23. Цена молчания.

Гарри бежал между коридорами, врываясь в больничную палату. Дверь с грохотом ударилась о стену, и эхо этого удара разнеслось по стерильно-белому помещению, отражаясь от кафеля, стеклянных колб и холодного металла, — будто мир раскололся на части, и обратно их уже не склеить. Если раньше он считал, что Гермиона могла уйти в отрицание, спрятаться за привычной бронёй из книг и упрямства, то сейчас, стоя на пороге, он понял с ледяной ясностью: она обезумела. И в этом таки был виноват его друг с первых лет учёбы в Хогвартсе, его брат не по крови, но по духу, и его родственник по документам со стороны жены. Тот самый, кто лежал сейчас перед ним на больничной койке, неожиданно пришедший в сознание и ласково улыбающийся своей единственной сестре. Рональд Билиус Уизли. Имя звенело в голове раскалённым колоколом, и каждый удар этого колокола отдавался в висках пульсирующей болью. «И я», — услужливо подсказывает мозг. Внутри всё жгло, но не ровным, остывающим пламенем. А подобным тому, от которого трескается земля, тому, что выжигает лёгкие изнутри и оставляет после себя только пепел. Ему было больно от своих действий, от того, как он позволил себе сомневаться, как отступил, когда нужно было быть рядом и разбираться, копаться в случившемся, не давая всем время, чтобы прийти в себя. Никто не пришёл в себя. Никому не стало лучше, всё было, есть и остаётся катастрофой. Больно от действий Гермионы, от того, что она сделала, и ещё больнее от того, что он не мог её больше винить. У него закончились силы, испарился трусливый страх перед ней, напитывающий злостью, и появился голос разума, возобладающий над эмоциями. Больно от всего: от воздуха, который обжигал лёгкие, от света, который резал глаза, от радостного щебетания Джинни, которое он не мог разобрать, но который рассекал ушные перепонки. К всему прочему, Гарри чувствовал себя так, словно его окунули в чан с горячей лавой, заставляя задыхаться, корчиться, пытаться вырваться на поверхность, чтобы глотнуть воздуха, но воздух не поступал, только жар и агония. В чан, из которого он периодически брызгал кипятком в сторону подруги. Выливал накопившееся, не умея сдержаться, не в силах остановиться, и каждое такое слово, каждый такой жест оставляли в нём раны, которые только теперь вскрылись и кровоточили, какого-то чёрта напоминая только сейчас своей разрушительной силой о том, что он сделал не так. «Джинни была права, а я чёртов идиот. Даже не просто мудак, как говорил. А законченный идиот и самый настоящий предатель» — и он поморщился, будто от физического удара. Джинни была права с самого начала, с того самого дня, когда она кричала на него, требуя, чтобы он перестал покрывать брата, чтобы разобрался в том, что случилось с подругой. А он, вместо того, чтобы послушать её, продолжал сомневаться. Продолжал ожидать, пока друг придёт в сознание, и он сможет с ним поговорить; ожидать, что Рон объяснит, расскажет, оправдается или хотя бы признается, позволяя подруге пережить инцидент с Рональдом в одиночестве, не вмешиваясь, не предлагая помощи, думая, что время всё исцелит. Он не был уверен в целенаправленной попытке напасть, подозревал тогда, что бывшая парочка могла разругаться в пух и прах и закидать друг друга заклинаниями — так бывает, люди ссорятся, кричат, делают непоправимые вещи — это нормально, это простительно. Однако, Рональд не просто сделал непоправимое, он сделал ужасное, ровно, как и сам Поттер, который сейчас задыхался от собственного яда. Из предпринятых Гарри шагов тогда — было лишь потребовать у Джинни последнее письмо о Рональде с Гермионой, где в ответ его супруге на вопросы об информации о возможном местонахождении Рональда, подруга практически кричала через текст, большими буквами, с таким нажимом, что в некоторых местах бумага чуть не порвалась, о том, что не знает и не желает ничего знать о нём. Но больше ни-че-го. Ничего… В тот момент Гарри думал, что это из-за обиды на него и семейство Уизли, поддержавших их разрыв и вставших на сторону Рональда, сведя общение с девушкой на нет. Но теперь, стоя здесь, глядя на бледное лицо Рона, он не сомневался. Друг, если и не напал, то планировал напасть на неё. Если даже и не пудрил мозги ему и всем вокруг байками об отношениях. Гарри сжимал в руках доказательство вины Рона — кольцо, что подкинул его подруге Уизли. Тёмномагический артефакт, при близости с которым подарок Джинни обжигал, как дыхание дракона. Артефакт, направленный на причинения ущерба, страданий, на то… «… чтобы ослабить и вывести Гермиону из себя». Возможно, травма, нанесённая артефактом, была столь велика, что Гермиона действительно забыла их отношения, но абсолютно неважно — были ли они вообще, неважно действительно делили ли они быт, — Гарри понимал, что был идиотом, тыкающим в Гермиону пальцем, когда ей была нужна рука помощи. И понимал в настоящий момент, что важно лишь то, что Рональд причинил ей вред. Гермиона говорила об этом Гарри, он признал сейчас абсолютно полностью свою вину и не так, как это было до, когда половину её слов он списывал на нет и не желая