Глава 3

Она правда не знает, в какой момент превратилась в комок импульсов — ей казалось, что травма проработана достаточно, чтобы жить дальше. Или, по крайней мере, не расклеиваться вот так, чтобы днями лежать в кровати, не понимая, как быть. Сэм выходит на улицу, чтобы проветриться — одна, без Джека, раз уж отец того уже выгулял, и около часа наворачивает круги по городу, то интенсивные, то медленные, пока не начинает замерзать. Пока не решается позвонить Крису — просто чтобы узнать… что-нибудь. На самом деле она понятия не имеет, что будет спрашивать. Вместо Криса трубку берет Эшли; ее «о, он сейчас в гостиной с Джошем» и красноречивого молчания Сэм достаточно, чтобы они обе поняли друг друга. Ее сердце бьется так, словно она готовится бежать марафон, а ноги, после заминки, сами начинают нести ее по знакомому адресу, и в телефоне слышится неуверенное: — Мне что-то передать? — Нет, — обрывает Сэм, даже не думая просить помощи или тратить время на объяснения. У нее нет времени сомневаться, нет времени узнавать, говорил ли он что-то о ней: под действием ли лекарств, сошла ли она с ума, а может, просто вернулась ее часть, которой необходимо докопаться до правды — она идет туда. Она должна его видеть. Она не успевает отдышаться, когда дверь перед ее носом распахивается, и встречают ее вовсе не Крис или Эшли, готовые подыграть, а виновник ее кошмаров. Сэм смотрит на него жадно, жалобно и требовательно одновременно, и Джош явно теряется, не ожидав ее здесь увидеть в первую очередь — и, черт, это так по-человечески, так напоминает человека, к которому она приходила за теплом, а вовсе не психа в маске, кичащегося тем, сколько боли причинил друзьям. — Я пойду, — бормочет он, только усиливая впечатление, и Сэм стоит, смотрит, ищет, ждет — что его маска дрогнет, что он сам сделает шаг навстречу, или, может, явит ей того психа, что упивался чужими страданиями, и она вспомнит, почему закрылась от него. — Сэм?.. — зовет он, и земля уходит из-под ног, потому что это звучит слишком знакомо, слишком ласково, слишком интимно — достаточно, чтобы она втолкнула его в дом и сделала шаг вперед, срывая свое имя с его губ еще раз. — Ох-х, Сэм… Ее пальцы скользят по его лицу: очерчивая скулы, линии челюсти — заставляя податься ближе. Он изменился — черты стали чуть грубее, щетина неровно выбрита, тело лишилось тех крох лишнего веса, что мог у него быть. Осталась лишь усталость — ее тень, та, что всегда была с ним. И которую она воспринимала как должное, пока не поняла, как сильно ошибалась. — Джошуа, — шепчет она в ответ, и парень сглатывает, позволяя какой-то интуитивной ее части понять, что он не хочет уходить. Нет, он не презирает ее, не хочет рвать связь — и пускай она все еще не понимает, почему он сбежал на кладбище и хотел уйти сейчас, Сэм чувствует правду. Она нужна ему так же, как он ей. И именно поэтому, когда он робко склоняет голову, утыкаясь носом ей в висок, Сэм обвивает его шею руками, притягивая ближе. Господи, какой же он теплый… Если бы он только не спрашивал ерунду. — Ты… отпустишь меня? — говорит он, и Сэм болезненно кривится, потому что нет — это должно быть очевидно — не сейчас. Не сегодня. Может, даже не в этом столетии. Она разорвала все связи с тем Джошем, что посчитал ее достойной жестокости, но она никогда (и это осознание далось ей тяжелее всего) не переставала скучать по тому Джошу, который всегда был рядом. — Нет, — твердо выдыхает она ему в шею, чувствуя жар его кожи под своими губами. Между ними простирается тишина и его едва заметная дрожь, и Сэм решает признаться в