Глава 34

Чонгуку редко снятся эротические сны, он бы даже сказал, что почти никогда, ведь в жизни получает плотских утех сполна. Однако… В последнее время в его жизни происходит слишком много непривычного, чтобы удивляться еще и этому. Забивающий легкие запах старых книг становится до приторного сладким, но для собственного члена это является спусковым крючком. Тот становится в стойку смирно, как по команде, пока ладони с наслаждением мнут мягкое тело податливо извивающегося Чимина. В жизни его крошка стала совсем невыносимой, но здесь… Ох, пожалуй, этот сон станет лучшим из последних. Уж слишком Чимин в нем ласкающийся и нежный, совсем не такой, как в реальности. Но так только кажется еще не осознавшему происходящее Чонгуку, ведь Чимин, внезапно лишенный сна посреди ночи, обнаруживает себя в липкой смазке и жаре. Он открывает глаза и чувствует повсюду лишь аромат Чонгука. Невероятно привлекательный запах костра, и он тянется к нему ближе, откидывает одеяла и простыни, разгребая их вокруг периметра кровати, неосознанно создавая гнездо. Он гнездится в чужой постели. А все потому, что началась течка. Тычась альфе в шею, Чимин жалобно скулит и хнычет, буквально взбираясь на теплое ароматное тело. Он заливает бедра Чонгука смазкой, трется о него вспухшей розовой киской и голыми сиськами в попытках разбудить. — Альфа… альфа… — бездумно зовет он, не прекращая ерзать по твердому члену. Дрожащими руками он хватается за стояк и направляет его в себя, сбивчиво насаживается до упора и впервые громко стонет от наполненности, что облегчением растягивает его маленькую узкую киску. — М-м-м?.. Что за… — Чонгук, продолжающий находиться на грани сна и реальности, рефлекторно хватается за мягкие бедра, натягивая скулящего Чимина на член по самые яйца. Он развязно улыбается, но проснуться, утопаемый в сладком феромоне, до конца попросту не может. — Альфа… — все не прекращает хныкать Чимин, а потом и вовсе чувствует, как мокнут глаза и щеки от слез. Он хочет внимания, хочет, чтобы Чонгук повалил его и придавил мощным телом к кровати, чтобы вытрахал так, чтобы сил не оставалось даже дышать. И он все делает для того, чтобы этого добиться. Преисполненный целью, напитавшийся силами и феромонами, Чимин усердно двигается на толстом члене, уже умело наращивая амплитуду и глубину. Объезжает бедра альфы, как профессиональная наездница. — Чонгук… — Да, крошка? — Чонгук облизывает пересохшие губы, наконец открывая глаза и сталкиваясь с заспанно-заплаканным лицом своего омеги. — Чимин? Он сразу понимает, что началась течка. Как и то, что его волк тянется к пробудившейся волчице, желая повалить ее на ложе, покрыть, заткнуть узлом и набить щенками. Кто Чонгук такой, чтобы сопротивляться природным инстинктам. — Альфа о тебе позаботится, — рычит он, в один миг меняя их местами и раскидывая пухлые ноги в стороны. На этот раз он врывается в Чимина самостоятельно, стремясь как можно быстрее повязать и подарить первый импульс удовольствия. Впереди у них несколько дней безудержного животного секса и Чонгуку нужно заполнять Чимина так много и часто, как он только может. Лежа на матрасе, окруженный подушками и запахом альфы, Чимин наконец-то чувствует себя на своем месте, улыбаясь, точно одержимый. Он тянется обнять Чонгука и прижать к себе ближе, а затем, держась за него из-за мощных толчков, пытается поцеловать, отдаваясь во влась чувств и инстинктов. Чужой рык отдается на коже щекочущими мурашками. Чимин весь мокрый, скользкий и узкий, вцепился в Чонгука, точно коала, опутав и ногами, и руками. Не отпустит. — Наконец-то ты снова как прежде, — шепчет Чонгук в пухлые губы, наслаждаясь ласковостью омеги. Ему хочется думать, что в последние дни тот вел себя так паршиво из-за буйста гормонов, но что-то внутри подсказывает, что Чонгук врет сам себе. Игнорирование собственной интуиции на поле боя в лучшем случае заканчивается