Хахава-нарака

      Киёми резко открывает глаза. Снова кошмар. Кошмар о налетчиках-деревенщинах, об ужасном пожаре в поместье, о мучительной смерти отца, о странном жутком особняке и заточении в нем, а главное об уродливом отвратительном чудовище, чей облик до сих пор стоит у нее перед глазами.       Кошмар, правдоподобный до дрожи, до боли в висках. Правдоподобный настолько, что кажется, будто все тело болит от ушибов, а на щеке ноет ссадина от удара лицом о пол в том несуществующем, но хорошо знакомом доме. Киёми никак не может прийти в себя и выровнять сбивчивое дыхание.       Она исступленно таращится на деревянный потолок. Глаза распахиваются еще шире: где я?       Узнать ответ на этот вопрос она страшится и потому неподвижно лежит, боясь пошевелиться и тем самым выдать свое пробуждение. Она лежит, прислушиваясь к тишине, прислушиваясь к своему телу: щека ноет, тело болит, хотя сон давно позади, но робкая надежда еще теплится в ней, хитрится придумать этой боли тысячу оправданий. Та же надежда придумывает и тысячу оправданий тому, почему Киёми находится в незнакомой комнате.       Ей хочется быть у кого-то в гостях. Верить, что ей стало дурно и ее отнесли к лекарю. А может отец, в тайне от нее, построил новый дом у них в поместье?       Каждая последующая мысль еще нелепее предыдущей, но ей так хочется поверить в какую-нибудь из этих глупостей. Отчаянно хочется поверить. Словно от ее веры зависит и сама действительность, и если удастся убедить себя в том, что это так, то это, действительно, станет так. Взаправду.       Она силится, рвет душевные жилы, пытаясь переменить судьбу, но в итоге смиряется, ведь самообман ничем ей не поможет. По щеке скатывается одинокая слеза. Горько. Мучительно горько.       Киёми сразу же вспоминается, как отец хлопотал над ней как над маленьким ребенком. Не важно: было ли ей пять лет или пятнадцать — он потакал всем ее прихотям, покупал лучшие ткани, доставал изысканные кисти для письма, книги, даже закрывал глаза на то, что она втихую пыталась изучать китайские иероглифы.       Слуги все ворчали, а порой и посмеивались, как трепетно он о ней заботится, а Киёми только и оставалось, что, зардевшись, прикрываться веером и тихо-тихо, вполголоса, ругать отца за излишнюю внимательность. Стыдно было. Отец же с нее пылинки сдувал, опускался даже до того, чтобы наряды поправить, чтобы красиво было, чтобы она самая красивая была. Чтобы служанки не испортили ее красоту своими завистливыми, корявыми руками.       Киёми трет глаза, размазывает соленые капельки по вискам, рьяно втирает их в скулы, точно это не слезы, а драгоценная календуловая роса.       Теперь некому ни на служанок поругаться, ни смутить ее ревностной родительской опекой.       Она громко шмыгает носом и рвано выдыхает теснящий грудь воздух. Как теперь жить-то?       Никогда больше не расчешут ей спутанные ото сна волосы матушкиным лаковым гребнем. Острым, колючим, как кошачьи когти. Раньше ей это не нравилось и даром, что мамин, а теперь так хочется ощутить это жгущее поскребывание по голове.       Нет, наверное, больше и старой госпожи Сикибу, что окуривала мамину комнату ее любимыми благовониями даже после ее кончины. Скверная старуха была, но какие смеси готовила! Да вот, все рецепты с собой на тот свет и утащила, карга старая! Никогда больше Киёми не почувствует того чудесного, сладковато-горького аромата домашней курильни.       И нет больше ни Нанако, ни Шизуко — дворовых девок, что неохотно играли с ней в каруту. Никудышно они играли, конечно, но было смешно смотреть как неуклюже они подбирают стихи, всецело выдавая свое низкое происхождение, а потом, как скажешь им об этом, видеть их кислые мины.       Нет уже и погонщика-пьяницы Киндзи, что по праздникам набирался до дрожи в руках и пел на весь двор дурные, простенькие песенки, а потом, протрезвев, весь день прятался в каретной от своей жены.       Ох и сварливая же она была! Пил один ее муженек, а страдал весь дом, когда она с утра пораньше громогласно осыпала его бранью, совершенно не стесняясь в выражениях. Отец все смеялся, глядя на это, и говорил, что это напоминает ему о молодости, о тех временах, пока еще борода была без проседи.       