Глава сорок первая

- Раньше в моде были парочки отличница и хулиган, а сейчас – отличница и парень с психическим расстройством. – Это мы ввели в моду, – в тон ему отвечает Гермиона. Пять лет. С тех пор, как Хогвартс остался позади, прошло пять лет. Годы жизни в стильной, минималистичной квартире Драко в самом сердце магловского Лондона, где из окон открывался вид на огни города, а не на мрачные озера Шотландии. Пять лет ежемесячных ритуалов, которые стали для них такой же привычной рутиной, как оплата счетов или поход в магазин. Рутиной, которая каждый раз оставляла после себя тонкую, невидимую трещину усталости. Драко шутит, что у него, как и у Гермионы есть свой цикл. – Хочешь сравнить активность духа с месячными? – А я веду себя как капризная истекающая кровью девчонка? – Гораздо хуже. Их очередная годовщина. Не свадьбы — того дня, когда они впервые признались, что эта война на двоих — это всё, что у них есть. Воздух в квартире был густым и тяжёлым, пахнул хорошо прожаренным стейком и красным вином, которое кружило головы с первого глотка. Гермионе – так точно. Драко оставался невозмутимым, как всегда. Они не говорили о ритуале, прошедшем три дня назад. Не говорили о работе. Они смотрели друг на друга через стол, и года выверенной совместной жизни витали между ними невидимым, напряжённым полем. — Доволен годовщиной, Малфой? — её голос был немного хриплым от вина, в углах губ играла вызовом улыбка. Он отпил из бокала, его серебряные глаза в полумраке светились, как у хищника. — Пока — лишь прелюдия, Грейнджер. Он встал, протянул ей руку. Нежно. Но в его взгляде было приказание. Она приняла его руку, и он повёл её не в спальню, а в гостиную, к огромному панорамному окну, за которым пылал огнями ночной Лондон. Он прижал её к холодному стеклу спиной. Город был у её ног, а он — перед ней. — Никаких заклинаний сегодня, — прошептал он ей в губы, его дыхание было горячим и пьяным. — Только ты и я. Его поцелуй был не нежным, а яростным, требовательным. Это был поцелуй-битва, поцелуй-напоминание. Его руки грубо скользнули под её платье, разрывая тонкий шёлк. В ответ она впилась ногтями в его спину. Парень бросил её на ковёр перед камином, голую, белье она не надела, а платье было разорвано. Его ладони зафиксировали её бёдра, его движения были резкими, почти яростными, входя в неё с одним глухим, решительным толчком, от которого она вскрикнула — не от боли, а от шока и облегчения. Безжалостный, жёсткий ритм, от которого, казалось, дребезжали стёкла в окнах. Каждый толчок был словно попыткой выбить из них обоих демонов, стресс, усталость и память о том, что он никогда не будет по-настоящему свободен. — Скажи, чья ты, — его голос был хриплым шёпотом в шею, его тело, облитое потом, прижимало её к полу. — Твоя! — выдохнула она, её пальцы впились в его волосы. — Бог ты мой, Драко, твоя! И тогда его рука скользнула к её горлу. Не чтобы причинить боль. Чтобы ощутить. Его ладонь легла на её шею, просто касаясь, чувствуя бешеную пульсацию крови под тонкой кожей. Её глаза расширились на мгновение, в них вспыхнула искра страха, тут же погашенная волной абсолютного, слепого доверия. — Доверяешь мне? — его вопрос озвучил последнюю грань, за которую они переступали. — Всегда, — прошептала она, закрывая глаза. Его пальцы слегка сжались. Не перекрывая дыхание. Просто — давление. Ощущение хрупкости, её жизни — в его руке. Его власти — и её добровольной капитуляции перед ней. В этом жесте сконцентрировалась вся их история: его тёмная природа, её воля, их общая, испепеляющая связь. И этого оказалось достаточно, чтобы сорвать их обоих с края. Тело Гермионы затряслось в немом крике, её ноги обвились вокруг него, прижимая в последней, отчаянной попытке слиться воедино, чтобы ничто — даже его личная тьма — не могло их разделить. Он с рычанием, похожим на стон, последовал за ней, его собственное тело