II

Два года назад Маринетт вышла из аэропорта Нью-Йорка и полной грудью вдохнула воздух. Здесь он был каким-то другим, – не таким, как в Париже. И дело совсем не в каких-то особенных ароматах, как, например, из пекарни её родителей, или парфюмерного бутика, куда она вместе с Альей любила заглядывать. Нет, тут был запах свободы и новой жизни. Маринетт надеялась, что её поспешный отъезд из Парижа в Нью-Йорк поможет ей как можно скорее распрощаться со старыми вещами и привычками. И… со старой любовью. Когда она шла от аэропорта до такси, чувства внутри неё полыхали ярким огнём: на глазах были слёзы, но вместе с этим губы расплывались в счастливой улыбке. Со стороны это выглядело безумно, но так бывает, когда в душе появляется ядрёная смесь из противоречивых чувств и эмоций. Надежды переполняли Маринетт, и уже по дороге до «Парсона» она смогла немного успокоиться и поднять голову. К новой жизни, к новым встречам, к новой любви и к новой себе. Маринетт с твёрдостью решила, что будет менять себя точно так же, как она меняет дизайн вещей, которые покупает, и которые её в какой-то момент начинают раздражать. Правда, перешить платье и прицепить к нему несколько красивых цветов намного проще, чем перешить собственную жизнь. Однако нет ничего невозможного. Когда-то ей казалось, что она ни за что на свете не откажется от силы Ледибаг. Даже если на землю упадёт метеорит, или если её захватят радиоактивные хомячки. Она будет нести тяжёлую ношу Ледибаг до тех пор, пока её будут держать ноги. Но как только они с Котом одолели Бражника, Маринетт поняла, что силы ей уже не нужны. Нет зла, а значит, супергерои могут уйти на покой. После победы над Бражником она не торопилась снимать серьги и время от времени совершала патрули в полном одиночестве. Но после выпускного и позорного признания в любви Адриану, Маринетт решила для себя, что и с Ледибаг будет навсегда покончено. Если и начинать писать заново жизнь, то нужно стереть абсолютно все главы предыдущей жизни. Ни от чего не зависеть, ни о чём не жалеть, а принимать новое и следовать дальше, но уже без тяжёлого багажа. Она понимала, что её уход сильно отразится на Коте, поэтому и выбрала самую жёсткую тактику, – отгородиться от Кота, перестать быть с ним не только друзьями, но и напарниками. Перечеркнуть разом всё, что их связывало. Она понимала, что ему будет больно, она и сама задыхалась от этой боли, будто кто-то схватил её за горло и медленно, с наслаждением сжимал, лишая Маринетт кислорода… Лишая её верного друга и напарника. И самое ужасное, что это были её руки. Она перекрывала кислород им обоим. При Коте она была жёсткой и решительной, но когда Маринетт оставалась одна, то не сдерживала эмоций. Слёзы, истерики, сожаления, порывы прийти к нему. Но она даже не знала, кто он. Несколько раз Маринетт порывалась написать Коту. Просто, чтобы узнать, как у него дела, но каждый раз она одёргивала руку. Нельзя было напоминать о себе. Ведь она уже стёрла ластиком главу, посвящённую Ледибаг и Коту Нуару. Когда Маринетт вышла из такси, из-за туч показалось солнце. Совпадение или доброе знамение? Она надеялась, что второе, поэтому, «нацепив» на лицо самую доброжелательную улыбку, Маринетт вошла в здание «Парсон». Тут она сможет показать себя, раствориться в работе и творчестве, заявить на весь мир, кто такая Маринетт Дюпэн-Чэн. Возможно, когда-нибудь Адриан Агрест пройдётся по подиуму в её одежде, а ей… ей будет всё равно, ведь она сможет отпустить чувства к нему. В школе дизайнеров она смогла познакомиться с интересными творческими людьми, многие из которых были из Нью-Йорка. Она быстро подружилась с девушкой по имени Кристина. Она была такой же задорной, взбалмошной, как и когда-то Маринетт. Кристина излучала светлую энергию, которая могла проникнуть даже в самые потаённые уголки души и отогреть получше всякого солнца. Хотя раньше Маринетт было достаточно одной лишь улыбки Адриана, чтобы на весь день зарядиться этой неповторимой солнечной энергией и сверкать, сверкать, сверкать… Именно Кристина предложила Маринетт сделать фотку на фоне статуи Свободы. – Я считаю, что каждый, кто приехал в Нью-Йорк, должен это сделать, – деловито заявила