А погонщик, хоть и пропащий был человек, а добрый, наивный, да и пел хорошо, чисто. Иной раз и послушать можно было. Ровно до того момента, пока жена его тряпкой лупить не начинала.       Нет теперь ни отца, ни старой госпожи Сикибу, ни девок-служанок, ни погонщика с его лютой женой.       Душу рвет словно в ней копошатся плотоядные змеи, пожирающие изнутри, и Киёми сворачивается в клубок вместе со всей этой невыносимой болью, тоской и одиночеством. Она отравлена. Отравлена скорбью, отчаянием, горечью невосполнимой утраты.       Из-за пестрой ширмы вереницей согнутых спин, выскальзывают служанки. Те самые, что гораздо искуснее ее собственных — очередное подтверждение плохих новостей.       Еще пару дней назад она бы пол имения отдала в обмен на таких умелых прислужниц, а сегодня нестерпимо хочется обратно к своим грубым, глуповатым недотепам, которые царапают шею гребнем и готовят приторные до кашля благовония.       Осознание того, что все это безвозвратно отнято у нее доводит до исступления. Киёми рыдает все громче: колотит руками по кровати, мычит, пищит, не знает как извернутся, чтобы хоть чуток сердце отпустило. Внутри точно иголка застряла. Она воет, уже почти кричит во весь голос. Ревет так, что впору сбежаться всему поместью.       — Прекратите! — старшая служанка быстро проскальзывает меж соломенных занавесок и хватает ее за руки, мешая изливать распирающее горе.       — Успокойтесь! Пожалуйста, успокойтесь! — к кровати сбегаются остальные девушки, помогая старшей прислужнице успокоить Киёми, — Не то он услышит!       — Успокойтесь сейчас же! — женщина с силой встряхивает ее, слегка отрывая от кровати, и от такой неожиданной и непозволительной дерзости Киёми на мгновение приходит в себя.       — Успокойтесь, — шикает она и через силу притягивает Киёми к себе, крепко-крепко обнимая.       Киёми дергается, вертится, пытается отбиться от нее, вырваться из плотного кольца рук, но та все держит, терпеливо снося и разъяренные толчки, и истеричные удары наотмашь.       — Воды! Скорее, чего встали?! — бросает она младшим помощницам и сразу же возвращает внимание Киёми:       — Тшш, — успокаивающе шипит служанка и медленно опускается рядом.       Киёми чувствует, как женщина начинает слегка покачиваться с ней взад-вперед, точно она для нее малышка, которую надо убаюкать.       — Шшш, — непрерывно шелестит над ухом тихий голос, и Киёми чувствует как натянутые струнами мышцы постепенно расслабляются, позволяя телу обессиленно обмякнуть в цепких объятиях. Теперь она тихонько скулит в широкое плечо, вытирая лицо о шероховатую ткань верхней накидки служанки.       Сердцу больно.       Ее все качают и качают, бережно, мягко как лодочку на речных волнах, и Киёми стихает, завороженно глядя через плечо на свежие еще не стоптанные татами.       Кто-то подсовывает к губам пиалу с водой, и она покорно пьет. Веки такие тяжелые, неподъемные, что хочется сильнее прикрыть глаза, чтобы не мучать взгляд непосильной ношей.       Внутри пусто.       За бёбу раздается едва различимое шуршание татами, и служанки испуганно сжимаются. В этом страхе отчетливо проступает призрачный силуэт сгорбленного юноши с ледяными глазами, и в комнате мгновенно воцаряется мертвая тишина. Та самая, зловещая, присущая только этому жуткому, обманчивому в своей благости поместью.       Киёми чувствует как женщина прижимает ее к себе сильнее, слегка вдавливая в плечо. Они обе напряженно замирают.       — Я слышал шум, что здесь творится?       Через щелочки соломенных занавесок Киёми видит, как он устало проходит во внутренние покои, угрюмо оглядываясь по сторонам.       — Госпоже приснился кошмар, — женщина размыкает объятия и разворачивается к слуге, нерешительно отодвигая рукой шторку.       — Господин уже проснулся, а она все еще не собрана. В следующий раз прикажу высечь вас всех.       Взгляд его строг. Синяки под глазами еще темнее, чем вчера. Он недовольно кривит тонкие губы и морщит нос — с иным выражением лица Киёми его и не видела. Слуга резко разворачивается кругом, и неестественно белые пряди слегка колышутся, искрятся, напоминая ей о падающих с неба снежинках. Слишком изысканная внешность для такого грубого жестокого юноши.       — Надо поторопиться, — старшая служанка поглаживает ее по спине.       Киёми неуверенно кивает, несмотря на то, что ей совершенно не хочется начинать новый день. Ей вообще ничего не хочется: ни есть, ни пить, ни, тем более, наряжаться. Так и тянет лечь обратно в кровать и лежать разлагающейся падалью до скончания времен, но служанка откидывает одеяло, вынуждая вылезти в холодный, немилосердный мир.       Страдания только начинаются, а сил мучиться уже нет.       Она, осунувшись, бредет к низенькому туалетному столику, где уже разложены умывальные принадлежности, плавно опускается на колени и неохотно подставляет ковшик ладоней. В них тонкой струйкой льется прохладная вода. Киёми задумчиво смотрит в это маленькое прозрачное озерцо, разглядывая сквозь воду свои измученные падениями руки.       Даже вода здесь не такая как дома: студеная, обжигающая — такой не хочется умываться. Ладони размыкаются сами собой, проливая жидкость в медный тазик.       Взгляд сползает ниже и утыкается в запястья: на белой коже тянутся следы от веревки — толстые багровые полосы, пересекающие одна другую. В памяти мучительно ярко оживает картина как ей накидывают один виток за другим, а затем туго стягивают в широкий, вздувшийся над поверхностью кистей узел. Она вздрагивает. На глазах снова проступают слезы: за что ей все это?       Чья-то ладонь осторожно ложится на плечо и соскальзывает вниз.       — Госпожа, мы понимаем — вам тяжело, но надо собираться.       — Не понимаете. Не понимаете… — надрывно вздыхает Киёми и мотает головой из стороны в сторону. Ей очень хочется рассказать о своей боли, объясниться, поделиться, но она не может: ни одного подходящего слова не подбирается, чтобы передать то, что она чувствует.       — Отстаньте от меня! Уйдите! — она прячет лицо в ладони и снова самозабвенно заходится в рыданиях. Плачет и плачет, растирая по щекам едкую соль своего горя.       Служанки тормошат ее, стараются поднять на ноги, оторвать руки от лица — пытаются хоть как-то привести в чувства, чтобы начать готовить ее к выходу, но за своим воем Киёми не слышит никого и ничего. Ей нет дела до чужих забот — собственная утрата всецело поглощает ее внимание. Ее внутренний взор направлен в зияющую необъятную бездну печали. Служанки все возятся вокруг нее, что-то обсуждают, спорят между собой и, наконец, стихают.       — Госпожа… — кто-то рядом мягко опускается на колени и говорит так ласково и нежно, что Киёми, наконец, выглядывает наружу, привлеченная необычайной звучностью этого голоса.       Не успевает она проморгаться от слез, как щеку обжигает пощечина. В ушах звенит, глаза сами собой широко открываются, и даже соленая пелена теперь не мешает ей ясно видеть одну из молодых служанок.       От всех горестей Киёми отвлекает одна единственная мысль: да как она посмела?!       — Думаете, вы одна здесь такая несчастная? Думаете, никто вас не понимает? — молодая служанка резко меняется в лице, а вместе с лицом меняется и голос. Он становится упругим, хлестким, насильно отрезвляющим в каждой своей интонации.       — Моих старших сестер загрызли ночные твари; мужа Харухи убил этот поганый мальчишка, мужа Кеко убил Сукуна во время переворота. Хватит уже думать только о себе, мы все здесь — пленницы! — с каждым именем она распаляется все сильнее, забыв про присущую всем здешним обитателям осторожность.       — Тшш, — затягивают девушки и испуганно округляют глаза.       Киёми ошарашенно таращится на служанку, потирая горящую щеку. Она не знает, что сказать в ответ. Ей попросту нечего. Снедаемая своим несчастьем, она, на самом деле, и не подумала даже, что и прислуга здесь не по своей воле. Да и не привыкла она, вообще-то, о проблемах прислуги думать. Оторопелый взгляд скользит по резко переменившимся хмурым лицам девушек.       — Сейчас вы умоетесь, — служанка чеканит каждое свое слово, вероятно, стремясь как можно яснее донести все произносимое до Киёми, — оденетесь и пойдете поприветствовать господина. А если вы и дальше будете мешать нам выполнять наши обязанности, то мы скажем господину Ураумэ, что вы тронулись умом от горя и не в состоянии выполнять обязанности наложницы, и тогда он и вас на корм ночным тварям пустит! Был человек — стало изуродованное месиво с внутренностями наружу. Хотите?       Киёми недоверчиво косится на остальных служанок: теперь они и вовсе мрачнее тучи. Стало быть, девка не шутит, но о каких созданиях она говорит?       — А я скажу господину Ураумэ, что ты меня ударила, — удивительно несмело произносит Киёми. Она и сама не верит, что жуткий слуга вступится за нее.       — Скажите! Скажите! — служанка все напирает, давит ее своей уверенностью, — А мы скажем, что вы отказались собираться, чтобы пойти поприветствовать господина. Посмотрим, кому из нас хуже будет!       Девушка предельно серьезна — в голосе ни капли сомнения, и Киёми нутром чует: служанка знает о чем говорит.       Между ними виснет тишина. Киёми молчит, обдумывая услышанное. Не сказать, что голова ее теперь совершенно холодна, но разум чуть-чуть прояснился от устроенной ей встряски.       — А что это за «ночные твари»? Волки что ли?       — Нет, к сожалению нет, — переводит дыхание девушка, — Не видимые глазу монстры, стерегущие поместье. Они по ночам ловят беглецов. От тех, кто пытался сбежать, поутру только куски разбросанные по двору находят. Мужики говорят, что ни один зверь так не дерет, как эти твари.       Девушка берет кувшин и приподнимает донышко, готовая продолжить утренний туалет. Киёми подставляет руки. Одно дело умереть быстро и безболезненно, и совсем другое — быть растерзанной неизвестными чудовищами. Как-то сразу еще пожить хочется, и она позволяет служанкам начать сборы.       Ее причесывают, укутывают в шелка, в парчу, наносят макияж, окуривают благовониями — все как всегда, только наряжают ее чужие служанки в чужие вещи в чужом доме. Здесь нет ничего ее. Даже исподнее на ней и то — чужое.       — Чьи это вещи?       — Нашей прежней госпожи.       — А что с ней стало?       — Совсем глупая что ли? — девушка раздраженно гнет брови, и переходит на еле различимый шепот, точно рассказывает государственную тайну, — убили ее.       — Господин Сукуна?       — Он самый.       — А что…       — Да хватит тебе уже! Молчи! Не любят они, когда мы прежних господ вспоминаем.       От переживаний Киёми даже забывает ее осадить, глотает обиду, как и множество раз до этого. Оставшиеся приготовления совершаются в безмолвии. Киёми подают зеркало, и она вновь убеждается в мастерстве здешних прислужниц. Только вот это по прежнему не радует.       Старшая служанка делает глубокий вдох, видимо, тоже готовится ко встрече с господином:       — Идемте.       Галереи, галереи, галереи. Несчетное количество поворотов, хисаси и энгав. Красно-коричневый мир дерева и краски-киновари на фоне затянутого пыльными облаками неба.       Процессия медленно волочится по поместью, и Киёми опять убеждается, что здесь нельзя дойти из одного дома в другой не потратив на это пол жизни.       Поместье, оказывается, не мертво. По галереям ходят серые, сутулящиеся люди, рутинно выполняя обычные домашние обязанности. Изредка кто-то поднимает лицо и бросает на нее сочувствующий взгляд. Когда она смотрит в их глаза, становится тягостно. Они глядят на нее с сожалением, признавая в ней подобную себе — рабыню.       Процессия пересекает огромный внутренний двор, и меж пышно цветущих сливовых деревьев Киёми становится еще более беспокойно, чем в галереях дворца. Роща обильна и полноцветна, а едва уловимого сладковатого аромата нет. Она вертит головой по сторонам, водит носом, но благоухания не чувствует.       Ветра тоже нет, и ни один бледно-розовый цветочек не трепещет, не колышется ни одна тощая травинка. Середина зимы, а сад точно накрыли невидимым куполом, и в этом повсеместном природном затишье ощущается не сладостный покой, а тревожное оцепенение.       Не видно и не слышно птиц. Вчера она не обратила на это внимания, а теперь отчетливо ощущает, что непреложная тишина особняка — его отдельный призрачный житель, нависает и над прекрасным садом, высасывая из него жизнь. Красиво, но жутко до дрожи, и Киёми съеживается от противоестественности происходящего.       