительно. Перехватывает руку младшего, чтобы держать уже за ладонь, поднимается и тянет брата за собой, им надо было прекратить всё это. Прекратить немедленно. — Надо убрать… — всполошился Микеланджело, понимая, что по головке за распитие спиртных напитков их точно никто не погладит. — К чёрту. Не думай об этом сейчас, — Раф злится на братьев, которые даже не написали, куда уходят, злится на отца, оставившего их, когда они ещё не вышли из «сна», но больше всего Рафаэль злится на себя. И последнее, чего он хочет — чтобы младший снова погрузился в свои рутинные обязанности: уборка, готовка, всё подождёт. Всё неважно, кроме самого Майки. Раф усаживается на диване в гостиной и тянет брата за собой, чтобы тот каким-нибудь чудом уместился между его ног и опёрся плечом о пластрон. Микеланджело тихо смеётся, чувствуя себя до странного защищённым, когда руки брата обнимают его, и глаза Майки снова кажутся живыми. Или вовсе не кажутся?.. — Ты в детстве обожал залазить всем на коленки, — вспомнил Раф, усмехаясь, в их прошлом… далеко не всё было плохим, и Темпераменту хотелось об этом помнить. Помнить и заставлять вспоминать Майки. — А когда тебе начали говорить, что ты слишком взрослый, ты дулся и обижался. — Но ведь не честно! Почему год назад можно, а сейчас нельзя? — насупился младший, успешно подыгрывая в эту маленькую игру. Они сидели и вспоминали милые и несуразные моменты из прошлого, посмеиваясь над самими собой и братьями, пару раз посмеялись даже над учителем, припоминая, что он тоже не идеал и иногда мог, мягко говоря, удивиться их выходкам. В какие-то моменты братья умолкали и грустно улыбались, понимая, что тех времён уже не вернуть. От этого грудь сдавливало тоской. Но неожиданно Майки резко закрыл брату рот рукой, сменяя своё хорошее настроение на подозрительность и небольшой испуг. — Кто-то идёт, — ответил младший на немой вопрос Рафаэля. И так было понятно, кто именно, возможно, по этой причине Микеланджело так напрягся, тихо проскользнув на кухню. — Мне их отвлечь? — останавливаясь у входа, спрашивает Темперамент, пока младший уж больно шустро для пьяного человека прибирает все улики преступления: ополоснул стаканы, убрал пустую и не очень бутылки в нижний ящик, куда заглядывал разве что сам Майки, выкинул все обёртки от глазированных сырков и отложил останки сыра в холодильник, успешно уронив его и захихикав после этого. Пожалуй, только это и выдало, что в нём плещется почти целая бутылка вина. — Осталось стряхнуть со стола, — тихо ответил Микеланджело, что можно было перевести как: «Уже без надобности», как раз в этот момент два других брата и сэнсэй вошли в логово. Майки всего парой движений привёл стол в порядок. Всё. Улики стёрты. Доказательств нет. Ну, не считая их расширенных зрачков, приподнятого настроения и… очевидно, нового пледа, который всё ещё на плечах Микеланджело, и расставаться с этой вещью младший явно не планировал. — Если ооочень тихо свалим прямо сейчас, можем избежать допроса, — снова хихикает весельчак. Предложение стоящее, но надёжное, как швейцарские часы. Отец их спалит на раз-два, а другие братья… только бы не лекции от Лео. По одному вздоху в исполнении Рафа Микеланджело всё понимает, и улыбка его из шкодливой переходит в понимающую и тёплую, от такой уже не так страшен какой-то там Лидер. Кажется, что его принимают таким, какой он есть. Да, скорее всего, ненавидят, но и любят же! И любят очень сильно. Достаточно сильно, чтобы прощать всю ту дичь, что он творил многие годы, чтобы смотреть на него всё таким же доверчивым взглядом, как когда-то в детстве. Кажется, они начинают понимать друг друга и без слов. Снова. Когда они только мутировали. Когда ещё были совсем малышами… это казалось чем-то простым, они любили находиться все вчетвером, собираться в клубочек из маленьких черепашек, чтобы было теплее спать, прижимались друг к другу на постоянной основе, словно бы вместе с близостью телесной они могли достигнуть и духовной. Держались за руки, когда страшно и не смущались показаться слабыми перед друг другом, они были свободны в своём доверии, и это действительно поражало сейчас до глубины души. Как много они успели потерять вместе со своими «личностными границами», собственными запретами на любое проявление слабостей и нежностей к семье. Они пытались стать воинами, позабыв о том, что в доме — безопасно. С семьёй — безопасно. И можно плакать при братьях, можно изливать душу, можно говорить им честно, что чувствуешь, что нравится, а что нет. А они просто… просто орали друг на друга и бились в конвульсиях, не имея возможности всё это выплеснуть хоть куда-то. Но Раф знает, всё изменится. С сегодня. С той самой минуты, когда решил выйти из порочного круга саморазрушений и потащил Майки за собой. Он сделает всё, что в его силах, чтобы они, если не вернулись к тем детским отношениям, то хотя бы приблизились, он приструнит этого зверя внутри себя, а Майки научится жить без боли. Психологической, по крайней мере. Сложно быть черепашкой, особенно ниндзя, особенно в огромном городе, где всегда есть преступность, а иногда и крэнги. Но их не сломил Шредер — не сломит и это.