Кристина, откусывая шоколадный пончик с банановой начинкой. – И почему же? – поинтересовалась Маринетт, опустив взгляд на свой пончик. Она взяла ванильный с фисташковой начинкой. И… этот пончик напомнил ей о нём. Маринетт встряхнула головой, подумав, что она точно сходит с ума. – Ты освобождаешься от старой жизни и от старой себя. Нью-Йорк меняет людей, даже парижан. А статуя Свободы – это символ не только свободы, но и новых начинаний. Поверь, ты почувствуешь себя иначе, когда сделаешь это, – Кристина улыбнулась и обняла Маринетт за плечи. – Ну-у-у, это, конечно, странно, но почему бы и не попробовать? Я открыта новым начинаниям, – гордо сказала Маринетт и, наконец, искренне улыбнулась. Хоть она ещё и не сделала фотографию, но уже чувствовала себя намного лучше. Неужели эта магия статуи Свободы работает? Когда фотография была сделана и выложена в «Инстаграме», ей тут же позвонила Алья. Вообще, подруга звонила Маринетт практически каждый вечер, интересуясь, как у неё дела в Нью-Йорке. И каждый раз Маринетт слышала в голове Альи нескрываемое волнение. Ну, конечно, именно она гуляла с Маринетт после выпускного по ночному Парижу, утешая подругу, которая никак не могла остановиться рыдать. Маринетт этого не помнила, но Алья сказала, что та хотела прыгнуть в Сену, чтобы отмыться от любви и унижения. Видимо, Маринетт испытала тогда огромный стресс, раз её мозг решил это забыть. Или же сработал волшебный эффект невидимого ластика. Мари, конечно, была рада слышать подругу, но Алья своими вопросами и допросами ненароком возвращала её в прошлое, в злосчастный Париж, от которого Маринетт уже начало тошнить. Но она ничего не говорила подруге, а просто ждала, когда эти вопросы прекратятся. Алья рано или поздно успокоится, успокоится и сама Маринетт. Однако когда прошёл один месяц, и Маринетт, наконец, смогла добраться до «Старбакса» и купить фисташковый латте с добавлением зелёных мармеладок, её эмоции вырвались наружу. Кристина сделала крутую фотографию, которую Маринетт тут же выложила в «Инстаграме» с мыслью «А он увидит?». И после этого от Кристины последовал странный вопрос: – Интересно, почему Париж называют городом любви? Неужели именно там жива ещё та самая любовь, которую воспевали классики? – Кристина была мечтательной натурой и весьма неординарной. Может быть, поэтому она каждый месяц перекрашивала свои волосы, а также набивала небольшие тату? Её эмоции, подобно погоде, – менялись неожиданно. – Нет, – тихо ответила Маринетт, убирая телефон. – Это миф. Нет там той самой любви. Это ложь. Париж – это город обмана, разбитых сердец и неоправданных надежд. Он красив лишь внешне, но внутри него такие же проблемы, как и у жителей Нью-Йорка, Лондона, Милана и других городов. Не знаю, может быть, чёртова Эйфелева башня кружит голову людям, раз они так зацикливаются на Париже? – Мне кажется, ты оставила в Париже что-то очень важное, - Кристина внимательно посмотрела на Маринетт, пытаясь уловить даже в мимолётных её движениях эмоцию, за которую она могла бы уцепиться, чтобы поговорить. Но этого даже не потребовалась, потому что Маринетт была открыта. – Я оставила там своё сердце. После этого Кристина старалась не заводить разговоров о Париже и прошлой жизни Маринетт, поняв, что эта девушка травмирована любовью и чем-то ещё… Но она не понимала чем. Возможно, когда придёт время, Маринетт обязательно ей расскажет, а пока она старалась помочь Маринетт забыться. И началась самая яркая и при этом сумбурная полоса жизни Маринетт. Она мерцала сотнями огней, которые смешались в одно огромное пятно, потому что в этой жизни были платья из пайеток, какие-то странные клубы и много алкоголя. Самого разного. От кровавой Мэри до известного по «Сексу в большом городе» «Космополитена». И это сопровождалась приятным головокружением, громкой музыкой, тонкими сигаретами со вкусом вишни, на которых оставался след помады Маринетт. Ночная жизнь была такой новой, неизведанной и даже в какой-то степени запретной, ведь подобного она не могла позволить себе в Париже. Оно и понятно, ведь в Париже у неё была огромная ответственность за свою жизнь, за жизнь Кота, города, да и в целом всего мира. Из-за этого Маринетт много