Глава сороковая

Воздух наполнился запахом озона и серы. Голос духа был похож на скрежет камней. – Он мой! Его кровь — моя крепость! Его ненависть — моя пища! Ты, грязнокровка, не имеешь власти здесь! – Его кровь — его собственность. Его воля — его щит. Я здесь не как маглорождённая. Я здесь как его выбор. И сегодня ты будешь служить ему, – голос Гермионы не дрожит, он звенит, как сталь. Она не сражается за него. Она держит фонарь, освещая ему путь в его собственной тьме. Драко должен сам, лицом к лицу, встретить своё искажённое отражение, принять его, как часть себя и наступить ему на горло. Он шепчет, его голос срывается от напряжения: – Ты — мой страж. Мой пёс. Ты будешь охранять ту, что я выбрал, а не ту, что мне назначили. Ты будешь служить моей воле, а не воле моего отца. И ей кажется, что это просто бред. Потому что… не мог он сказать такого вслух. Не так, чтобы она слышала. Уж слишком много уязвимости. Она касается кинжалом Жертвенной Воли его груди, над сердцем. На коже на месяц проявляется светящаяся руна, похожая на сплетённые цепи — печать Покорности. Пока всё идет, как надо. … Одно то, что он согласился на ритуал, выглядит чудом. Как подозревала Гермиона, этому чуду сильно поспособствовал Снейп, надавивший на крестника. Они отдалились друг от друга ещё сильнее после её возвращения. Ха. Будто когда-то были близки. Гермионе невыносимо было делить башню с Пьюси – новым главным старостой мальчиков. Хорошо, что тот просто игнорировал её большую часть времени и не лез к гриффиндорке без дела, иначе она прокляла бы его с досады. А всё из-за того вечера. Она привезла с собой южную расслабленность, всё ещё была так разнежена и вот чем это кончилось. Джинни предложила отпраздновать её успешную поездку, как только Гермиона вышла от Снейпа, которому доложила о результатах в первую очередь. Она хотела найти Малфоя и… рассказать ему хотя бы. Но её перехватила рыжая. – Нет-нет-нет! Не убегай… Такой шикарный загар!.. Ты мне всё расскажешь немедленно! И вот они на Астрономической башне. Две фигуры в плащах сидят на подогретом заклинанием каменном полу, прислонившись к парапету. Между ними — бутылка вина, заранее купленная Джинни в Хогсмиде. Гермиона только что закончила свой рассказ, и тягостное молчание повисло в холодном воздухе. Её – тягостное молчание. Рыжая сразу заполнила паузу. Джинни присвистнула, отставляя бутылку: – Ну ты даёшь, Гермиона! Прямо целая мыльная опера. Ледяной принц в башне и солнечный серфер из Калифорнии. И что ты будешь делать? – Я не знаю, серфер ли он, не успела выяснить, – машинально огрызнулась Грейнджер и обняла свои колени. – Я не знаю, Джин. Абсолютно. С Драко... это как болезнь. Тяжёлая, изматывающая, но мы прошли через столько, что я уже не могу просто... отменить это. А Дэвид... — она закатывает глаза, и на её губах появляется смущённая улыбка. — С ним так легко. Как будто ты сбросила плащ, набитый камнями, и побежала по пляжу. – Неплохо ты там побегала, – рыжая хмыкнула. – Понимаю. С одной стороны — долг, боль и какая-то адская связь. С другой — нормальный парень, который не напоминает тебе о кошмаре каждым своим взглядом, – и. не удержавшись, добавила замогильным голосом. – Выбор, конечно, не из лёгких! Гермиона пихнула её локтем в бок. – Это не выбор. Драко… он сражается каждый день. А я просто отвлеклась. На солнце. И на поцелуй в аэропорту. Смех Джинни обрывается ледяным, знакомым голосом, донёсшимся из тени массивной колонны. – Как трогательно. Они вздрагивают и оборачиваются. Малфой выходит из темноты. Как всегда, его лицо — маска высокомерного спокойствия. Но Гермиона знает его чуточку лучше. Ураган из ярости и боли в глазах ему не спрятать даже в набегающих сумерках. – Что ты тут делаешь? – гриффиндорка ощущает, как садится голос, запекается в горле. – Вы с Уизли забронировали башню для своих блядских сплетенок? – с деланным равнодушием интересуется он, бросая под ноги сигарету и резко давя её носком ботинка. – Драко! Я... – Не затрудняй себя, Грейнджер. Очень