содрогнулось в финальном спазме, а рука тут же разжалась, мягко легла на её щеку. Драко и Гермиона лежали, тяжело дыша, их сердца отбивали одну и ту же бешеную дробь, рвались навстречу друг другу. Лондон за окном пылал, не подозревая о буре, только что утихшей в этой комнате. Он скатился с неё, лёг на спину, проводя рукой по лицу. — Чёрт, Грейнджер... Она перевернулась на бок, её пальцы легли на его запястье, нащупывая бешеный пульс. — Я здесь, — просто сказала она. — Я всегда здесь. В тишине, под отблески городских огней, два ветерана одной странной войны, смотрели в потолок, понимая, что их любовь — это не цветок и не песня. Это поле боя, которое они предпочитают любым садам. И иногда, чтобы почувствовать себя живыми, им нужно снова и снова возвращаться на его самую опасную грань. … Ритуал, найденный Гермионой, работал. Без сбоев, чётко. Но он не изгнал духа. Он создал хрупкое равновесие. Подселенец был загнан вглубь, но не уничтожен. Он стал тенью, молчаливым сокамерником. Иногда, пробуждаясь ночью, Гермиона заставала Драко стоящим у окна. Он не двигался, его серебряные глаза были пусты и неподвижны, а пальцы сжимали подоконник так, что трескалась краска. Она не звала его. Стояла и ждала, пока в его взгляде не появится осознанность, и парень, вздрогнув, не отшатывался от стекла, как от пропасти. Малфой сомневался. Так часто проверял её. Точно ли уверена, что хочешь остаться? – Я ведь сказала, что приняла тебя, а значит, смирилась и с ним. – Я никогда не прекращу тебя спрашивать об этом, а он никогда не прекратит нас испытывать. В первый раз… когда всё закончилось, он лежал на полу, обессиленный, его собственное лицо снова принадлежало ему. В ушах стояла оглушительная тишина. А затем… Не яростный рёв, каким он был во время ритуала, а тихий, чёткий шёпот. Исходил не извне – из самой глубины его черепа, будто кто-то шептал прямо в его мозг. – Уютная клетка, Драко... Но я всё ещё здесь. Я всегда буду здесь. Малфой отрешённо посмотрел на Гермиону, которая с облегчением наблюдала за ним. Гриффиндорка улыбнулась ему слабой, но полной надежды улыбкой. Она не слышала. Она думала, что победила. «Она не слышит меня, — прошептал голос, читая его мысли. — Только ты. Теперь мы по-настоящему близки. Наедине. Теперь я обрёл голос.». Драко сглотнул ком в горле и кивнул девушке. – Спасибо, Грейнджер, — хрипло выдавил он, и собственный голос прозвучал чужим. Он не мог сказать ей, что её величайшее достижение стало началом его вечной пытки. … Пять лет с тех пор, как Гермиона Грейнджер вошла в его жизнь не как спасительница, а как соучастница его проклятия. Их связь не была понятной или здоровой. Она была необходимой, как воздух для утопающего. Их квартира в магловском Лондоне была крепостью. Здесь не было портретов предков, которые смотрели бы с осуждением. Не было слуг, которые могли бы подслушать. Только Поппи навещала иногда, таская вкусности и ворча, что они совсем исхудали. На попытки Грейнджер тайком подсунуть ей одежду шарахалась в ужасе. Драко лишь смеялся в ответ на недоумение эльфийки и крутил пальцем у виска. Со временем домовичка решила, что «молодая госпожа со странностями». Нарцисса отнеслась на удивление… спокойно. Может, просто решила не повторять ошибок Люциуса и не лезть в жизнь сына. Драко не знал, в курсе ли Люциус о его новой жизни. Ему хотелось, ох, как хотелось, заявиться в Азкабан и подразнить его новостью о том, что единственный наследничек спутался с грязнокровкой и живёт с ней среди маглов. Но решил, что это ребячество. Лень. Слишком лень тратить на это время. Книги, прогулки в парке и ежемесячный ритуал, который Гермиона проводила с хирургической точностью. Ритуал очищения. Красивое название. Но это была ложь во спасение. Очищения не происходило. Это был ремонт клетки. Подкрутка ослабевших цепей. Каждый раз Драко ложился на пол гостиной, ощущая холод под спиной, и