была лишена: развлечений, нормальных отношений и искренности со всеми близкими людьми, которым из раза в раз приходилось врать. Иногда Мари даже хотелось помыть рот с мылом, чтобы избавиться от кислого вкуса лжи. А в Нью-Йорке не было границ, запретов и нереальной ответственности. А была та самая свобода, которая подарила ей… статуя Свободы? Или Кристина? Или сама Маринетт? Неважно. А важно то, что мысли об Адриане сократились втрое, вопросы Альи больше не вызывали прежней боли, фотографии в «Инстаграме» становились всё ярче, а тоска по родному дому почти бесследно исчезла. Однако ночная жизнь была сравнима с наркотиком. Каждый наркотик приедается. Затем начинаешь искать новый, более сильный, действенный. А когда доходишь до пика, то не получаешь от него былого удовольствия, а просто принимаешь, чтобы не умереть где-нибудь в подворотне от ужасающей ломки. Вот и Маринетт попала в блестящую ловушку, когда после очередной пресной ночи с парнем она стояла в платье с пайетками на балконе, курила вишнёвую сигарету, на которой был след её помады, и думала о том, куда же катится её жизнь. Беспорядочные связи, заливание алкоголем душевной боли, немыслимое количество сигарет и клубов, в которые она ходила уже не ради удовольствия, а просто по привычке. Разве это жизнь Маринетт Дюпэн-Чэн? Разве та милая четырнадцатилетняя девочка мечтала именно об этом? Нет, она мечтала о доме, трёх детях и хомячках, а также о пышном свадебном платье, в котором пойдёт под венец с Адрианом. Она мечтала об этом, но совершенно не о том, что имела сейчас. Тем не менее она была благодарна Кристине, что та помогла Маринетт отвлечься и забыться. И Маринетт решила забываться дальше, но уже создавая дизайны нарядов в «Парсоне». Но отказаться от яркого, чтобы предаться серым будням, оказалось не так уж и просто, что, несомненно, отразилось на дизайнах Маринетт. Они потеряли прежний блеск, оригинальность и нотки Парижа, которые прослеживались в каждой её работе. Маринетт склонилась над очередным эскизом и застонала от безнадёжности. В голову резко перестали приходить крутые идеи, а были лишь копирки предыдущих. Бумажные комки наполняли мусорную корзину, синяки под глазами от недосыпа становились больше, а сердце разрывалось от того, что всё, что она так старательно выстраивало, рушилось. Рушилось над новым эскизом, который был не то что не проработан, он даже не был дорисован. И мечты о том, что Адриан Агрест пройдётся в её вещах по подиуму, а ей будет всё равно, постепенно таяли. Таяли и надежды, что она сможет так резко забыть прошлую жизнь и любовь всей своей жизни. Она не могла… не могла выкинуть его из головы, ведь каждую чёртову ночь Адриан приходил к ней, раскрывал свой зонтик и укрывал Маринетт от серого мрачного неба, от серого Парижа и от серых будней. И под этим зонтиком появлялось то, что было так дорого сердцу, – маленькое солнышко в виде его улыбки. Такой милой, простой, лёгкой. Целый мир был под этим зонтиком. Но в Нью-Йорке не было зонтиков. И приходилось спасаться самой. Кофе из «Старбакса» больше не радовал, статуя Свободы не вызывала трепета, а, скорее, сковывала душу Маринетт в кандалы. Неужели это ещё можно назвать свободой? Пустых пачек сигарет в её сумочке становилось больше, а вот идей становилось всё меньше. Фотографии в «Инстаграме» стали чёрно-белыми, и Маринетт на них появлялась крайне редко. В основном это были какие-нибудь старинные здания, красивые вещи в стиле ретро или непонятная для людей абстракция, которая была понятна только Маринетт. Алья встревожилась за подругу и даже прилетела в Нью-Йорк, но Маринетт старалась выглядеть беспечно. – Я счастлива, правда, – убеждала подругу Маринетт, когда они сидели ночью в KFC. – Маринетт, ты можешь лгать мне, и я даже ради вежливости могу сделать вид, что поверила тебе. Но как ты можешь врать себе? Я слишком долго тебя знаю, Дюпэн-Чэн, чтобы поверить в твои сказки. Пойми, – Алья взяла её за руки, – будь ты в Нью-Йорке, Стамбуле или Сиэтле, будь ты хоть за миллион миль от Парижа, от себя ты не сможешь сбежать. Твои мысли, твои чувства и переживания будут с тобой, в любом городе и стране. И ты не найдёшь счастья, меняя декорации на втором