Она замечает ворота. Взгляд цепляется за них, точно репей за подол платья, и тянется следом, не желая отпускать. Киёми безотрывно глядит вслед до тех пор, пока красная арка не скрывается из виду.       — Даже не думайте. От вас ничего не останется, а нам господин Ураумэ головы поотрывает, что за вами не уследили, — пресекает служанка.       Они сворачивают в галерею и заходят внутрь одного из павильонов. Только переступив порог, Киёми сразу же безошибочно определяет, что хозяин здесь: воздух душит, тело тянет к земле, каждый шаг приходится делать наперекор собственному нежеланию.       Ей хочется дышать все глубже, а двигаться все неспешнее и неспешнее, раздвигая руками воздух перед собой точно бамбуковые занавески. Служанки тоже замедляются и плетутся медленно, с усилием, точно идут по дну моря. Старшая служанка останавливается перед фусума и замирает, точно как беловолосый слуга вчера.       Идти ужасно не хочется. Не хочется и все тут. Она бы сейчас с радостью все бросила и убежала. Подхватила бы слоистые подолы своих платьев, растолкала бы служанок, и унеслась прочь, озаряя поганую серость своими огненно-красными хакама. Мчалась бы быстро-быстро, как ветер, чтобы никто не догнал, прямиком к воротам, а затем и сразу сковзь них — на волю. Подальше от этого проклятого особняка, подальше от чудовища и ледяного юноши.       Двери разъезжаются в стороны, и старшая служанка покорно кланяется, отступая назад и пропуская перед собой Киёми. Девушки слегка подталкивают ее в спину, но она застыла как вкопанная. Мысли спутались. Она так живо представила, себе картину своего побега, что упустила момент, когда стоило собраться с духом и подготовится к предстоящей встрече.       В этом доме всё не как у людей, так, может, и этикет здесь какой-то особенный? Она растерянно мнется и никак не может решить как же лучше себя повести. Обычно она держится безупречно, действует без тени сомнения, но сейчас не уверена даже насчет того, как правильно войти в комнату.       Лучше опуститься на колени или идти в полный рост? Надо поклониться в дверях или перед хозяином? Она слегка похлопывает себя по груди, прощупывая есть ли запазухой веер, чтобы изысканно прикрыть лицо. Вчера от страха она совсем позабыла о правилах приличия, зато сегодня, наконец, вспомнила, но лучше бы, если честно, не вспоминала. В голове каша.       Киёми стоит в замешательстве и не может выбрать ни один из вариантов. Она чувствует себя совершенно безоружной без своих изысканных манер: прежде ее воспитание служило ей верой и правдой, а теперь, вот, куда-то запропастилось. Наверное, осталось дома и сгорело вместе с прежней ее жизнью. Она ведь больше не госпожа, а рабыня. А рабыне ни к чему благовоспитанность, достаточно просто делать то, что от нее потребуется.       Киёми опускается все ниже и ниже в собственных глазах. Она никак не может взять себя в руки, и оттого чувствует себя глупой и никчемной, и уже даже готова поверить, что ее родовитость — предрассветный сон.       — Долго мне еще ждать? — по ту сторону фусума раздается низкий рычащий голос, и Киёми торопливо шагает вперед, повинуясь природному чувству самосохранения.       — Доброго утра, господин, — она останавливается посреди комнаты и сразу же резко кланяется в пояс.       Жалкое зрелище. От испуга она повела себя прямо как крестьянская девка, простушка. Раньше смеялась над своими прислужницами за это, а сейчас ей и самой не к лицу яркое шелковое дзюни-хитоэ. Вышла бы в одном косодэ — не выглядела бы таким посмешищем. Ужасно.       Она не успела толком ничего разглядеть, но, кажется, рядом с чудовищем стоял и беловолосый слуга. Теперь и он свидетель ее позора.       Киёми жмурится от собственной бестолковости: страшно и стыдно открыть глаза.       Теперь ее наверняка разжалуют до обычной прислуги, и хорошо, если не убьют за ненадобностью и вовсе на убой не отправят. Она уже согласна и полы мыть, и на кухне помогать, и огородом заниматься, лишь бы не узнать доподлинно, существуют ли те дикие монстры, о которых рассказывала служанка, на самом деле.       — Опять. Нарядили как капусту, размалевали как ёкая. Хорошо хоть на коленях не вползла, как калека.       Киёми никак не может разогнуться: еще секунду назад она чувствовала себя ничтожной, потому что не смогла продемонстрировать даже крошечную часть того, чему ее учили, а теперь же она слышит, что все, что представлялось ей важным и ценным — бессмысленно, нелепо и вызывает лишь презрение и насмешку. Она стоит склонившись и не дышит: подобная грубость перебила хребет самой ее сути; обесценила, все, что определяло ее значимость.       — Прочь.       Краткий, ошеломительно емкий приказ звучит как пощечина, и скула вновь начинает ныть. Киёми сильнее прижимает подбородок к груди, боясь что под белилами проступит уродливый розовый след от ладони на коже. Она кланяется еще раз и семенит к выходу.       — Подготовьте ее к ночи, — раздается вдогонку.       Лицо вспыхивает моментально, разгорается как бумага над свечой. Какой ужас! Какая вопиющая бестактность! Киёми стыдливо втягивает голову в плечи. Теперь все вокруг знают, что у них сегодня будет близость. И он заявляет об этом так открыто: кричит вслед без капли стеснения. Варвар! Чудовище!       Она выходит за порог, и служанка снова чинно кланяется и задвигает за ней фусума: вот и закончилось приветствие.       Всего несколько минут в его компании, а ноги уже не держат. Так и хочется осесть на пол, прямо посреди хисаси, и отдышаться. Она потихоньку сползает вниз по стене, и служанки подхватывают ее под руки, чтобы увести прочь.       Что он такое? Почему так страшно даже просто находится рядом? Что это за давящая аура?       Сердце бешено стучится в ребра, тело колотит озноб. Она даже вспотеть успела. Киёми ощущает страх, что древнее самого человечества — страх перед неизвестным и необъяснимым. И этот страх разъедает мозг, сочится через поры.       Сама мысль о том, чтобы находится с ним рядом невыносима. А мысль о том, чтобы провести с ним ночь невыносима вдвойне. Сегодня он навестит ее… ее сегодня навестит огромное четырехглазое чудовище.       Наступает прозрение. Все становится предельно ясно. Все эти жалостливые взгляды вчера, напряженное молчание — все сочувствуют ей, ведь в нее будет изливаться монстр. Они поняли это гораздо раньше, чем это поняла сама Киёми.       Из легких вырывается обреченный, жалобный полустон-полукрик. Она почти повисает на служанках. Тело становится безвольным куском плоти, и разуму отчаянно хочется отделиться от него, чтобы не присутствовать при грядущих событиях.       — Госпожа, держите себя в руках, — цедит служанка-ровесница, и перехватывает ее под локоть поудобнее, — другие наложницы пережили и вы переживете.       Киёми не верит. Не верит, что переживет эту ночь, как и не верит в то, что другие наложницы это пережили: она пока не видела здесь ни одной другой девушки в том же статусе, что и сама.       Снова галереи. Снова сад. Снова просторный хисаси ее нового пристанища. Снова горы, реки, сосны, оглушительно шелестящие со стен ее новой комнаты. Киёми окутывает мучительное безвременье: она ест, но не чувствует вкуса; пьет, но не может напиться; хочет спать, но не может уснуть.       Время тянется как смола, многократно и бессмысленно переливаясь из пустого в порожнее. Служанки приходят и уходят, что-то делают, что-то готовят, а она все лежит на кровати, прикрыв глаза. Что-то творится вокруг, но она не обращает на это никакого внимания. Не так страшна расправа как ее ожидание.       Разум бесцельно бередит просторы памяти: то возвращается к далекому счастливому прошлому, где у нее было все, о чем только можно мечтать, и она размягчается, растекается лужей слез от душераздирающей боли; то злорадно подкидывает ей ухмыляющиеся лица грабителей, и она вскипает гневом, сжигает себя дотла всеиспепеляющей ненавистью, проклиная каждого из них и весь их проклятый род за то, что отняли у нее ее фривольную жизнь и обрекли на муки; то грубо, наспех обрисовывает образ господина, собирающегося нанести ей визит этой ночью, и Киёми сворачивается в крошечную точку небытия, не представляя, как будет принимать в себя подобное нечто.       