инвалидностью. В худшем — смертью. Действуют ли те же правила в отношениях? Чонгук не знает, потому что не силен в этой сфере. Но знает, что чем качественнее он сейчас удовлетворит омегу, тем лучше будет им обоим. Поэтому он не позволяет зверю полностью перехватить контроль, стараясь удерживать себя в сознании как можно дольше. Пока Чимин еще что-то соображает, Чонгук должен оставаться нежным, потом же… Ох, на этом омеге не останется ни одного живого места и они оба будут этому рады. Стоны наслаждения и удовольствия раздирают грудь. Чимин всеми силами крепко держит Чонгука возле себя, ни на секунду не позволяя отстраниться. То смазанно целует в губы и лицо, то тычется носом в шею и скулит, кусая мокрую соленую кожу, то сосет ее, оставляя бордовые пятна тут и там. Острые ноготки царапают мощную спину, скребут покатые плечи, оставляя боль граничить с удовольствием. Он утопает во всем этом. Чувства, все еще безответные, терзают на периферии, но разум затуманен инстинктами, из-за чего Чимин даже не думает о них. Чонгук ведь рядом. Ведь целует его в ответ и обнимает, а значит, сейчас все хорошо. Поэтому ему ничего не остается, кроме как поддаться вожделению и идти на поводу у своей омеги, что так сильно нуждается в покровительстве. — Сладкий мой, — Чонгук отвечает на каждый смазанный поцелуй, на каждый несдержанный чмок, покрывая плечи, шею и грудь омеги в ответ. Точно так же втягивает губами кожу, оставляя россыпь фиолетовых узоров, а после несдержанно кусая, чтобы омега целиком покрылась его запахом и подчинилась. — Господи, какой ты сладкий, я хочу тебя сожрать, Чимин. Чонгук несдержанно толкается в узкую киску, трахая омегу с громкими шлепками, пенящейся смазкой и разбрызгиваемой во все стороны влагой. — Я набью тебя щенками, оплодотворю, заставлю ходить с огромным пузом, чтобы каждый чертов житель этой страны знал, кому ты принадлежишь, — он до синяков мнет пышные ляжки, а после и вовсе закидывает сладкие ножки себе на плечи. — Никому не отдам… — Щенки… Я хочу от тебя щенков… Много щенков… — согласно мычит Чимин, кивая болванчиком. Его тело ездит по простыням, золотистые волосы разметаны по постели, лицо красное, кожа испещрена метками, укусами и засосами, и это то, в чем он так сильно нуждается сейчас. В неистовой ебле, которая обязательно приведет к одному финалу — толстому узлу, который запрет внутри него плодовитую сперму и он понесет, зачнет так много щенят, сколько сможет выносить. Не слезет с члена Чонгука, пока не будет переполнен кончой. — Будут тебе щенки, — рычит Чонгук, толкаясь в киску со всей доступной ему силой. С утра так много энергии, которую он обычно растрачивает на тренировки, но так ему нравится намного больше. Сладкий, молящий о дикой ебле Чимин — что может быть лучше? Чонгук мог бы провести так всю жизнь. Возможно, проведет? Возможно, ему стоит перестать пить блокаторы и в следующий гон не спускать этого омегу с узла, чтобы он понес по-настоящему? Мысли о раздутом, наполненным его потомством Чимине, так прочно впиваются в мозг, что он переполняется этой фантазией подчистую, желая увидеть хотя бы намек на нее. Как много ему нужно влить кончи в этого омегу, чтобы животик того надулся, став подобным беременному? Чонгук хочет… Нет, Чонгук должен, просто обязан это выяснить. И для этого ему нужно кончать как можно чаще. — Сучка, — хрипит он, шлепая Чимина по скачущим сиськам. — Альфа надует твой животик, и ты выйдешь отсюда беременным, понял меня? — Да… — хрипит почти согнутый пополам Чимин, содрогаясь в предоргазменных конвульсиях. От того, как крепко сжаты его ноги, от того, как сильно Чонгук на него напирает, как мощно трахает и громко рычит, Чимин все ближе подплывает к освобождению. Киска начинает сильно пульсировать, стоны перерастают в крики, и, наконец, он взрывается, крепко стискивая мышцами вагины скользкий член, кончая так сильно, что дрожит все