24. До рассвета.

Поместье встретило его, излюбленным и поддерживаемым Томом во всех владениях, полумраком. Тяжёлые портьеры были задёрнуты, и только тонкие полосы дневного света просачивались сквозь щели, ложась на паркет золотистыми лезвиями. Запах векового дерева, каминного дыма и чего-то едва уловимого окутывал пространство. Том вошёл и в этом движении не было ни капли торжества. Морфин сделал для него ничтожно мало, не более чем жалкий, опустившийся отпрыск великого рода, сгинувший в одиночестве и безызвестности. Но он отписал поместье Тому. Поместье, которое принадлежало ему по праву рождения, и которого его лишили.  Тени в гостиной шевельнулись, когда он пересёк порог. Где-то в глубине дома тикали старинные часы: мерно, тяжело, как сердцебиение спящего зверя. Его уже ждали. Люциус Малфой метался по комнате из угла в угол: светлые волосы, обычно уложенные с безупречной тщательностью, сейчас были растрёпаны. Он напоминал птицу, запертую в клетке, крылья которой бьются о прутья, а выхода нет. Шаги его были слишком громкими в тишине, слишком резкими, и каждый раз, когда он разворачивался, полы его чёрной мантии взлетали, обнажая бесконечную, судорожную энергию, которая не находила освобождения. Беллатриса Лестрейндж сидела в кресле у камина: прямая, как струна, и неподвижная, как статуя. Её глаза, тёмные и глубокие, следили за мельтешащим Люциусом с едва скрываемым презрением. В отличие от него, она не суетилась, женщина ожидала. Она увидела его раньше, чем он сделал второй шаг в помещение. Вскочила с кресла мгновенно, будто её подбросило пружиной, и упала на колени перед ним, не обращая внимания на твёрдый пол, на то, как платье некрасиво собралось складками у бёдер. — Мой господин, — выдохнула Беллатриса, в этом выдохе было столько обожания, что Люциус на миг перестал метаться. Взгляд Тома скользнул по комнате, по дрожащему Люциусу, по замершей у дверей тени, которую ему, как он решил, привиделась, и остановился на мужчине, который явно был здесь главным источником беспокойства. — И какого чёрта вы натворили? — Том провёл пальцами по переносице, словно снимая усталость, и указал рукой в сторону лестницы. — Да ещё и такой компанией? Он повернулся и направился к лестнице, не удостаивая взглядом последователей. — Мой господин… — начала было Беллатриса, но Том, не оборачиваясь, поднял руку. — Я советую вам хорошо обдумать слова объяснений о причине вашей дерзости и того, что вы посмели отрывать меня от дел средь бела дня. Те слова, что вы изложите мне в кабинете. Сзади послышалось тихое, непроизвольное «угу» Беллатрисы — она сглотнула слишком взволнованно для женщины, которая только что целовала пол у его ног и тяжёлый, испуганный выдох Люциуса, похожий на хрип сдавленного горла. Тому было плевать. Он не был в настроении для пыток. Более того, он вообще был не в том настроении, чтобы видеть их лица, когда альтернативой было раскладывание по его полкам нижнего белья сокровища. Мысль о Гермионе, о том, как он откинет трусики, что на ней, к остальным, разлилась внутри тёплой, почти ласковой волной. На фоне этого раздражение от незваных гостей казалось лишь досадной помехой. Он вошёл в кабинет, дверь открылась с глухим, тяжёлым ударом об стену. Том оглянулся, располагаясь в кресле. Тем не менее, если Люциус был из тех, кого Том с трудом мог отнести как в число особо полезных последователей, так и в число особо верных, он знал: Белла была одной из самых ярких его единомышленников. И потому он был слегка заинтересован. Но однозначно не настолько, как в нижнем белье Гермионы. — Мой господин, простите за нашу дерзость, но я была вынуждена обратиться к вам, — Беллатриса влетела в кабинет, отвлекая его от приятных мыслей. За ней, смущённый и поникший, совсем как нашкодивший школьник за матерью, плёлся Малфой. Плечи его были опущены, голова низко наклонена и Том едва мог видеть его побелевшее лицо. — Дело в том, что я стала свидетельницей занимательного разговора своего нерадивого зятя… — Белла практически выплюнула слово «родства» с