Она старается успокоится, старается восстановить этот рваный, нечеткий образ как можно тщательнее, чтобы обуздать разбушевавшуюся фантазию, но лишь больше пугает себя, домысливая недостающие подробности.       Огромный… наверное, если он распрямится, то будет достигать потолка? Четырехглазый. Правая половиной лица будто поражена какой-то болезнью… она заразна? Что если — да?! Четырехрукий. Посреди живота огромная пасть… мерзость… а что если она откусит ей что-нибудь? Целы ли наложницы, о которых говорили служанки?! А может он их вообще целиком пожирает, потому она их и не видела? Может нет никаких «ночных тварей», а слуга просто скармливает этой алеющей бездне неугодных?!       Киёми страшно. Хуже было только ехать в неизвестность, снедаемой тревогой. Участь проститутки в публичном доме ее миновала, но представить, что она должна разделить постель с этим свирепым существом, она не может. Образы его уродства терзают ее. Вот бы спросить у других наложниц, как все будет? Если они вообще, конечно, существуют.       — Эй! — она приподнимается на кровати, окликая прибирающуюся служанку, — Я хочу поговорить с другими наложницами. Отведи меня к ним.       — Не велено.       — Почему?       — Не велено и все тут. Господин Ураумэ не давал подобных распоряжений, а я рисковать не хочу.       Киёми угнетенно валится обратно на кровать, продолжая мучать себя вопросами без ответов.       Для чего такому, как он, наложницы? Невозможно, чтобы женщина могла от него понести. Он демон из самой преисподней. Сама мысль о том, чтобы впитать в себя его семя — омерзительна. Может, просто для удовольствия?

***

      Голова пухнет, трещит. Хочется остановить нескончаемый поток мыслей, но никак не выходит. Собственный разум обратился против нее, и она теперь заложница не только чудища, но и своих страхов и опасений.       Из-за бёбу появляется старшая служанка:       — Госпожа, мы растопили баню. Идемте.       Сколько же долгих томных часов она уже провела, истязая себя бесплотными раздумьями, но она согласна помучиться еще лишь бы хотя бы на мгновение отсрочить неизбежное. Киёми молчит, не отзывается, в надежде, что про нее забудут и оставят в покое.       — Госпожа, не вынуждайте вытаскивать вас силой. Или мне Сэцуко позвать? Или сразу господина Ураумэ? — старшая служанка просачивается сквозь распущенные занавеси, взывая к Киёми.       — Не надо.       Киёми садится на кровати и слегка болтает ногами. Ее телесной оболочке еще предстоит сегодня потрудится, и она проверяет свою чувствительность на ощупь, надеясь, что омертвела не только внутри, но и снаружи. Однако волосы щекочут, шея зудит, а косточки хрустят, когда носок поворачивается по кругу. С телом все в порядке, а с ней — нет. Да и надолго ли хватит ее хрупкого тела с таким устрашающим господином?       — Ваши платья, госпожа.       — Не хочу.       Служанки пытаются набросить на нее хотя бы пару утиги, но она назло скидывает их, как змея старую кожу. Киёми выходит из павильона в исподнем и накидке. Ей все равно куда идти и в чем: хоть в баню, хоть в преисподнюю, хоть на край света. Ветер пронизывает до костей, по коже бегут мурашки, но это не важно. Также как и не важно заболеет она или нет. Болезнь будет меньшей из ее проблем. Киёми не способна думать ни о чем кроме грядущей встречи.       Она неспешно идет по ночному холоду, и готова идти так за горизонт, лишь бы подальше отсюда, но баня, к удивлению, находится совсем близко.       Ее быстро раздевают и распаривают до красна, так, что голова идет кругом. Киёми обливается потом, но чище себя не чувствует, только грязнее. Служанки тщательно натирают ее рисовой шелухой, отскребают грязь, печаль, дурные мысли, но они все никак не отскребаются, а только скатываются в мелкие грязные комочки и ползают по коже серыми опарышами.       Ее омывают, и вода уносит с собой полчища этих гадких роящихся личинок, оставляя после себя свежую розовую плоть. Чистую до скрипа, и от того уязвимую перед любой нечистотой.       