каждый раз слышал тот же ядовитый шёпот прямо в своём сознании, пока Гермиона колдовала над ним. «Она устала от тебя. Смотри, как дрожит её рука. Она ненавидит это. Ненавидит тебя». Малфой молчал, глядя в потолок и сжимая кулаки, пока сияющие узлы снова сжимались вокруг его сущности, заставляя Тень отступать вглубь, но, не заставляя её умолкнуть. В первую годовщину всё едва не полетело в пекло. Вечер начался с вина и тихих разговоров. Но под слоем нормальности что-то зрело. Напряжение ежемесячного ритуала, постоянная борьба, яростная, отчаянная благодарность Драко — всё это искало выхода. Он прижал её к стене в спальне, и в его поцелуе обычный голод и вызов. Гермиона ответила ему с той же силой, царапая спину, впиваясь пальцами в волосы. – Я не сломлюсь, — прошептал он ей в губы, больше говоря это самому себе и тому, кто сидел внутри. – Знаю, — выдохнула в ответ, и в её глазах он увидел не жалость, а то же самое понимание тёмной стороны, что было и в нём. Как всегда жёстко, почти жестоко. Дыхание перехватывало, в глазах темнело. В такие моменты мир сужался до точки. Не было прошлого, не было будущего. Не было Тени, не было ритуалов. Был только животный инстинкт, доведённый до абсолюта, и безраздельное доверие, граничащее с безумием. Малфой сжал её горло, не перекрывая дыхание полностью, но контролируя его, чувствуя под ладонью бешеный стук сердца. И в этот миг, на грани, когда сознание начинало уплывать, а тело напрягалось в финальном спазме, он услышал это. Не шёпот. А крик. «Да! Сделай это! Убей её! Почувствуй свою силу! Нашу силу!» Это был не его голос. А Тени – дикий, полный первобытной радости и жажды разрушения. И самое ужасное — на долю секунды эта ярость и тьма слилась с его собственным экстазом, став его частью. Он отпрянул, как от ожога, отпустив её. Гермиона сделала глубокий, хриплый вдох, её грудь вздымалась, а глаза сияли в полумраке. Но смотрела без страха. С пониманием. – Ты здесь? — тихо спросила она, хриплый голос был полон нежности. Малфой не мог ответить. Отполз к изголовью кровати, дрожа, и закрыл лицо руками. Экстаз сменился леденящим ужасом. Чуть не поддался. Чуть не позволил этому стать частью самого святого, что у него оставалось. Парень чувствовал её взгляд на себе. Села рядом и просто обняла, прижав его голову к своей груди, где всё ещё бешено стучало сердце. «Слабак. Трус. Ты мог бы быть Богом», — ядовито шипел голос, но теперь он звучал приглушённо, будто издалека. Они сидели молча, в темноте. Двое сломленных людей в магловской квартире. Она, которая могла лишь чинить его клетку, и он, вечный узник, чей тюремщик жил в нём самом. Ночью Драко сидел на постели, глядя в темноту, прислушиваясь к двум звукам: её ровному дыханию и нескончаемому шёпоту в своей голове. Он был расколот надвое. Даже в моменты наибольшего единения с другим человеком, пропасть внутри него лишь зияла шире. Когда-нибудь я могу убить тебя. Он может убить тебя. Моими руками. … Однажды, поздним вечером, они сидели у камина. Искусственного. Эту отвратительную бутафорию притащила Грейнджер – якобы он напоминает ей о гриффиндорской гостиной. Драко не спорил. Он позволял ей менять в их жилище, что захочется. Он позволял ей всё. Блондин смотрел на пламя, и Гермиона прервала их уютную тишину полушёпотом: – Он сегодня тихий. Девушка никогда не называла духа по имени. Не нужно было. Драко кивает, не отводя взгляда от огня. – Да. Но он здесь. Всегда здесь. Как... вторая тень. Холодная. Малфой повернулся к ней, и в его глазах она увидела не мужчину, с которым делила жизнь, а вечного солдата на дозоре. – Я никогда не буду целым, Грейнджер. Ты помнишь, да? Ты выиграла для нас перемирие, а не мир. Гермиона едва удержалась, чтобы не закатить глаза. Она не должна уставать от этого вопроса. Нельзя показать ему, что устала. Подходит, кладёт руку ему на щёку. Кожа, как всегда, чуть холоднее, чем