тело. — Еще… — хрипит Чимин, утирая слезы с глаз ладонью. Останавливаться он не намерен. Это только начало. Чонгук полностью с ним солидарен. В таком состоянии Чимин будет кончать намного чаще и обильнее, чем он, поэтому на каждый оргазм Чонгука будет приходиться три-четыре Чимина. — Течные омеги такие очаровательные, — хрипит он, а сам думает только о жадности стонущей под ним сучки. — Такие старательные, да, Чимини? — он наваливается на омегу всем корпусом, заставляя сиськи сплющиться, а кровать скрипнуть под весом их тел. — Кончишь для альфы снова, м? — он оставляет россыпь маленьких поцелуйчиков вдоль точеного подбородка, а после вгрызается зубами в метку, обновляя ее, пока член поршнем ходит туда-сюда, заставляя спинку кровати биться о стену, а люстру в комнате под ними несдержанно раскачиваться. — Сильнее… — хрипит зажатый крупным телом Чимин, готовый принять все, что может дать ему альфа. Всю его мощь, всю силу. Он — здоровая омега, его тело идеально подходит для того, чтобы перенести плодотворную течку, чтобы распухнуть от спермы, а потом — от щенков. И его омега знает это. Альфа Чонгука идеально подходит ей в качестве самца, она упорно выжимает из него сперму, подгоняет действовать грубо, быстро, стремительно. Подгоняет спустить тормоза и взять ее по-настоящему. Чимин никогда не думал о том, что однажды сможет, как и персонаж своего романа, использовать грязные словечки в постели, но вот он здесь, нанизанный на член Чонгука, изнемогает от желания. — Это все, что ты можешь мне дать, альфа? Старайся усерднее… — Тебе мало? — хрипло посмеивается Чонгук. — Омега так быстро готов принять альфу по-настоящему? Чимин так же хихикает, масляным взглядом обводя вспотевшую фигуру. — В особняке много самцов, — как бы намекая на Туона, хитрой лисицей говорит Чимин. — Я должен знать, что выбрал лучшего. Чонгуку достаточно одного напоминания о других альфах, чтобы за секунду слететь с катушек. Возможно, если бы не течка, он бы сдержался. Но сейчас… Сейчас, когда омега, стонущий под ним смеет говорить о другом альфе, волк рвется наружу, а в яйцах гудит от напряжения. О нет, он не позволит Чимину забыть, кто именно его трахает. Чонгук не отвечает. По крайне мере, не ртом. Лишь громко рычит, выпускает густую порцию феромона, а после срывает Чимина с кровати, и прямо на члене несет его к окну, чтобы нагло распахнуть шторы, усадить на подоконник и начать неистово трахать, наплевав на то, что совсем скоро взойдет солнце и любой, кто поднимет голову, увидит, как их госпожа орет на узле. И она действительно орет. Схватившись за крепкую шею, Чимин только и может, что держаться и пытаться сохранять равновесие, чтобы просто не упасть. Однако мощные руки не позволят ему и сдвинуться с места. Он чувствует, как сильно его стискивает Чонгук, как глубоко входит его член, как неистово его дерет альфа, и этого достаточно, чтобы окончательно провалиться в пучину пьянящего наслаждения. Это именно то, что нужно течной омеге. — Ну что, будешь еще думать о других альфах?! — рычит Чонгук, втрахивая Чимина в подоконник так сильно, что тот запросто может проломиться. — Ты только моя сучка! — гневно восклицает он, до белых пятен сжимая жирные ляжки и натягивая красную вагину на ходуном ходящий член. Чимин орет, половины слов он не слышит, другую попросту не может обработать плавящимся мозгом. Сейчас он — сгусток похоти, страсти и желания, дикого вожделения и удовольствия. Ничто больше его не волнует. Наверное, это самая лучшая в его жизни течка. Самая первая, проведенная с альфой, в которого он безответно влюблен. Пока он плывет в пучине собственной похоти, Чонгук продолжает трахать его как в последний раз. В какой-то момент ему становится мало и он сдергивает Чимина с нагретого места, разворачивает спиной себе и впечатывает щекой в стекло, натягивая на член как персональный флэшлайт. — Пусть все знают, кому ты