том, что чувствует, доверяясь человеку, что когда-то был — и, возможно, остался — ближе всех. — Ты меня так и не отпустил. Двое обреченных — кто бы что ни думал о ней — они не должны были ограждаться друг от друга. Только не после смерти Ханны и Бет. Выдержка Джоша ломается, и он обнимает ее. Крепко. Вжимая в себя, сдавленно всхлипывая ей в висок и уже интенсивнее дрожа в ее руках. — Сэмми, — звучит тихий, жалобный, единственно правильный шепот, пока его руки пытаются вжать ее в себя так, чтобы сделать единым целым. — Сэмми… Она и сама всхлипывает ему в шею — по лицу текут горячие слезы, стекая на его кожу и размазываясь ее подбородком и губами. Сэм чувствует их вкус — соленые, терпкие, смешиваемые с едва уловимым, родным ароматом его тела, и этого достаточно, чтобы она окончательно перестала сдерживать себя. — Я скучала, Джоши, — сбивчиво признается она, слыша его нервный, неверящий смешок. — Зачем… Почему… Она не знает, что именно хочет спросить — в голове все смешалось. Боль от потери сестер. Боль от того, что Джош искал в ней поддержки — но не нашел достаточной, чтобы сказать о своих планах. Боль от его предательства, и от того, что вместо того, чтобы понять, она впервые в жизни выбрала поступиться со своими принципами и сбежать. Не в ее власти было вернуть Ханну и Бет. Не в ее силах было разобраться с вендиго раз и навсегда. Ей не дозволено было забыть или отпустить — но она знала, теперь она знала, что могла, должна и хочет вернуть его в свою жизнь. Однажды Майк на подколку Эмили о них с Джошем сказал, что параллельные прямые не пересекаются — и возможно, это было правдой и даже причиной, почему она не позволяла себе думать о чем-то большем, чем дружба. Только жизнь — не математика, и даже если так, ее прямая явно искривилась; так что теперь, сейчас, когда он вновь держит ее в руках, она точно знает, что это было предрешено. И что прямые после схождения могут разойтись, а проблема с параллельными прямыми решается просто — их наложением друг на друга. Или… уходом в Эвклидову геометрию. Но вообще-то, строго говоря… — О чем думаешь, Сэмми?.. — спрашивает хриплый голос у ее уха, и по спине проносится волна мурашек. — О… математике, — сконфуженно, но честно выдавливает она, и Джош подрагивает от сдерживаемого смеха. — Эй, — раздается тихий голос Криса позади. — Вам, эм, может, комнату предложить? И вот это все? Вы уже долго стоите на пороге. Джош сжимает ее крепче, прежде чем утереть лицо локтем и, все еще ее приобнимая, поворачивается к Крису. — О, не надо — видишь ли, Сэм тут о математике задумалась… — внезапно привычно шутит он, и девушка краснеет и легонько тычет его в бок. — На самом деле, было бы неплохо, — говорит она Крису, и из кухни высовывается заинтересованная Эшли. Джош прижимает руку к груди: — Ого, не думал, что ты из тех девушек, которые быстро соглашаются «пойти в отдельную комнату», Сэмми, — дразнит он, и пускай это совершенно не соответствует их ситуации, она усмехается. — Быстро? Ну, если семь лет это быстро, то… да, пожалуй, я готова к такому шагу. — Она замечает, как округляются глаза Джоша, и вновь смотрит на Криса. — Так?.. — А-а, да. Эм, наверх и вторая дверь направо. Это комната для гостей, — смущенно бормочет тот. И пусть Крис в замешательстве, Сэм прекрасно понимает, что их разговор наверху будет мало походить на то, о чем он мог бы подумать. Джош, разумеется, тоже — потому что он мгновенно серьезнеет, помогает ей освободиться от пуховика, и когда они стряхивают ботинки, молча ведет ее туда. Сэм жаль, что для этого разговора им понадобилось столько лет.

