Глава 14

      Прошла неделя. Семь дней, которые перевернули мир Пасифики с ног на голову, и столько же дней, которые сводили Диппера с ума.       Он не мог привыкнуть. Каждое утро он просыпался от того, что слышал её сонное дыхание с соседней кровати. Видел, как она, всё ещё заспанная и мягкая, пробирается в ванную, закутавшись в то самое купленное им полотенце. Сидел с ней за завтраком, наблюдая, как она морщит нос над слишком сладкими хлопьями, но всё равно доедает свою порцию. Они были вместе постоянно — в хижине, в кафе, во время редких вылазок в город за припасами.       И между ними висел тот самый невысказанный разговор. То самое «что-то», тянувшееся с детства и взорвавшееся в темноте пещеры. Воздух в их комнате на чердаке был густым от неозвученных слов и подавленного влечения.       Диппер ловил себя на том, что замирает, наблюдая, как она задумчиво наматывает прядь волос на палец, читая одну из его старых книг. Как она смеётся над шуткам Венди, и этот звук заставлял его сердце биться чаще. Как она, не думая, брала его кружку, чтобы отпить его же кофе.       Он был так близко. Достаточно, чтобы протянуть руку и коснуться её. Чтобы напомнить о том поцелуе. Чтобы спросить: «И что теперь?»       Но он молчал. Не из-за неуверенности — та растаяла, как утренний туман. А из-за уважения. Она прошла через ад. Ей нужно было время, чтобы просто прийти в себя, освоиться в новой, хрупкой реальности. Последнее, чего он хотел, — это давить на неё, пусть даже своими чувствами.       Но с каждым днём это молчание становилось всё невыносимее. Видеть её такой — настоящей, беззащитной, смешной, прекрасной — и делать вид, что ничего не происходит, было самой сложной задачей, с которой он когда-либо сталкивался. И он знал, что скоро его терпению придёт конец. Потому что жить бок о бок с самой желанной девушкой в его жизни, притворяясь, что он всего лишь её сосед по комнате, было пыткой, по сравнению с которой даже битва с Биллом Сайфером казалась лёгкой разминкой.       Иногда он просыпался чуть раньше неё, когда первый солнечный луч только-только пробивался сквозь пыльное слуховое окно. В эти тихие, короткие мгновения он позволял себе просто смотреть на неё.       Она спала, зарывшись носом в его подушку, и на её лице не оставалось и следа от привычной надменности или защитной колючести. Её светлые волосы растрепались по наволочке, словно ореол, а брови были слегка сдвинуты, будто она о чём-то напряжённо размышляла во сне. Она тихо сопела, и он видел, как её ресницы, светлые и почти невидимые при свете дня, отбрасывали крошечные тени на щёки.       В эти моменты его сердце сжималось от какого-то дикого, необъяснимого умиления. Он смотрел на это мирное, беззащитное лицо, и ему совершенно не верилось, что эта самая девушка когда-то могла с высокомерным видом заявить, что его свитер «оскорбляет её эстетическое восприятие». Что она, засунув руки в боки, могла устроить истерику из-за капли грязи на своих замшевых сапожках. Что её острый язычок был способен разить наповал.