Люциусом, явно оскорблённая этим фактом. Её губы искривились в гримасе отвращения. — … с вашей матерью. И сразу после того, как он посмел просить моей помощи,— Лестрейндж звучит резко, почти истерично. — Касаемо выполненного по вашему поручению задания. Она не сказала больше, но по её мимике, по тому, как дёрнулась бровь, сжатым челюстям — Том прочитал её активно выражающееся мнение о работе Люциуса. Риддл обдумывал слова, решая стоит ли оставить рассказчиком Беллатрису. — Подойди, Люциус, — холодно улыбнулся Том. Том почти, благодаря Гермионе, спустил Малфою на нет то, что мужчина посмел выложить его планы матери. Но тот снова посмел вмешивать Меропу. Так что пусть поунижается, затем примет своё наказание. А позже понесёт ещё одно за то, что сейчас поведает. — М-мой господин… — выдохнул Люциус. Том взмахнул рукой, останавливая его: — Мне нужен сухой рассказ. Факты. Без эмоций. Улыбка сошла с лица Риддла, когда он добавил: — Я дам тебе возможность проявить их позже. Люциус нервно и громко сглотнул. Шея его колыхалась от бешеного сердцебиения, кадык дёргался вверх-вниз. — Грязнокровки объединяются, — дрожа начал Малфой. — Замечают медленное изолирование их от волшебников. Министр начал предпринимать шаги по принятию закона, несмотря на скандал. Более того, он намерен найти тех, кто заказал статью у Скитер. Люциус опустил глаза вниз, туда, где пол был покрыт тёмным лаком, отражающим его искажённое лицо. Том ударил пяткой по полу. Звук был сухим и резким, как при заклинании невидимого хлыста. Люциус подскочил на месте, будто его ударили током, и таки поднял глаза. — Многие убеждены, что статья клевещет имя Грейнджер, — продолжил он. — Известной своей борьбой за права всякого отребья, как домовые эльфы и… грязнокровная мерзость, подобная ей. Терпимое настроение от будущих наказаний Люциуса мгновенно кануло в пропасть раздражения. — Скитер ради спасения своей задницы сдаст меня, — быстро продолжил Люциус, чувствуя опасность. — Вы понимаете, мой Господин, под сывороткой правды я выдам все ваши секреты. Он акцентировал внимание на «Господин», надеясь убедить Тома в своём беспокойстве об их деле. Но Риддл услышал, что на деле, смысловой центр смещён с него на другое слово — «ваши». — Я обратился к госпоже Гонт за юридической помощью. Она знает о некоторых нюансах. Беллатриса издала низкий предупреждающий рык в ярости на родственника, разбалтывающего направо и налево о задании, порученном их господином. Том поднял руку и, почти лениво, наложил на Люциуса заклятие глухоты. — Белла, — сказал он негромко. — Организуй нападения. Позже сообщу подробности. Она упала на колени, пальцами касаясь пола, признательная за оказанное доверие. Том не смотрел на неё, только чуть повёл пальцами — и заклятие с Люциуса спало. — Продолжай. Белый, как снег в день рождения Тома, Люциус стоял пред ним, стараясь утихомирить подрагивающую губу, ведь каждое слово давалось ему с трудом. — Я не хотел бы выдавать ваши секреты, — произнёс он, звучанием напоминая о визге ржавых качелей в маггловском районе, где родился Том. — Но, мой Господин, ваша мать поделилась со мной, что в случае расследования у меня не будет легальных причин отказаться. Блондин замолчал, ожидая реакции. Том стоял неподвижно, ни один мускул не дрогнул на его лице. Только глаза чуть потемнели. — Я бы не хотел выдавать ваши секреты, но у меня не будет выбора… — Люциус застыл в предчувствии, что Том прервёт его ударом. Однако Риддл сделал нечто более страшное — продолжил равнодушно всматриваться. — …если вы или ваша мать не поможете, конечно, мой Господин! — поспешно добавляет Люциус, сердце которого сейчас готово выпрыгнуть из тела. — Скитер трусливая, продажная нахалка, которая выдаст меня с потрохами за спасение своей задницы… Том засмеялся. Смех вырвался неожиданно — гортанный, практически весёлый. Он заполнил комнату, отражаясь от стен, полок с алкоголем, от бледных лиц последователей. Беллатриса, охваченная гневом из-за шантажа своего родственничка, непонимающе взирала на