познавательно. «Болезнь». «Адская связь». А «солнечный серфер», выходит, — это глоток свежего воздуха? — Он делает несколько шагов вперёд, и его взгляд, наконец, впивается в Гермиону. Он пылает. — Надеюсь, его поцелуй был достаточно «лёгким», чтобы компенсировать неудобства от твоего... больного спутника. Джинни встаёт между ними. – Малфой, прекрати. Ты всё неправильно понял. Блондин издаёт короткий, сухой звук, похожий на смех. – О, я понял всё кристально ясно, Уизли. Понял, что параллельно со спасением мира от такого монстра как я, Грейнджер заводит курортный роман. Не зря скаталась в Калифорнию к семейке Халфи – любителям грязнокровок. Он произносит эту фамилию с таким презрением, будто это название болезни. – Это не был курортный роман! И он помогал мне! Его семья..., – голос Гермионы дрожит от обиды и гнева. – Его семья – что? Подарила тебе немного солнечного света и пару поцелуев, пока ты искала способ починить сломанного меня? Удобно, не правда ли? Он подходит к ней так близко, что она чувствует исходящий от него холод. – Ты вроде что-то плела о том, что наша связь — это реальность. Что всё остальное — морок. А сама убегаешь в сказку к первому встречному, у кого есть улыбка идиота и спортивная машина. Я не болезнь, Гермиона. Я — твой выбор. Твой проклятый, уродливый выбор. Или ты уже забыла, чьё имя ты шепчешь, когда тебе страшно? Или выкрикиваешь, когда кончаешь? Он окидывает её уничтожающим взглядом с ног до головы, поворачивается и уходит, не дав ей сказать ни слова. Его шаги гулко отдаются в каменной башне. Гермиона стоит, опустив голову, слёзы катятся по её щекам и падают на камень. Джинни кладёт руку ей на плечо. – Вот чёрт. Прости, Гермиона. Я не знала... – Он прав. Я предательница. Я искала лёгкий путь. А с Драко... лёгких путей не бывает. Только правда. Горькая, уродливая и... его. Она должна была злиться. В его ярости не было ревности влюбленного парня. В ней было собственничество рабовладельца, убеждённого, что его вещь не смеет искать утешения у другого хозяина. И самое ужасное было то, что где-то в глубине души она сама чувствовала, что он прав. Их ад был общим, и уходить из него в солнечный мир — было самой страшной изменой. Самой себе. … Они не общались больше недели. Помирились не сразу и не на словах. Их примирение было молчаливым, как после битвы. Сперва он устроил ей настоящий террор. Война нервов, как это про себя называла Гермиона. Чего-то подобного она от него и ожидала. Драко изливал яд на занятиях, целясь в Гриффиндор и «некоторых, кто путает библиотеку с пляжным курортом». Гермиона отвечала ледяным презрением. Воздух между ними трещал от невысказанного. Гарри и Рон осторожно посматривали на неё, ни о чём не спрашивая. Но она с досадой отмечала надежду в их взглядах – вдруг всё вернулось на свои места? Морок спал с неё, и она снова видит Малфоя тем, кто он есть – злобным хорьком. Бывшим пожирателем смерти, отравлявшим её жизнь столько лет. Он появился в библиотеке поздно вечером, когда там, кроме Гермионы, никого не было, и молча положил на её стол запечатанный свиток. Без насмешки, без яда. Просто положил и ушёл. Внутри был не яд и не упрёки, а старинное, сложнейшее заклинание по стабилизации ментальных связей. Из его семейной библиотеки. И ещё, умиротворяющее зелье транквилис аними, о котором она лишь слышала с припиской на клочке бумаги «для хорошего сна. Никому не показывай». Этот жест говорил: «Я знаю, что тебе тяжело. Вот, это может помочь тебе. Нам». И она попробовала. А на следующий вечер нашла его в пустом классе Защиты от Тёмных Искусств. Он сидел на подоконнике и смотрел в ночь. Как когда-то, в теперь уже не их башне. — Зачем? — спросила она с порога, держа в руках свиток. Он не повернулся. — Потому что ты права. Это болезнь. И ад. — Он сделал паузу. — Но это наш ад. Не собираюсь в нём оставаться один, Грейнджер. Всё верно. Он слишком эгоистичен для такого. Он оставит её себе. – Мне совсем херово, реальность уже мешается со сном, галлюцинации, – неожиданно