***

      Это утро не было обычным. Сегодня был день рождения дядь, и им предстояло завершить подготовку к сюрпризу. Предыдущий день выдался на редкость жарким и душным, и ночь не принесла облегчения. Воздух в комнате был тяжёлым и тёплым. Диппер спал в одних боксерах, а Пасифика — в тонкой майке и коротких шортах.       Его вырвал из сна резкий звук будильника. Он потянулся, чтобы выключить его, и услышал, как Пасифика сонно промычала что-то неразборчивое, прежде чем перевернуться на другой бок и погрузиться обратно в дрему. Диппер медленно пришёл в себя, протирая глаза, и его взгляд упал на неё.       Она лежала без покрывала, и первые лучи солнца, золотисто-оранжевые и пыльные, падали прямо на неё, очерчивая её фигуру словно жидким огнём. Она замерла в невероятно элегантной, почти скульптурной позе: одна рука под щекой, другая вытянута вдоль тела. Тонкая ткань майки мягко обрисовывала изгиб её талии, а короткие шорты, мягкие от многочисленных стирок, обтянули её бёдра с такой откровенностью, от которой у Диппера перехватило дыхание. Свет играл на изгибах, отбрасывая мягкие тени, и делал её кожу сияющей, почти нереальной.       Диппер замер, чувствуя, как по всему его телу разливается мгновенный, животный жар. Кровь прилила к лицу и куда-то ниже, заставив его осознать, насколько он... уязвим. Это не было грубым желанием. Это было что-то более глубокое, почти болезненное по своей интенсивности. Видеть её такой — беззащитной, доверчивой и невероятно, сокрушительно красивой в этом интимном утреннем свете — было одновременно и благословением, и пыткой. Он сжал простыню в кулаке, пытаясь взять под контроль учащённый ритм сердца и подавить нарастающую волну возбуждения, которая грозила снести все его благие намерения о терпении и уважении.       Он лежал неподвижно, затаив дыхание, боясь малейшим движением выдать свое состояние. Жар под кожей разливался всепоглощающей волной, пульсируя в такт учащенному сердцебиению. Казалось, каждый нерв на его теле был натянут струной, и все они вели в одну точку, где собиралось плотное, невыносимое напряжение.       Он не мог отвести взгляд. Каждая линия ее тела, каждый изгиб, подчеркнутый утренним светом, врезались в сознание, становясь навязчивой, пьянящей картинкой. В ушах стоял звон, заглушавший все остальные звуки. Он чувствовал головокружение и странную слабость в коленях, даже лежа.       Это было сильнее его. Сильнее всех доводов разума о том, что нужно дать ей время, что нельзя разрушать хрупкое равновесие, что она доверяет ему. Примитивный инстинкт, горячий и властный, требовал выхода.       Сжав зубы, он беззвучно поднялся с матраса, стараясь не смотреть в ее сторону, и почти бесшумно вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь.       В ванной он щелкнул замком и прислонился лбом к прохладной кафельной стене, пытаясь перевести дух. Но образ ее — залитой золотым светом, беззащитной и невероятно желанной — преследовал его. Руки сами потянулись к крану, он с силой повернул его, и ледяные струи обрушились на него, заставляя вздрогнуть. Но даже холодная вода не могла погасить внутренний пожар.       Закрыв глаза, он наконец позволил руке скользить вниз. Это был стремительный, отчаянный ритуал, продиктованный невозможностью обладания. Он представлял ее. Не просто как картинку, а как ощущение — тепло ее кожи под своей ладонью, запах ее волос, звук ее сонного дыхания. Это было стремительно, почти болезненно, и когда волна наконец накрыла его, он подавил стон, упираясь лбом в стену, обессиленный и охваченный жгучим стыдом.       Он стоял так несколько минут, под ледяной водой, пытаясь прийти в себя. Это было не в первый раз. Но это был первый раз с тех пор, как она жила с ним под одной крышей. И он понял, что больше не может так продолжать. Эта пытка близостью должна была чем-то закончиться. Скоро.