господина. — Понятно почему ты лучше всех нашёл подход к Скитер, — сказал Том, и голос его стал тихим, почти ласковым. — Вы ведь так похожи. Риддл сделал паузу. — Круцио. В тот же миг мир для Люциуса перестал существовать. Блондин рухнул на пол, даже не успев вскрикнуть, звук вырвался из его горла позже, когда тело уже билось о паркет в судорожных, неестественных конвульсиях. Это был крик, не похожий на человеческий — высокий, пронзительный, срывающийся на визг и снова опускающийся вниз, как сирена, которую перерезали ножом, но она всё ещё пыталась звучать. Его спина выгибалась дугой, позвоночник трещал от напряжения, пальцы скребли по полу, ногти ломались, но он не чувствовал этого. Он не чувствовал ничего, кроме боли. Всё остальное исчезло: комната, волшебники, мысли. Осталось только жжение, разливающееся по венам, как расплавленный свинец, только судороги, выкручивающие мышцы изнутри, только это бесконечное, всепоглощающее пламя, которое пожирало его заживо. Слюна смешивалась со слезами, стекая по щекам и подбородку. Глаза закатились так, что были видны только белки, а грудная клетка вздымалась и опадала с неестественной частотой, словно собственные рёбра готовы прорвать кожу изнутри. Том не прекращал проклятие. Он стоял над Люциусом, лицо его было спокойным, почти скучающим, словно он наблюдал за тем, как догорают поленья в камине. В его глазах не было жестокости, как и не было удовольствия. Только пустота, что порой бывает страшнее злобы. Том ждал. Просто ждал, когда Люциусу станет так плохо, что он не сможет дышать. Когда его сердце будет биться так быстро, что перестанет биться вовсе. Когда сознание начнёт ускользать, растворяться в ослепительном огне. Однако, глаза Тома умеют врать также искусно, как и их хозяин. Он получал удовольствие. Но не от экзекуции напрямую, что случается обычно. А от того, что может лишить Люциуса жизни. Вопрос заключался лишь в том: заслуживает ли Малфой такого лёгкого наказания? Блондин извивался на полу, как червь, нанизанный на иглу. Его пальцы то сжимались в кулаки, то вновь разжимались, словно он пытался поймать ускользающую из него силу. Колени его сгибались к груди, потом резко выпрямлялись, напоминая Тому о танце, что он видел среди волшебных народов саванны. Единственное, в бесконечном, беспорядочном танце боли Люциуса не было ни цели, ни достоинства — только животный, первобытный ужас. Сквозь сжатые зубы сумел прорваться стон. Потом ещё один. И вдруг крик, столь громкий, что мадам Лестрейндж показалось, стёкла в окнах затрепетали. Голос его срывался, хрипел, переходил в кашель, в котором чувствовалась кровь. Так оно и было, Люицус прокусил губу до конца, и теперь тёмная, густая струйка стекала по подбородку, смешиваясь со слюной и слезами. Тело Люциуса дёргалось так сильно, что он ударился головой о ножку стола. Раздался глухой, влажный звук, и ещё один крик, на этот раз приглушённый, будто он пытался сдержать его, но не мог. На лбу его вздулась вена, пульсирующая в такт каждой волне проклятия, словно готова лопнуть. Кожа блондина стала бледной, почти синей, покрытой испариной, которая испарялась быстрее, чем появлялась. — Пожалуйста… — вырвалось у Люциуса почти неразличимо. — Пожалуйста, мой господин… я… я исправлюсь… всё сделаю… пощадите… Том наклонил голову, словно прислушиваясь к чему-то далёкому. В его взгляде мелькнула тень интереса. И всё же… …глаза Тома умели врать. — Я знаю, что сделаешь, — ответил он ровно. — Ты сделаешь то, что я скажу. Как всегда. Ключевой момент заключается в том, сколько боли тебе нужно, чтобы это запомнить и стоит ли оно моего времени. Он говорил спокойно, будто обсуждал погоду, отчего муки Люциуса ощущались ещё невыносимее. Потому что в голосе Тома не было привычного садисткого удовлетворения от страданий, означающего, что в какой-то момент господин ими насытится. Том думал. У него был конфликт интересов. С одной стороны, ему выгоден законопроект. Это его первое вмешательство в законодательство напрямую направленное против магглорождённых. Повышенные