принадлежишь, детка, — хрипит он, резво двигая бедрами. — Пусть каждый видит, на чьем члене орешь, маленькая потаскушка, — в голове тут же встают слова о других альфах и он раззадоривается еще сильнее. — Посмотрим, как ты запоешь, когда понесешь от меня! — Маленькая, — толчок. — Обрюхаченная, — толчок. — Дрянь! — с последним вскриком он заталкивает член так глубоко, как только может, изрыгая поток спермы в матку и плотно запечатывая тугую дырку узлом. Чимин мощно кончает в тот же момент, когда горячая сперма стреляет в растраханное нутро. Он скулит побитым щенком, хнычет и ревет, насаженный на член, чувствуя, как узел растет и растет, закупоривая внутри весь спущенный крем. И тогда он наконец успокаивается. Оседает в чужих руках и смолкает, получив желаемое. Но передышка будет не долгой. Он знает, что весь оставшийся день и несколько последующих, он не слезет с узла, выдаивая и выдаивая его, чтобы точно понести, чтобы его омега была сыта. В итоге… в итоге передышки нет совсем, потому что вместо того, чтобы дать омеге отойти, Чонгук, продолжая держать его за волосы у окна, тянет руку вниз, нащупывает вздыбленный бугорок и начинает интенсивно тереть, стремясь дать омеге как можно больше оргазмов. — Чонгук, — Чимин шипит из-за переизбытка ощущений, ерзает попкой по его бедрам, из-за чего узел шевелится изнутри, добавляя стимуляции. Этого слишком много. Он не вытерпит. — Не надо! — вскрикивает испуганно он, когда чувствует странные покалывающие мурашки. Он попросту сейчас описается. — Надо, детка, надо, — для остроты ощущений он самолично закидывает одну из ножек на подоконник, полностью открывая вид на Чимина с улицы, и яростно обрушивается на бедный клитор. — Давай покажем миру, как славно ты умеешь кончать на узле, да? — Хватит! Хватит! Оглушительный визг пронзает слух, он жмурится и сгорает от стыда, когда первая струя брызжет из натруженной киски. Он весь красный, мокрый, уставший, вынужден писать прямо альфе на член из-за того, что не может сдержаться. Тело содрогается в новых конвульсиях, кожу испещряют мокрые дорожки пота и слез. Он не сможет это вытерпеть. Не сможет. — Ну-ка, давай посмотрим, как много ты можешь показать этому миру, — хрипло урча, Чонгук довольно размазывает кончу по мокрой киске, похлопывая по растянутым вокруг члена губкам. Благодаря высокому росту и заниженному уровню подоконников в старых домах, он может позволить себе трахнуть Чимина, полностью взгроможденным на древнюю конструкцию. Что, собственно, Чонгук и делает. Перехватив омегу за талию, он осторожно подхватывает вторую ножку, целиком сажая его на ляжки и давит на поясницу, чтобы Чимин выгнулся, выставив грудь и киску вперед. Когда золотистая головка падает на его плечо, а все, что нужно, гордо демонстрируется рассвету за окном, Чонгук на пробу шевелит бедрами, но пизда все еще плотно насажена на киску. Что ж… Как хорошо, что клитор всегда остается в его полном распоряжении. Чимин плачет, полностью униженный и беспомощный. Он изредка вздрагивает, когда сперма продолжает наполнять его мягкий животик, и хнычет, воет, тяжело дыша. Хорошо, что его сознание покрыто мутной пеленой. Иначе бы он умер от стыда прямо здесь. Иначе бы не выдержал такого позора. Быть настолько открытым, настолько обнаженным на всеобщее обозрение, находящимся в таком уязвимом и интимном положении… Сейчас Чимин об этом не думает. Но что будет после… Не знает никто. Впрочем, Чонгук готов нести полную ответственность за свои действия. В конце концов, все, что он должен сейчас делать — это заставлять киску безудержно рыдать, а матку всегда быть переполненной его спермой. Чем он и занимается, когда узел спадает и он, поудобнее обхватив Чимина за животик, снова начинает усердно его трахать, пока их лица медленно подсвечиваются заревом восхода. Кажется, это продолжается бесконечность. Чимин теряет счет времени, а следом и полное осознание того, где