***

      В восемь утра кафе, принадлежащее Хижине Чудес, уже благоухало сногсшибательными ароматами. Воздух был густым и сладким от только что испечённых бисквитных коржей, которые Сьюзан, раскрасневшаяся и довольная, выставила на стол для остывания. Предстоял большой день — день рождения обоих дядь, и подготовка к вечернему сюрпризу была в самом разгаре.       Диппер расставлял стулья, а Пасифика, закатав рукава своей простой футболки (уже одной из тех, что они купили в гипермаркете), подошла к Сьюзан.       — Давайте, я помогу с начинкой и кремом, — предложила она, и в её голосе не было и тени прежней брезгливости к кухонной работе.       Сьюзан, удивившись, но явно обрадовавшись помощи, кивнула:       — Ну, смотри не испортить! Для Стэнфорда — малина и ежевика, он ягоды обожает. А для Стэна... — она понизила голос, будто сообщая государственную тайну, — ...арахисовая паста и кусочки шоколада. Простенько, но он обожает это сочетание.       Пасифика кивнула с серьёзным видом, словно ей доверили чертёж секретного оружия. Она принялась аккуратно смазывать коржи для Форда взбитыми сливками и выкладывать слой свежих ягод. Движения её были хоть и не профессиональными, но удивительно старательными. Для Стэна она с не меньшим усердием наносила густой слой арахисовой пасты и посыпала её крупными кусочками тёмного шоколада.       Наконец всё было закончено. На общем торте, который был аккуратно разделён на две половинки с разной начинкой, но объединён общим слоем белоснежного крема, Пасифика вывела витиеватой вязью: «С Днём Рождения, Древние!». Надпись получилась на удивление аккуратной, и Сьюзан, оценив её взглядом, одобрительно хмыкнула.       Сохранять сюрприз до вечера оказалось невероятно сложно. Весь день в Хижине царила атмосфера притворной обыденности, натянутой на дрожащий каркас всеобщего возбуждения.       Диппер провёл день в нервном ожидании, перемежающемся с вымученными научными дискуссиями с Фордом. Они якобы проверяли показания новых датчиков вокруг Хижины, но Диппер постоянно терял нить разговора, прислушиваясь к звукам из кафе, где Венди и Робби тайком украшали зал. Он вздрагивал каждый раз, когда Стэн громко интересовался, почему «все ходят как на иголках», и приходилось срочно придумывать правдоподобное объяснение про «воздействие лунных фаз на коллективное настроение».              Пасифика же нашла себе другое применение. Она с неожиданным рвением взялась помогать Сьюзан с потоком туристов, работая за кассой и разнося заказы с такой сосредоточенной важностью, будто от этого зависела судьба мира. Каждая успешно проведённая транзакция и каждое «спасибо» от посетителя заставляли её стоять чуть прямее. В перерывах она украдкой проверяла, цел ли торт в прохладной кладовке, чувствуя себя хранительницей великой тайны.       Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в оранжевые тона, напряжение достигло пика. Все участники заговора, переминаясь с ноги на ногу, заняли свои позиции в затемнённом кафе, затаив дыхание в ожидании, когда ничего не подозревающие виновники торжества переступят порог.       Напряжение в затемнённом кафе достигло пика. Слышно было только тяжёлое, возбуждённое дыхание Венди, притаившейся за стойкой, и нервное постукивание пальцами Робби по гитарному грифу. Пасифика стояла рядом с Диппером, и в полумраке он чувствовал, как она слегка дрожит — или это дрожал он сам? Их плечи почти соприкасались.       И вот за дверью послышались голоса — громкий и ворчливый Стэн и спокойный, размеренный Форд.       — ...и я тебе говорю, сегодня все ведут себя как сумасшедшие! — доносился голос Стэна.       — Возможно, сезонное обострение, Стэнли, — отвечал Форд.       Дверь со скрипом открылась.       — СЮРПРИЗ!!!       Одновременно зажёгся свет, хлопнули хлопушки, а Робби с Томпсоном грянули на гитарах нечто отдалённо напоминающее «Happy Birthday». Стэн отпрянул, схватившись за сердце с таким видом, будто на него напали, но в его единственном глазу тут же вспыхнул озорной огонёк. Форд замер на пороге, его лицо выражало чистейшее недоумение, будто он стал свидетелем необъяснимого паранормального явления.       — Что за...? — начал он.       — Это вам, старички! — крикнула Венди, широко улыбаясь. — С днём рождения!       Взгляд Стэна упал на стол, где красовался торт. Он прищурился, прочитав надпись.       — «Древние»? — он фыркнул. — Это ещё что за поклёп? Я в расцвете сил!       Но он уже подходил к столу, явно довольный.       Форд же, к всеобщему удивлению, смотрел не на торт, а на Пасифику. Он заметил её сконцентрированное, полное ожидания лицо.       — Это... твоих рук дело, мисс Нортвест? — вежливо поинтересовался он, указывая подбородком на торт.       Пасифика, покраснев, кивнула.       — Я только помогала Сьюзан с начинкой и надписью, — скромно сказала она.       — Для Стэна — малина и ежевика, — с гордостью в голосе объявила Сьюзан. — А для Стэнфорда — арахисовая паста с шоколадом!       Стэн, услышав это, тут же отломил кусок со своей половины и запихал его в рот.       — О да! Вот это дело! — провозгласил он с набитым ртом. — Наконец-то в этой лавке чудес появился человек со вкусом!       Форд, тем временем, отломил кусочек своей половины. Он медленно попробовал его, и на его лице появилась редкая, мягкая улыбка.       — Восхитительно, — сказал он, и его взгляд скользнул с Пасифики на Диппера. — И очень... продуманно. Спасибо вам. Обоим.       Эти слова, сказанные тихо, но весомо, значили для Диппера больше, чем любая похвала за научное открытие. Он посмотрел на Пасифику, которая сияла от счастья и смущения, и понял, что лучшего дня рождения у его дядей давно не было.       Все уселись за большой, сколоченный на скорую руку, но щедро заставленный яствами стол. Помимо торта-половинки, там дымился запечённый в духовке томлёный ягнёнок с розмарином, стояли миски со свежими салатами, тарелки с сухофруктами и орехами. И, конечно, львиную долю стола занимала самая разная выпивка — от пива и вина для всех до особых, крепких напитков для тех, кто мог их оценить.       Атмосфера была шумной и по-домашнему тёплой. Венди и Робби о чём-то спорили, размахивая кусками баранины, Сьюзан, раскрасневшаяся, хохотала над шуткой Томпсона. Пасифика, сидевшая рядом с Диппером, с интересом пробовала всё подряд, её глаза блестели от нового для неё опыта такой простой, дружеской вечеринки.       Форд, наливая себе в бокал тёмное пиво, с лёгкой, почти незаметной улыбкой повернулся к брату.       — Стэнли, — произнёс он с притворной серьезностью,— А не пора ли осветить это скромное торжество твоими... э-э-э... аутентичными дистиллятами? Как бы не забыть главный экспонат нашей коллекции.       Стэн, который уже вовсю налегал на закуски, фыркнул, но в его глазах вспыхнул знакомый предпринимательский огонёк.       — Ага! Точно! Без моего фирменного зелья — это не день рождения, а так, посиделки! — он с грохотом отодвинул стул. — Никуда не уходите! Сейчас вы всё попробуете!       Он направился вглубь Хижины, откуда вскоре донёсся звук отодвигаемых ящиков и довольное бормотание. Все за столом переглянулись с весёлым предвкушением.       «Настойки» Стэна были настоящей легендой Гравити Фолз — непредсказуемые, огнеопасные и обычно имевшие весьма сомнительный, но запоминающийся вкус. Их появление на столе означало, что вечеринка перешла на новый, по-настоящему «пайнсовский» уровень.