налоги, школы подготовки для грязнокровок, средства из которых будут выплачиваться ему для расширения сферы влияния. Пока однажды он не освободит Магическую Британию от этой злосчастной толерантности к квазиволшебникам и маглам. С другой стороны — Гермиона. Том усилил проклятие при мысли о ней. Малфой зашёлся в новом крике, резрезающем воздух и старался не задохнуться от потока крови. Но Том не обращал на него внимания. Он хотел подарить сокровищу эту мечту, этот закон, эту иллюзию победы и его помощи в ней. А себе отвержение общества магглолюбцев-приятелей от неё, когда они решат, что она скрывала свой статус крови и выступала против законопроекта. Как же хорошо звучит: никаких друзей, бывших парней, приятелей на работе. Только он. «Надо будет избавиться и от её грязных родителей на всякий случай… может, стереть им память и отправить на другой континент?» Люциус издал полухрипящие звуки, решив и тут всё испортить Тому, подыхая раньше срока. Его тело начало замедляться, конвульсии становились реже, дыхание прерывистее, глаза закатывались всё глубже. «Ну уж нет, Люциус ещё послужит». Том разглядывал пол под мужчиной: никаких следов. Люциус, сделавший вывод о наказаниях своего господина, стал пить зелья перед встречей с ним очищающее организм от воды и переработанной пищи. «Он слишком мало мучался», — анализирует Том. — Ты так любишь обзывать мисс Грейнджер… — начал Том. Он хотел продолжить фразу оскорблением последователя. Но почему-то, в самую последнюю минуту, передумал. «Она ведь сокровище». Что-то бунтовало внутри. Хотя раньше противоречия он не видел: Гермиона была его сокровищем, но и грязнокровкой тоже. Исключительной грязнокровкой, заслуживающей его. Исключительной во всех планах, что только подтверждало целесообразность его идей. Как он говорил, исключение лишь подтверждает правило. Но сейчас что-то в нём разрывалось от этого оскорбительного слова в её адрес. Он опустил руку. Проклятие прекратилось мгновенно, как будто его выключили. Люциус обмяк на полу, тяжело дыша. Тело его качалось от мелкой, нервной дрожи, а пальцы всё ещё сжимались и разжимались без его участия, подчиняясь остаточным судорогам. Мутный, ничего не видящий взгляд блондина, был направлен в потолок. Риддл поднялся на ноги. — Я знаю, что ты ненавидишь грязь, — сказал Том вслух, привлекая к себе внимание, глядя на него сверху вниз. — И оттого, в том числе, ты будешь поддерживать меня. Но ещё и потому, что я способен превратить тебя в пыль. Впредь не забывай, Люциус. Он прошёл мимо мужчины, пытающегося восстановить дыхание, и потрепал его по макушке, как домового джарви. Ладонь скользнула по светлым, спутанным волосам — Люциус вздрогнул всем телом. — И коли ты так верен делу и презираешь грязнокровок, то обезглавишь троих до восхода солнца. Но обходись с грязнокровками маггловским способом, Люциус. Лишние следы нам не нужны. Малфой пополз на локтях к господину, благодаря за оказанную милость срывающимся голосом, коверкая слова из-за пережитого. Никто не заметил наблюдающую в дверях Меропу. Беллатриса уже утаскивала Малфоя из ресторана близ Министерства, когда тот, через плечо, прошептал одними губами: «поместье Гонт». Она смотрела на происходящее широко открытыми глазами и тихо, на цыпочках, двинулась в обратную сторону, в ужасе убегая в тайное место своего детства, в комнату для эльфов в доме, не прекратившем являться под началом Тома местом насилия. Она поговорит со своим мальчиком. Но не сейчас, не при всех. Она не будет подрывать его авторитет и добавлять Люциусу новых страданий. — Белла, ты свободна. Занимайся приготовлениями, — произнес Том, брезгливо отмечая тянущиеся по лицу Люциуса слёзы, сопли, кровь и слюни, которые, не дай Салазар, могут запачкать его обувь. Он оттолкнул мужчину в плечо ногой, откатывая его на пару метров от себя. Послышался хруст кости, вопль боли и радостный смех Беллатрисы на прощание. — Люциус, ты тоже можешь быть свободен. Малфой предпринял несколько безуспешных попыток подняться, роняя своё тело с каждым разом всё