Очень скоро ее запятнают, осквернят, и Киёми будет грязной как никогда прежде. От девичьей невинности останется только смутное воспоминание. Она будет разорвана на тряпки, растерзана на лоскутки как наскучившее платье. Будь ее новый господин человеком — могла бы снести, но вот только он не человек.       Киёми обтирают насухо и ведут в офуро — дальше вариться в собственном соку и переживаниях. Роскошь ванны не радует ее. Горячая вода не успокаивает, а только обжигает и печет. Киёми не смогла бы расслабиться, даже если бы захотела: неотвратимо приближающийся час ночного посещения все сильнее тревожит ее, и она чувствует себя рыбешкой в кастрюле повара: в шаге от того, чтобы быть раздетой-разделанной и поданной на стол господину в качестве основного блюда.       Вода стынет, но Киёми не намерена вылезать. Будь ее воля — просидела бы в бочке до утра, обратилась бы в каппу, да ушлепала бы отсюда перепончатыми лапами под истеричные визги служанок. Но старшая прислужница уже подгоняет:       — Пора вылезать, госпожа. Еще не все приготовления завершены.       Волосы промывают рисовой водой, тело умасливают, и Киёми слегка сжимается ощущая на себе чужие руки, которые скользят по ней, трогают везде, где только можно: шея, ключица, лобок, внутренняя поверхность бедра. Одна. Две. Три. Четыре. Четыре руки — это две служанки, но один Сукуна.       Она сжимается сильнее, думая о его нечеловеческой природе, об извращенной внешности: как будто боги ради смеха слепили двух человек в одного и из любопытства отпустили это отвратительное недоразумение мучить обычных, ни в чем не повинных людей. Им-то, может быть, и смешно наблюдать из-за облаков за творящимся на земле, а вот Киёми и остальным несчастным вовсе не весело.       А слугу ему, наверное, выточили те же шутники из глыбы льда. Потому что нет иного объяснения этому холодному во всех отношениях юноше. Не улыбается, не кричит, а только смотрит ядовито через свои глаза-стекляшки, да командует. Нет чувств — снежный ком вместо сердца. Он, должно быть, и в офуро не купается, и чай не пьет, и летом в тени прячется, чтобы не растаять.       Пока она раздумывает, ее одевают, укутывают в пуховое одеяло и быстро возвращают в комнату, где уже коптятся хибати и курится сандал. Киёми усаживают между двумя огромными горячими горшками — в самое пекло, и начинают спешно сушить волосы: промакивают, слегка отжимают, перебирают сухими полотенцами. Служанки торопятся, несут и несут новые тряпки. Волосы длинные, густые — сохнут долго сколько ни старайся. Девушки все возятся: расчесывают черепаховыми гребнями черный лоснящийся шелк, растягивают пряди над хибати, выжимая из них влагу.       Кожа снова нагревается как в парной, и к аромату сандала, до этого главенствующего в комнате, примешивается пряное сладковато-острое звучание гвоздики и аниса. Киёми начинает благоухать. Она слышит как служанки, сидящие рядом, шумно вдыхают ее запах, и ей становится не по себе. Мощные выдохи, следующие за жадными вдохами, щекочут шею порывами теплого ветерка.       Киёми так и не освоила в совершенстве искусство создания благовоний, ведь старуха Сикибу была скупа на секреты своих смесей, но и ей известно, что союз гвоздики и аниса горячит, гонит кровь, пробуждает плотский аппетит и жажду. От этого знания становится еще тягостнее. Какова же жажда господина? Насытится ли он ей сегодня или же ему все будет мало?       Она туго сплетает руки, притирается коленями друг другу, желая слить плоть в единую массу без каких-либо отверстий и промежутков.       Служанки убирают расчески, аккуратно укладывают почти высохшие волосы по спине, поправляют на ней чистое белоснежное косодэ, слегка липнущее к телу после масел. Киёми чувствует, что конец близится. Ее конец.       — Доброй ночи, госпожа, — они откланиваются и выходят прочь.       Сердце замирает, как только за ними закрываются фусума. Киёми знает: они пошли доложить слуге о том, что все приготовления завершены, а он уже, в свою очередь, доложит об этом своему господину.       Ночь. Тишина. Тлеющие угли в хибати. Мягкий рассеянный свет андонов по углам. Жгучий аромат на ее коже. Она сидит в одиночестве, в ожидании надвигающегося кошмара.