признался он. – Ни хрена не помогает. А после… астрономической башни случился ночной приступ. Проклятие пыталось вырваться наружу. Скорее всего, почувствовав слабину, приоткрытую ревностью и гневом, – решила гриффиндорка, предусмотрительно скрыв свои мысли. Не стоит напоминать о причинах гнева. Он сидел лицом к ней, свесив длинные ноги с подоконника. Гриффиндорка подошла и молча обвила руки вокруг его торса, прижалась щекой. Слушая едва различимые мерные удары сердца. Она простояла так пару минут, обнимая. Впитывая запах смородинового дыма. А затем он мягко взял её за плечи, отстраняя, чуть подталкивая к парте. – Хочу кое-что попробовать, – усмехнулся он и сладким голосом, от которого по телу девушки пробежала дрожь, добавил. – Не волнуйся, Грейнджер, тебе понравится. Он резко подхватил её под ягодицы и усадил на парту, заставив вскрикнуть от неожиданности. Задрал юбку, и девушка ощутила пробежавший по голой коже холодок… а потом… Драко Малфой опустился перед ней на колени. Она чуть приподнялась на локтях, чтобы видеть его лицо, благоговейно наблюдая за его действиями. Его руки обхватили её бёдра с такой силой, что должны были остаться синяки… Он прижался лицом к тонкой ткани трусов, и его дыхание было горячим и влажным. Как и её белье. – Драко, – она вздрогнула, когда жёсткие губы коснулись тонкой ластовицы. — Молчи, — его голос был низким, хриплым от сдерживаемых эмоций. — Просто заткнись, Грейнджер. Это не было нежным искусством любовника. Это была магия тёмных искусств, обращённая в плоть. Каждое движение его языка было сложным, выверенным заклинанием. Каждое прикосновение — ритуалом порабощения и отдачи одновременно. Он не просил доступа — он взял его, отстранив ткань, и его язык, холодный и пламенный одновременно, обрушился на неё с такой интенсивностью, что её ноги задрожали. Она с грохотом откинулась на стол позади, сбивая какие-то флаконы, оставленные учениками, те разбились, распространяя резкий запах болиголова. Малфой не давал ей опомниться. Он вёл её к краю с безжалостной эффективностью, словно пытался стереть, выжечь из её памяти каждый след другого прикосновения. Его пальцы впивались в её плоть, удерживая её на месте, пока его рот и язык творили над ней свою яростную, безмолвную работу. В её голове не было мыслей. Только взрывная волна ощущений, смешанных с обидой, гневом и горьким триумфом. Слёзы текли по её лицу — не от боли, а от сокрушительного, унизительного, всепоглощающего признания. Признания того, что ни солнечный свет, ни лёгкие поцелуи не могли сравниться с этой тьмой. С этой яростной, всепоглощающей реальностью, которую знало только его тело. Горячо, влажно, развязные, откровенные движения его языка. Гермиона кончила с тихим, надорванным криком, её тело билось в конвульсиях, а пальцы впивались в его волосы в поисках якоря в этом шторме. Он не отстранился сразу. Он оставался там, прижавшись к ней, пока последние спазмы не прошли, а дыхание не стало ровным. Медленно поднял голову. Его губы и подбородок блестели в тусклом свете. Он смотрел на неё — разбитую, дрожащую, опустошённую. — Он, — прошептал Драко хрипло, его голос был грубым от напряжения, — никогда не заставит тебя почувствовать так. Потому что он не знает тебя. Не знает, какая тьма тебе нужна. А я... — он провёл большим пальцем по её влажной внутренней стороне бедра, заставляя её снова вздрогнуть. — Знаю каждую трещину в твоей душе. И я заполню их все. Собой. Это не было просьбой о прощении. Это был ультиматум. Заключение нового пакта. Они не мирились. Они снова скрепляли свой союз — не поцелуем, а актом магической, почти насильственной близости, который напоминал им обоим, кто они друг для друга: не влюблённые, а сообщники. И в этом не было ничего красивого. Но это было по-своему честно. Их примирение не было сладким. В нём не было объятий и поцелуев. Оно было горьким, усталым и взрослым. Они не простили обиды. Но приняли их как часть общего ландшафта своей войны. Смотрели в глаза самой уродливой