он, с кем он и кто он сам. Течка захватывает его в полную власть, и он теряется, готовый лишь спариваться и спариваться с сильным самцом. И они спариваются. Все утро. Весь день. До глубокого вечера, когда омега наконец-то теряет сознание, а высушенный до дна Чонгук проваливается в сон следом. Но лишь для того, чтобы спустя два часа проснуться от ощущения тугой киски на своем многострадальном члене. Чимин будит его не раз, и не два. Получив очередной узел, он ненадолго засыпал и сам, но зов природы вынуждал его снова и снова взбираться на измученного альфу, всячески соблазняя и ублажая для того, чтобы получить как можно больше спермы. А когда пять долгих одинаковых дней проходят, Чимин обнаруживает себя в полностью мокрой постели рано-рано утром. Еще даже не взошло солнце. Он поднимается на дрожащих руках и смотрит на мирно спящего рядом альфу. Сознание постепенно проясняется, Чимин трет глаза и зевает, встает с кровати, ощущая мерзкие мурашки из-за прохладного воздуха на мокрой коже. Наскоро сполоснувшись, как можно тише Чимин покидает спальню, чтобы добежать до тетушки и разбудить ее. Время пришло. — Дорогой? — Мунбель распахивает глаза, стоит ему коснуться ухоженного плеча, затянутого в дорогую сорочку. — Тетушка, просыпайся, — негромко просит Чимин, придерживая наскоро запахнутый халатик. — Что такое? — она смотрит на него заспанными глазами, неосознанно втягивая носом глубокий перемешанный феромон. — Дорогой, он тебя обидел?! — Мунбель тут же подскакивает с шелковых простыней, готовая собственными зубами вырвать кадык осточертевшему альфе. — Нет-нет… Наверное… Нет… Пожалуйста, давай вернемся в город. Домой. Чимин не уверен в своем ответе. Он ни в чем не уверен. Наверное, только во впопыхах принятом решении. Разорвать порочный круг и вырваться, наконец, на свободу. Там, где не будет Чонгука. Никогда. — Что значит — наверное? — тетя сурово морщится, обхватывая его за дрожащие плечи и заставляя посмотреть прямо в свое лицо. — Отвечай, детка, этот мерзкий альфа тебя обидел? — Давай вернемся домой! — всхлипывает Чимин, наконец-то осознавая, на что он идет ради собственного же блага. Но почему же тогда так сильно рвется сердце? Почему так больно от собственных слов? — Чимин, клянусь, если он тебя хоть пальцем тронул, я прямо сейчас отдам приказ и он больше никогда в жизни не покинет своей постели, — и нет в словах Мунбель ни капли бахвальства. Ради племянника она готова убить. — Я хочу домой, — обессиленно выдыхает Чимин. — Давай просто уедем отсюда. Навсегда! — Конечно, сладкий, — Мунбель быстро осматривает его на предмет повреждений, и, не найдя ничего, облегченно выдыхает. Единственное, что есть на теле Чимина — следы любовных утех, что норма, для только что вышедшего из течки омеги. Ну а все остальное… что ж, с этим она сможет разобраться и позже. — Детка, одевайся и спускайся вниз. Тэхен соберет твои вещи, а Джин пока приготовит завтрак, — она тут же тянется к телефону, набирая старшего омегу и отдавая приказы. — Я не хочу завтракать, я хочу домой! Поехали! Или я уеду один! — Ох, господи, хорошо! — тетя снова звонит Джину, на этот раз веля подготовить с собой хотя бы кофе. В конце концов, дорога долгая, они вполне могут остановится в каком-нибудь заведении по дороге. — Одевайся, милый, — выпроводив Чимина из спальни, она спешно начинает собираться сама, а уже полчаса спустя все они дружно грузятся по машинам и немаленьким картежем отчаливают из поместья, оставив команду альф удивленно почесывать макушки. Уже сидя в машине, укутанный в теплую зимнюю одежду, Чимин думает о своем романе. Не том, что остался так и не дописанным в его маленьком приключении в фамильном особняке, а о том, от которого сейчас болит сердце. Он полулежа сидит на заднем сидении, наблюдая за мелькающими за окном деревьями, и льет молчаливые слезы себе в воротник, понимая, что никогда сюда больше не вернется.