громче. В четвёртый раз блондину удалось встать на ослабевшие ноги, несмотря на отсутствие ощущения коленных чашечек на месте, и благодарно опустить дрожащий подбородок, измазанный всевозможными жидкостями его организма. — Благодарю за милость, мой Господин, — проглатывая звуки, сказал Люциус, делая неловкий замах для аппарации. Том широко улыбнулся. И у Малфоя словно сняли груз напряжения с плеч: он немного приподнял уголки губ в ответ господину. — Конечно, Люциус, — понимающе кивнул Риддл. — Чуть не забыл. Они должны быть под оборотным. Три грязнокровных головы под личиной Нарциссы Малфой, Люциус. Глаза Малфоя полезли на лоб. — Нам нужно вызвать сомнения, — продолжил Том, приближаясь, при этом не переставал улыбаться. — На рассвете раскидаешь их по городу, после я просмотрю твои воспоминания. Люциус стоял неподвижно. Он бы хотел сделать шаг прочь, но шок и страх завладели им. Он понимал: невероятный по силе Круциатус, чуть не заставивший его отдать душу Мерлину, не был наказанием. Вот оно. Он будет вынужден вырезать голову любимой. Три раза. «Но причём тут количество три? Первая моя вина — что обратился к Меропе. Вторая — что посмел шантажировать. Но в чём третья?» — пробежала мысль у Малфоя-старшего. Люциус и не догадывался о том, что третья заключалась в оскорблении. Но не самого господина, а его женщины, о которой он также пока не был поставлен в известность. — Аппарируй, Люциус, пока я не передумал, — сказал Том приближаясь вплотную в намерении коснуться его плеча. Однако, организм Малфоя словно очнулся от шока, включив режим выживания — блондин мгновенно аппарировал, не осознав, как он это сделал и откуда взялись силы. Том перестал улыбаться. Он всегда знал, что страх является лучшей движущей силой. Он стоял, представляя, как будет помогать Гермионе сначала раскладывать вещи, а потом освобождать её от них. Том вытянул руки, довольный тем, что скоро будет сжимать в объятиях своё сокровище, и пришёл к выводу: он позволит законопроекту оставаться в подвешенном состоянии, пока не добьётся полного расположения Гермионы. — Томми? «О нет». Том выдохнул, с разочарованием осознавая, что слишком рано отпустил Люциуса, очевидно, приложившего руку к появлению Меропы. Он повернул голову к матери, выглядывающей из приоткрытой двери, на её щеке блестела одинокая слеза. — Проходи, мама, и поведай мне, что ты тут делаешь? — бесстрастно поинтересовался Том, отходя к окну. Он слышал приближающиеся шаги матери и был удивлён лишь тем, что не услышал их раньше. Возможно, слишком ушёл в себя при мыслях о Гермионе — это в лучшем случае. В худшем — звуки появления его матери скрыли крики Люциуса. — Мне не нужно приглашение в собственный дом, — ответила Меропа, располагаясь в кресле. Том повернулся к ней, к женщине, подарившей ему жизнь и причастность к этому поместью, к великому роду, одновременно омрачившей это связью с бесполезным одурманенным магглом. — Я не припоминаю, чтобы Морфин в завещании отменял запрет деда, — пожал он плечами, понимая, что делает матери больно. Но тем лучше для неё. Она быстрее уйдёт и не захочет появляться вновь, мешая его планам. Меропа сжала зубы так, что желваки заходили под кожей, но сдержалась. Она сглотнула обиду и подняла глаза на сына. — Не пытайся, у тебя не получится. Я не уйду, — откинулась она на спинку кресла, звуча скорее раздражённо, чем обиженно. — Ты отдал приказ убивать, Том. — А ты довела до могилы деда своим выбором маггла, которого насильно удерживаешь амортенцией. Никто не идеален. Рот Меропы возмущённо открылся. Она была обескуражена поведением сына — это задевало за больное, но она не откажется от него. — Я сказала тебе, Томми, не пытайся. — А я говорю тебе не вмешиваться не в свои дела и не называть меня так. На том и договорились. — Том быстро произнёс свою речь и весёлой походкой двинулся к выходу. — Был рад встречи, матушка. Мне пора к Гермионе, можешь оставаться. Он услышал, как женщина вскочила с места. Перед глазами Меропы поплыли красные пятна — от ужаса, от бессилия, от невыносимой