терять, скептически поглядывая, умалчивал собственные подозрения, а порой и открыто выражал ей недоверие, даже не порой, часто, — вместо того, чтобы заткнуться и помочь ей пройти путь восстановления. Поттер признавал всё, но понятия не имел, что с этим делать. Как решить ситуацию? Он не мог думать, не мог анализировать, лишь чувствовать — пока вся его нервная система представляет собой оголённый провод, сверкающий тысячей эмоций в секунду. «Да, она напала на меня. Но, возможно, опять же из-за влияния кольца. Вдруг оно искажает рассудок, заставляет видеть врагов там, где друзья», — пролетает в голове. А пока Уизли отлёживался после непростительных, что получил заслуженно, а он бегал за преступниками, покрывая собственного друга-злоумышленника, как оказалось, Гермиона осталась одна. И перестала быть его Гермионой. «Скорее всего из-за кольца. Или из-за Риддла», — тяжело дышит он. «Быть может, и того и другого». За Риддлом Гарри тоже, в некотором смысле, бегал, а тот бежал за Гермионой, пока Гарри от неё убегал. Круги. Дьявольские, бесконечные круги, в которых он потерял подругу, а Гермиона друга. Поттер был безумно зол на Рональда — за то, что сделал, за то, что разрушил их жизнь, за то, что лежал здесь и притворялся таким слабым и невинным. На Гермиону за то, что не смогла справиться сама и не попросила помощи, за то, что применила на нём какое-то тёмномагическое заклятие и заставила его бояться. Но в первую очередь — на себя. За то, что не предложил помощь. За то, что после её нападения, после того, как она, с чужим взглядом, направила на него палочку, — он действительно испугался за свою жизнь. И совершил ужасное. Гарри редко пользовался такого рода заклинаниями даже на службе — безмолвными, жалящими, вспарывающими кожу, принося с собой мучения. Она вызывала ужас, и он действительно ужаснулся, потому что в её глазах не было ничего, кроме красных вспышек. Гарри защитил себя, и он имел на это право. Но если бы он помог Гермионе, если бы он защитил её, если бы не относился с сомнением к её словам, отбрасывая пятьдесят процентов речей просто из-за собственного удобства и того, что якобы видел, а большую часть и вовсе его недоверия составляли слова Рона, то всё бы было иначе. Он был в этом уверен. Абсолютно, до дрожи в коленях, до судорог в пальцах, до той пронзительной боли, которой он одарил Гермиону, и что скручивала сейчас его внутренности в узел, — уверен. Он не слышит, как Джинни окликнула его, её голос тонет в шуме крови, который пульсирует в ушах. Видит лишь то, что Рональд смотрит на него также, как в детстве: с доверием, радостью. С тем, чего Гарри лишил Гермиону. И этот взгляд разрывает его изнутри, пронзает насквозь, оставляя новую рану, которая сочится, напоминает о том, что когда-то они были братьями. Сердце Гарри колет от боли, от жалости к Гермионе, к себе, к тому, что всё вышло именно так, к тому, что дружба, длившаяся больше десяти лет, превратилась в это — в стояние на пороге палаты, в сжимающиеся кулаки, в гнев, который некуда выплеснуть. Эта злость на себя требует выхода, и он не замечает, как подбегает к искренне обрадованному его появлению Рональду, не замечает, как его кулак взметается в воздух, как с размаха врезается в челюсть друга, сегодня пришедшего в сознание, ещё не успевшего произнести ни слова от слабости. Удар глухой, мокрый, и он чувствует, как костяшки пальцев впиваются в плоть: с хрустом, с болью, с почти животным наслаждением. Перед глазами ползут красные точки, они пляшут, разрастаются, закрывают собой всё — лицо Рона, белые стены, капельницу, которая качнулась от удара. Он не слышит крика Джинни, не видит, как она вскочила с кресла, в котором сидела с противоположной от него стороны кровати, не чувствует её рук, пытающихся оттащить его от брата. Лишь осознаёт, что его руки что-то крепко сдавливают, нечто дрожащее под его большими пальцами, пульсирующее, пока живое. И только когда неожиданная резкая боль в верхней части головы заставляет юношу ошарашенно моргнуть, он видит: его жена крепко сжимает в руке осколок вазы, острый край испачкан кровью — его кровью, смешивающейся и капающей на следы от удара по стене Гермионы, — а забегающий медперсонал суетится над Рональдом, окружив его плотным кольцом, накладывая чары, проверяя показатели. Гарри ловит взгляд, чувствуя, как слабость всё сильнее одолевает его, как ноги подкашиваются, как мир начинает плыть перед глазами, пока Джиневра что-то шепчет тихо, настойчиво, с таким отчаянием колдомедикам, незаметно подкладывая несколько галлеонов в их карманы. Она покупает тишину, их молчание, чтобы никто не узнал, что он, Гарри Джеймс Поттер, только что пытался убить собственного друга в больничной палате. Гарри закрывает глаза. «Это цена молчания во имя моего благополучия», — отстранённо размышляет Поттер. — «Моё же молчание стоило благополучия Гермионы». Боль в голове пульсирует в такт сердцу, и каждый удар отдаётся в висках тяжёлым гулом. И где-то в глубине, в той темноте, что разливается под его веками, звучит единственный вопрос, на который нет ответа: кто из них после этого безумен?