должна быть. – Знаю. Но твоя воля — это твоя половина. И она сильнее. Она всегда будет сильнее. Малфой накрыл её руку своей, и в его прикосновении была вся их история — боль, ярость, отчаяние и та странная, всепоглощающая связь, что родилась не вопреки расколу, а из-за него. … Малфой всё-таки заманил её в Мэнор разок. Наверное, хотел стереть её мрачные воспоминания, заменить их чем-то. Но… предложить на замену было особенно нечего. Неловкий ужин с Нарциссой, а затем его комната, граничащий с болью секс на его кровати. – Никого тут раньше не трахал. Всегда хотелось, – хмыкнул Малфой, успев повалиться сбоку от девушки, когда его руки предательски подогнулись после оргазма. – Это должно мне льстить? – Гермиона приподняла бровь. – На это был расчёт. – Тогда я страшно польщена. Он завернул её в плед. Они сидели на полу у камина. Драко не мёрз, ему быстро становилось жарко. Внезапно парень повернулся к разомлевшей девушке. — Ты мне доверяешь? Он смотрел испытующе, въедаясь в неё глазами, словно препарируя, пытаясь разобрать на составные части и проанализировать каждую из них. — Да, — она ответила тихо, но твёрдо, вкладывая в это слово максимум уверенности и добавляя ту самую щепотку, которой не чувствовала. Малфой обнимал её, по-прежнему держал руки в своих, сжимая чуть крепче, словно опасаясь, что отпустив, растеряет всю её убеждённость, уверенность, доверие к нему. Наконец, блондин резко поднялся, будто решившись на что-то. Его взгляд был совершенно диким. Он достал карманный нож и небрежным движением откинул лезвие. Глаза Гермионы расширились, но девушка ни о чём не спросила его. Гриффиндорка зачарованно наблюдала за его действиями. Почему-то ей казалось, что нельзя упустить ни одной детали. Драко подошёл к камину и положил нож лезвием в огонь, оставив рукоятку снаружи, на каменной ступеньке. Выпрямившись, он скрестил руки на груди, больше не глядя на неё и приковав взгляд к огню. Дрова почти прогорели, лениво тлея и окутывая комнату теплом. Но Гермиона неожиданно почувствовала озноб, сильнее кутаясь в мягкую ткань. Драко стоял минуту, гипнотизируя взглядом то ли огонь, то ли нож в нём. Затем резко наклонился, подцепил рукоятку двумя пальцами, и маленькое оружие легло ему в ладонь. Он приблизился, ухватил её за запястье и снова опустился перед ней на колени. Она свела взгляд с его лица. Его глаза полностью потемнели, радужка стала чёрной, заполнив собой всё пространство. Ей казалось, это как чёрная дыра, которая в любой момент может расползтись, поглотив его, её и всю комнату. Этот взгляд мог напугать кого угодно, но только не её. Лёгкий и быстрый взмах лезвия, в котором отразился рыже-золотистый огонь камина. Гермиона резко втянула носом воздух. А затем всё-таки опустила взгляд. На боковой части ладони, от тыльной стороны к внутренней, мгновенно расползлась широкая рана. Из-за того, что лезвие было раскалённым, крови почти не было. Гермиона не ощущала острой боли, поражённо глядя на рассечённую кожу. Это походило на разрез в анатомическом атласе: слои эпидермиса разной толщины и цвета — белые, розовые, с прожилками красного. Рана напоминала жуткий, распахнувшийся беззубый рот. — Зачем? — наконец выдохнула она. — Ты же знаешь, какая я эгоистичная сволочь. Я не хочу, чтобы ты забыла меня, когда мы расстанемся… если расстанемся. — Он не стал спорить и продолжил: — Хочу, чтобы на твоём теле осталась память обо мне. Чтобы оно помнило меня. Чтобы ты помнила. Я хочу тебя пометить. Мне нужно, чтобы у тебя осталось напоминание о том, что ты была моей. В любой самый обычный день ты можешь бросить взгляд на этот шрам, которым скоро станет эта рана, и вспомнить. — Ты ведь знаешь, что шрамы можно свести, — она сама не знала, зачем сказала это. Чёрный взгляд снова приковал её к себе. Малфой произнёс твёрдо, словно это была главная аксиома в мире: — Я уверен, ты не будешь этого делать.