плане. Ты будешь лишь менять одну красивую картинку на другую, но твоё «я» всегда будет с тобой. Маринетт поджала губы и зажмурилась, пытаясь сдержать слёзы. В голове возник её образ в четырнадцать лет. Как она была счастлива от любой мелочи: от хорошей погоды, от разговоров с Тикки, от его улыбки и случайно брошенного взгляда, от свежих круассанов отца и от новой рекламы с участием Адриана. А что сейчас нужно для счастья? Где этот идеальный рецепт? Почему его нельзя слепить и испечь, как неповторимый пирог волхвов, от которого когда-то все парижане и даже Тикки потеряли голову? Так было бы намного проще. Просто есть идеальный рецепт с идеальной жизнью. – Ты права, Алья. Я лишь обманываю себя. Я несчастна здесь. Я даже больше не хочу учиться в «Парсоне». Я просто хочу исчезнуть и снова возродиться без всего того, что меня тяготит и буквально прибивает к земле. А хочется, знаешь, порхать в небе, научиться снова мечтать и следовать своим глупым и наивным мечтам. – Мари, у тебя всё получится, если ты захочешь и начнёшь действовать. И если тебе понадобится помощь, то я буду рядом, слышишь? Ты не одна. Маринетт улыбнулась и обняла подругу. И эти объятья вселили в неё надежду. Надежду, что у неё получится, наконец, выстроить свою жизнь заново. И начала она её с удаления всех фотографий в «Инстаграме». Это была лишь ложная картинка, которая не соответствовала состоянию её души. Она решила, что обязательно выложит фотографию, когда будет готова, когда она, наконец, определится с тем, кем она хочет быть, и как в дальнейшем пойдёт её жизнь. И хоть Кристина отговаривала Маринетт, но девушка всё-таки ушла из «Парсона». Кристина была очень недовольна этим, считая, что Маринетт упустила отличный шанс. Но сама Мари так не считала. Она следовала зову сердца. «Если я не могу создать что-то оригинальное, от чего не только у меня, но и самых лютых критиков будет захватывать дух, значит, я не готова, и, значит, мне нужен перерыв… или смена деятельности», – думала Маринетт, шагая по вечернему Нью-Йорку, даже не предпринимая попыток укрыться от дождя. К счастью, Кристина была не против того, чтобы Маринетт и дальше жила в её квартире в поисках себя. Но прошло достаточно времени, чтобы понять: найти себя она сможет лишь тогда, когда вернётся к своим истокам… И Маринетт приняла сложное для себя решение: покинуть Нью-Йорк и вернуться домой, в родной Париж. Да, тот самый Париж, где разбиваются сердца, а Эйфелева башня кружит людям голову, окончательно и бесповоротно. Маринетт было грустно прощаться с Нью-Йорком. Хоть она была в нём не так уж и долго, но всё же с ней произошло много как замечательных, так и не очень вещей. И объятья с Кристиной в аэропорту как бы символизировали не только прощание с подругой, но и прощание с Нью-Йорком. И почему-то Маринетт предполагала, что навсегда. Она не смогла принять этот город, или он не смог принять её… Какая разница? Сейчас было важно, что она сидела в самолёте в предвкушении того, что скоро встретится с родителями, которых не видела два года. А ещё она мысленно готовила себя к встрече с Адрианом. Нет, возможно, вживую они так и не смогут увидеться, но баннеры с его лицом точно будут преследовать её по всему Парижу. Она знала, что он до сих пор работает моделью, хоть это его и раздражает. «Наверно, он передумал… или просто выбрал самый лёгкий путь. Сейчас я уже ничего не знаю об Адриане Агресте. Возможно, это уже совершенно другой человек». Когда Маринетт прибыла к дому, то родители крепко обняли её, а затем помогли занести вещи в её комнату. И… комната Маринетт изменилась. Теперь она была голубой. Холодные тона, которые не смогли испортить её. Комната была всё такой же милой и приветливой. Родители позаботились о том, чтобы Маринетт попала в другую обстановку, которая бы не сильно травмировала её. Они даже убрали все фотографии с Адрианом, и Маринетт за это была им очень благодарна. Сама бы она, конечно, могла это сделать, но каждая выкинутая фотография наверняка бы отдавалась глухой болью в сердце. Когда Маринетт осталась одна, она достала серёжки, чтобы надеть их, но в последнюю секунду остановилась. «Нет, слишком рано. Я ещё не готова. Всё постепенно».