правде о себе и друг о друге — о его собственничестве, о её бегстве за ним и от него — даже эта правда не стоит того, чтобы сражаться в одиночку. С этого вечера между ними установилось хрупкое, новое перемирие, основанное не на страсти или романтике, а на простом, жестоком факте: они были двумя сапёрами, обезвреживающими одну бомбу. И у них не было права отвлекаться друг на друга. Им нужно было работать в команде. Расчётливый, циничный союз оказался бы прочнее всех прежних клятв. … Еще пару дней они выждали. Всё согласовали со Снейпом, который должен был страховать их снаружи. И вот – момент Х, когда Малфой, сцепив зубы, всё-таки позволил ей утащить себя в Выручай-комнату. Идеальное место, которое можно будет трансформировать под ритуал. – Позже можно будет переоборудовать для этого комнату в Мэноре, – робко предложила Гермиона. – И ты будешь каждый месяц таскаться в логово Пожирателя Смерти? – насмешливо поинтересовался Малфой. Впервые разжимая челюсти. – В то место, где тебя пытали? – Не обязательно мне это делать каждый раз! – огрызнулась гриффиндорка. – Сам кого-нибудь найдешь! Я вообще не обязана была тебе помогать. – Не обязана, – неожиданно спокойно согласился Малфой. – Но ты ведь не успокоишься, пока всё зло в поле твоего зрения не будет побеждено. – Мерлин, Малфой! Ты можешь просто… раздеться. Она выпалила это и покраснела. Парень чуть приподнял бровь, и девушка поспешно добавила: – По пояс. Это нужно. Для ритуала. – Точно нужно? Если ты просто хочешь полюбоваться… Гермиона уже жалела, что не попросила Снейпа провести ритуал очищения. И вот он падает на колени от истощения, обливаясь холодным потом. Его буквально колотит. Гермиона тоже на грани, её разум вывернут наизнанку от чужой тьмы. Но, похоже… всё получилось. Пока что его и её воля побеждали духа, впервые подавшего голос. На месяц их ждет тишина. Подселенец загнан в самую глубь, его голос — лишь отдалённый шёпот, его ярость — скована. Это не победа. Ежемесячное перемирие, купленное ценой невероятных душевных сил. И оба они знают, что если воля Драко дрогнет, или если Гермиона ошибётся в ритуале, дух вырвется с новой силой. Их связь — уже не просто связь двух людей. Это симбиоз тюремщика и смотрителя в одной камере, чья судьба зависит от прочности ежемесячно возобновляемых уз. Ритуал вытянул из Драко всё — душу, волю, ярость. Он шёл, опираясь на Гермиону, его шаги были неуверенными, а взгляд потухшим. Воздух вокруг них всё ещё пах озоном и пеплом сожжённых трав. Они вошли в гостиную Башни Старост. У камина сидел Пьюси. Он поднял глаза от книги, и его худощавое лицо исказилось гримасой неодобрения. – Малфой, что ты тут делаешь? Грейнжер, правила запрещают приводить сюда... гостей, — его взгляд скользнул по Гермионе, выражая больше презрения, чем удивления. Голос Драко был глухим от усталости. – Она не гость. Лабораторный ассистент… Иди проверь, Пьюси, у тебя, кажется, горшок с зельем убежал. Он попытался пройти, но Пьюси встал, преградив путь. – Не думаю, что... Драко останавливается. Он не злится. Опустошен. Смотрит на однокурсника, и в его глазах нет привычного высокомерия, только ледяная, безразличная ясность. – Пьюси. Иди на хуй, — Он говорит это тихо, почти без интонации. — Если твоя жалкая жизнь так скучна, что ты решил строить из себя сторожа, иди и сторожи свой грязный носок. Не мешай мне. Ошеломлённый не грубостью, а тотальным, всепоглощающим безразличием в его голосе, слизеринец отступил. Драко, не удостоив его больше взглядом, потянул Гермиону за собой в её комнату. Дверь захлопнулась. Он отшатнулся от неё, сделал несколько шагов и рухнул в кресло, как подкошенный. Его голова откинулась на спинку, глаза закрылись. Он был бледен, как смерть, и дрожал мелкой дрожью, будто его внутренности были вывернуты наизнанку. Гермиона видела человека, до предела истощённого борьбой с демоном внутри. Внезапно что-то легонько толкнуло её к нему. Не похоть, нечто иное — яростная, почти отчаянная жажда восстановить его. Вернуть ему