***

Джош не верит, что это происходит взаправду: после стольких лет Сэм — его Сэмми — отчего-то решила, что хочет видеть его в своей жизни. И честно, пускай ему важно понять логику, причина может подождать. Сейчас ему нужно просто как-то принять тот факт, что она рядом. Что они поговорили. Что… объяснились — как-то, и пускай этого недостаточно, но Сэм утащила его из дома Криса и Эш, и заставила поехать к ней (не то чтобы он сопротивлялся, его сил едва хватало даже на то, чтобы шутить). В конце концов, он сам не замечает, как оказывается на ее кухне — совершенно не изменившейся с его последнего визита, и едва регистрируя происходящее вокруг, ест сэндвич с ветчиной. Тот, который заботливо приготовила ему Сэм, пока он мягко трепал по голове ее терьера, Джека. Давно ли она завела его? Потому что хотела? Как часть терапии? Или спасла бездомного? Джош не знает ответов на эти вопросы, и не находит в себе силы спрашивать — слишком боится, что любой фразой приведет Сэм в чувство, и она выставит его за дверь. После того, как она сама, первая притянула его к себе, сломив все его сопротивление на корню, он просто этого не выдержит. Наконец, закончив суетиться, она садится рядом — горячие панкейки дымятся на тарелке, которую она сдвигает между ними. — Угощайся, — предлагает она. — Кажется, в холодильнике есть сироп и джем. Джош моргает, откусывая сэндвич, и смущенно мычит, стараясь прожевать поскорее. — О, да, сейчас. Спасибо, — не очень грациозно бубнит он, и чувствует, как его скулы краснеют. Он едва не давится чаем, когда слышится звук входной двери, а спустя пару минут в кухню заходит отец Сэм. — Смотрите, кто вылез из своей пещеры, — довольно изрекает тот, и осекается на полуслове, увидев Джоша. — Сэм, рад, что ты… Хм. Ух, напрягается Джош. Вот тот момент, которого он боялся. — Здравствуйте, мистер Гиддингс, — выдавливает он. Сейчас его вышвырнут вон или, может, просто побьют — и Джош даже не будет сопротивляться. Он это заслужил: все присутствующие это знают. Отец Сэм смотрит на него хмуро, но кивает. — Здравствуй, Джош. — Взгляд мужчины перемещается с его лица на почти доеденный сэндвич, и тот отчего-то веселеет. — Видимо, ты решил украсть не только мою дочь, но и бекон. — Ну пап! — смущенно восклицает Сэм, и мужчина фыркает. — Ладно-ладно, — отмахивается он и подходит к плите, чтобы взять со сковородки панкейк и откусить его. Джош чувствует его присутствие позади, но не решается повернуться, пока ему на плечо не ложится крепкая ладонь. Ну все. Вот и оно. — Думаю, мы оба знаем, что будет, если ты вновь обидишь мою дочь, — тихо, угрожающе говорит мужчина, и Джош медленно кивает. — Я лично прогоню тебя голым через весь квартал, а затем подвешу в подвале за… — Пап! — прерывает его Сэм, но смысл ясен. Мужчина невозмутимо кусает панкейк еще раз и пожимает плечами. — Просто очерчиваю границы, — невинно говорит он и, перед тем как забросить остатки выпечки в рот, вздыхает. — По крайней мере, я рад, что ты снова улыбаешься. Пусть живет. Джош, наконец, находит в себе силы дожевать сэндвич и украдкой бросить взгляд на девушку. Значит ли это то, что он думает? Что ей правда отчего-то было плохо без него? Ее отец уходит с кухни, и Джош тянется к панкейку. — В какой момент ты поняла, что хочешь… — Хочешь что? Быть со мной? Вернуть меня в свою жизнь? Не ненавидишь меня? — …хочешь встретиться со мной? Сэм на мгновение замирает, ее плечи напрягаются, прежде чем она продолжает жевать. Тишина не длится долго, но сгущается над ним, словно грозовая туча. — Когда увидела тебя на кладбище, — признается она, и он удивленно моргает. — Когда ты уехал. — О… — угрюмо понимает он. Как иронично — в тот момент, когда он пересилил себя и решил больше не мучить ее, Сэм захотела обратного. — Наверное, — медленно продолжает она, — я просто поняла, что ты сделал то, чего я, казалось, хотела все эти годы, и это сработало в обратную сторону. Может, я просто не готова была отпустить тебя. Сэм смотрит в тарелку между ними, и Джош с трудом сглатывает вставший в горле комом панкейк. Это мрачные слова, но отчего-то они дарят ему надежду. Тепло. Он колеблется, обойтись ли менее тактильным жестом, но все же кладет свою руку поверх ее. — Значит… доказательство