боли. Ей стало физически трудно дышать. Её ребёнок, её славный мальчик, пусть и не способный на великое добро — она понимала это с самого детства, — оказался способен на великое зло. — Её ты тоже прикажешь обезглавить? — крикнула она вслед Тому. Он остановился. — Не будь лицемером, Том. Ты можешь не уважать меня, но я никогда не позволяла себе такой низости. — Меропа сорвалась на визг, подбегая к нему. Он не оборачивался. — Что ты скажешь своим псам-убийцам-грязнокровок, когда они узнают кто Гермиона на самом деле? Или в этом заключается твоя месть за её слова, брошенные мне в силу молодости и импульсивности? Она начала задыхаться от частых вдохов на нервной почве. — Я выбрала её для тебя, чтобы ты сделал правильные выводы и смог обрести счастье. Но его нельзя построить на скелетах волшебников, подобных ей! Том внимательно слушал мать, не считая нужным посвящать её в свои планы. Пока всё движется именно так, как ему нужно. — Я помню, мама, что по-твоему мнению его можно построить на амортенции. Ежедневно отравляя маггла, чей организм намного слабее, медленно забирая его жизнь ради собственного счастья. — Он повернулся, наклонил голову вниз, чтобы взглянуть на мать. — Не беспокойся об этом. Его не трогали слёзы Меропы. — Ты важна для меня, мама, и я знаю ты любишь меня. Но я запрещаю тебе появляться в этом доме. Слёзы непрестанно текли по её глазам. — Я прошу… — Не проси, я не поменяю мнения. Она яростно схватила его за плечи: — Мне плевать на этот дом! Мне не плевать на тебя, Том! Да, я люблю тебя, но моё сердце разбивается от мысли, что ты лишаешь людей жизни, а родителей — детей! Том чуть наклонил голову вбок, коснулся щеки матери пальцем, вытирая дорожки слёз. Она не вздрогнула, её материнское сердце не способно оттолкнуть собственного ребёнка, проявляющего к ней редкую ласку, пусть и в такой момент. — Лучше подумай о том сможет ли твоё сердце выдержать, если меня приговорят к поцелую дементора, — сказал он и чмокнул её в щёку, побелевшую на глазах. — Как я говорил, мне пора к Гермионе. Как только ты выйдешь, поместье больше не впустит тебя. Так что, если желаешь, можешь забрать пару безделушек на память. И аппарировал. Прямо в их с Гермионой квартиру. И не обнаружил, к своему большому удивлению, девушку. Том нахмурился раздражённо, немного обеспокоенно, и направился к зеркалам. В одном из них он увидел своё сокровище, распивающую кофе на собственной постели. «Она сомневается», — понял он. — «Мне нужно уделить ей больше внимания, чтобы вся тоска по прошлому месту жительства ушла прочь». Том уже собрался отправиться за ней, когда Гермиона резко поднялась. Она заклинанием очистила чашку, вернула её на место и взяла в правую руку аквариум, в котором он разглядел коричневатые камни, те самые литопсы. Гермиона накрыла его белым полотенцем. Том наблюдал, как она медленно оглядывает комнату. Это раздражало — её сентиментальность по отношению к месту, где нет его. Она провела ладонью по тумбе, грустно вздохнула и наконец двинулась прочь из прошлой квартиры, к нему. Она вошла в их дом, касанием ладони отпирая дверь. — Ты долго, — сказал он, ожидая её почти у самого порога. — Наверное, успела проголодаться. Сходим в ресторан? Гермиона медленно разглядывала его. — Что-то случилось? Том неопределённо пожал плечами. — Хорошо, — сказала она. — Только поставлю литопсы. Хотелось бы обсудить с тобой за ужином тему следующей главы. Я читала до о теории резонансной сети эфира. Том улыбнулся. Он уже представлял, как после ужина заставит её повторять пять основных постулатов этой теории, пусть он с ними и не согласен, пока будет наслаждаться её телом. И знаниями. А на следующее утро Драко Малфоя найдут мёртвым от передозировки сывороткой правды. Люциусу не стоит беспокоиться — он не выдаст секреты их дела. Том обо всём позаботится, ведь он великодушен. Ему стало очень весело от собственных мыслей. Дождавшись Гермиону, он крепко сжал её в объятиях для страстного поцелуя, прежде чем выйти из их дома с изумлённой и раскрасневшейся девушкой.