силу, которую он потратил на их общее теперь выживание. Девушка подошла и опустилась перед ним на колени. Её пальцы дрожали, когда она расстёгивала его пояс. Он открыл глаза. В них не было вопроса. Только усталая, всё понимающая тьма. — Гермиона... — его голос был хриплым шёпотом. — Молчи, — повторила она его же слова, сказанные им в классе ЗОТИ. — Просто заткнись, Малфой. Она взяла его в рот. Ещё не возбужденный. Но очень быстро реагирующий на её прикосновения. Наливающийся кровью. Это был её первый раз. Она была неумелой, не знала ни ритма, ни глубины. Её зубы иногда задевали его, движения были порывистыми, почти яростными. Сырая, пылкая отдача. Гриффиндорка водила губами по его плоти, словно пытаясь вдохнуть в него жизнь, вернуть тепло в его ледяную кожу. Её руки впивались в его бёдра, не давая ему отстраниться, утверждая своё право быть здесь, сейчас, в этот момент его абсолютной слабости. Малфой не помогал ей. Он полулежал, запрокинув голову, и смотрел в потолок, его грудь тяжело вздымалась. Тихий, сдавленный стон вырвался из его горла, когда она инстинктивно нашла верный ритм. Его пальцы впились в подлокотники кресла, костяшки побелели. Не столько наслаждение, сколько исцеление. Акт, в котором она, такая неумелая и страстная, отдавала ему всю свою волю, а он, обессиленный, принимал её как единственное доказательство того, что он ещё жив. Когда он кончил, её имя на его устах прозвучало не как стон наслаждения, а как выдох — горький, полный боли и благодарности. Он расслабился, полностью опустошённый, дрожь в его теле, наконец, утихла. Гриффиндорка отстранилась, вытирая губы тыльной стороной ладони. Никто не говорил ни слова. Она прижалась щекой к его колену, закрыв глаза. Её неумелый, пылкий поступок был их новым, безмолвным договором. Не о любви. О том, что в самой гуще тьмы они будут цепляться за любое живое тепло, каким бы грубым оно ни было. … — Драко, пожалуйста, дай мне ладонь, — мягко попросила девушка. Они стояли у перил на астрономической башне, стирая старые воспоминания и создавая новые. Это она решила, что всеё должно произойти тут. — Что ты придумала, Грейнджер? — хмыкнул он, протягивая ей руку. — Не эту, — с нажимом и значением произнесла Гермиона, пристально глядя ему в глаза. В глазах Драко блеснуло понимание. Он прищурился. — Чего ты хочешь, Грейнджер? — Пожалуйста. Ты мне доверяешь? — она почувствовала, что её голос слегка охрип. — Нет, — быстрый, честный и хлёсткий ответ. – Но когда ты так просишь, – он всё-таки протягивает руку и без просьбы закатывает рукав. Гермиона вздрагивает, когда пустые глазницы черепа равнодушно пялятся на неё. «Вот он, момент истины», — она так сильно не нервничала ни на одном из экзаменов. Если ничего не получится, он не разочаруется. Он ведь ничего и не ждёт. Это больше её ожидания, чем его. Она занесла выданный ей на прощание Шимоном Халфи бутылёк над кожей слизеринца и поняла, что задержала дыхание. Малфой тоже был внимателен и серьёзен, но от него исходило скорее любопытство. Пробка уже была выдернута. Гермиона приблизила склянку и резко, пока не передумала, перевернула, жидкость хлынула вниз тонким ручейком. Едва соприкоснувшись с кожей, она зашипела и смешалась с краской, превращаясь в какую-то коричнево-зелёную болотную жижу. Гермиона боялась, что придётся равномерно распределять её по метке, чтобы удалить все следы, но жидкость расползлась сама, захватывая поверхность уродливого рисунка, как союзные войска вражескую армию. Поглощая, вытесняя, уничтожая. Рука Драко дёрнулась. Она думала, надо ли держать её. Слизеринец скривился. Она знала, что ничего хорошего он не испытывает. Должно быть, его руку сперва обдало кипятком, а потом ощущения – будто сунул её в коробку со льдом. И снова. Она не знала, сколько раз так произойдёт. Всё зависит от того, насколько сильно метка въелась в его кожу. В его душу. А затем… капли грязи закапали на каменный пол, с шипением впитываясь. Он перевёл на неё взгляд. В его глазах бушевал шторм. Метки больше не было.