от противного? — ласково шутит он, желая разрядить обстановку. Сэм фыркает и смотрит на него с притворной иронией. — О, противный здесь только ты, Джошуа. — Ай! В самое сердце, — он так же притворно хватается за грудь, отпуская ее руку, и Сэм вновь фыркает. Джош серьезнеет. — Панкейки вкусные. — Спасибо, — веселость тает, и вновь наступает тишина. Джош позволяет себе украдкой полюбоваться ей еще немного, прежде чем подняться с места. — Мне, наверное, пора, — вежливо говорит он, не зная, как обойтись с этим неловким моментом, и Сэм тоже встает. — Я рад… рад был видеть тебя, Сэмми. Больше, чем ты можешь себе представить. К горлу подступает ком, и он заставляет себя улыбнуться, прекрасно понимая, что не обманет ее этим. — Стой, — ее теплые пальцы ложатся ему на запястье, и Джош замирает, не понимая, как реагировать — в ее голосе слышны нотки паники. Он не привык видеть ее такой. Ее лицо — смесь сдержанности и смущения, и Джош сжимает зубы, ожидая, что она скажет: ему не двинуться, пока он не убедится, что все в порядке. — Останься, — наконец, выдыхает Сэм, и он не сразу понимает, что она говорит. — В смысле, посидеть еще? — он смотрит на часы, прикидывая, что если пропустит время в бассейне или ляжет спать позже, то может задержаться. И все же ему не хочется злоупотреблять ее гостеприимством, и рутину лучше не нарушать, и… К черту. Ради Сэм он может не ложиться спать совсем. Его укрепленный верным лечением разум ведь выдержит один день? — А, ну… — он неловко садится обратно. — Хорошо? Черт, сейчас бы пошутить, что она и дня без него прожить не может, но… — Я имела в виду, на ночь, — совсем тихо говорит Сэм, и Джош вскидывает на нее взгляд как ястреб; то, что она и правда сказала это, выдают лишь пунцовые щеки и опущенный в стол взгляд. — Ого. Вот сейчас самое время шутить. — Ты… уверена? Они ночевали друг у друга раньше: преимущественно она у Вашингтонов, разумеется, либо сестры у нее. Впрочем, и Джошу доводилось пару раз оставаться здесь — родители Сэм были достаточно (слишком) понимающими, чтобы позволить это. Но сейчас?.. — Нет, — честно отвечает Сэм, и с его губ срывается смешок. — Но я хочу этого. Хотела бы. Если ты не против. Как, как он может быть против?! Разве что… чтобы не заставлять ее спать с психопатом под одной крышей. Чтобы не мучить их обоих тем, чего уже не может быть. Чтобы не сломаться от искренности ночи и ее тепла, и не сломать ее. Настолько ли он благороден? — Сэм, я… — Нет. И никогда не был. — У меня нет запасной одежды. Она меняется в лице, и его сердце разрывает на части. — Нет, я в том смысле, что… э-э, мне надо заехать домой. Я могу… заехать вечером? Сэм закусывает губу почти до крови, и ему хочется потянуться к ней пальцем, очертить ее линии, предложить, чтобы вместо этого, она заставила кровить его. — Я могу съездить с тобой? — спрашивает она, и его сердце ускоряет ход, потому что черт, его Сэмми не хочет никуда его отпускать, но ее нервозность… — Не уверен, что это хорошая идея, — честно говорит он. Быть на его территории. Вдвоем. Нет, он не доверяет лечению настолько. — Я… Я хочу, чтобы ты чувствовала себя в безопасности. — Ты все еще меня не убил, — тихо, смешливо говорит она, и к ее тону прибавляется горечь. — И теперь ты знаешь, что мне больно. — Да, в этом ведь был смысл его розыгрыша? — Так что… Джош все еще не слишком убежден этими аргументами, но Сэм, кажется, настроена решительно. Хлопнув себя по бедру несколько раз, она зовет: — Джек! Ко мне! Не проходит и секунды, как в соседней комнате слышится топот, и в кухню забегает радостный терьер. — Хороший мальчик, — хвалит его Сэм и ласково начесывает морду. Ой-вэй, вот теперь он испытывает смешанные чувства. — Мы возьмем с собой Джека, идет? — поворачивается она, и Джош тупо кивает. — Он, если что, тоже сможет прогнать тебя через весь квартал, и откусить тебе… — весело говорит она, и останавливается. — Джош? Не краснеть. Отшутиться. Просто согласиться, и не подавать вида. Он же взрослый мужчина, в конце концов! Где-то в глубине души. Там, где никогда не вспоминал, как прекрасна она была в полотенце, и не представлял, как ласково она может его звать. — Я… тоже хочу быть твоим хорошим мальчиком, — сдавленно признается он. О боги.