Часть третья, глава шестая. КОРИЧНЕВАЯ ЧУМА.

«Как вы назовёте это - глупостью или изменой?»

Павел Милюков, российский политик.

Одну неделю спустя… 1 октября 1938 года. 18:13. Кабинет И. В. Сталина. Москва, Сенатский дворец Кремля.       - Итак, товарищи, неделю назад мы побывали на демонстрации новых образцов военной техники, разработанных нашими конструкторскими бюро, - начал товарищ Сталин, когда в его кабинете собрались нарком внутренних дел Киров, нарком оборонной промышленности Ванников, нарком машиностроения Львов, нарком обороны Ворошилов, а также начальник Автобронетанкового управления Халепский и начальник Артиллерийского управления Савченко. - У нас у всех было время, чтобы обдумать увиденное, и сейчас мы должны решить, какие из новых образцов мы будем принимать на вооружение.       - На мой взгляд, все машины пригодны к принятию на вооружение, - заметил Ворошилов. - Конечно, у них есть некоторые недочеты, но их вполне можно исправить в ходе подготовки к серийному производству.       - Хорошо, тогда давайте обсудим каждую машину отдельно, - произнес Сталин. - И начнем, пожалуй, с танка. Товарищ Халепский, как, по-вашему, подходит Красной армии новый танк?       - Подходит, товарищ Сталин! - не задумываясь ответил Иннокентий Александрович. - Два года назад, когда товарищ Белов озвучивал требования к новому танку, они казались мне фантастикой! А харьковские товарищи взяли и сделали!       - Согласен с товарищем Халепским, - кивнул Ворошилов. - Я предлагаю начать производство танка с семидесятишестимиллиметровой пушкой, и, одновременно - потихоньку производить орудия калибра сто семь миллиметров и снаряды к ним. Так, не торопясь, мы подготовим задел для модернизации танков.       - Принимается, - кивнул Иосиф Виссарионович и провернулся к дежурному секретарю. - Запишите, пожалуйста: «Принять на вооружение Красной армии новый танк под обозначением…» - Сталин замолчал и взглянул на Ворошилова.       - Ну, раз заводское обозначение танка было А-34, то пусть армейское будет Т-34, - ответил Климент Ефремович, припомнив слова Белова о том, что если у Советского Союза не будет танка Т-34, то История ему этого не простит.       - «Под обозначением Т-34», - закончил Сталин. - Позже товарищ Поскребышев оформит постановление для Политбюро. Хорошо, насчет танка мы определились. А что вы думаете насчет боевой машины пехоты и других систем на ее шасси?       - БМП я предлагаю выпускать в варианте с сорокапятимиллиметровой пушкой, - произнес Ворошилов. - Я почитал про тридцатисемимиллиметровую авиационную пушку Нудельмана, и что-то она меня не впечатлила. Как авиационная она, может быть, и великолепна, но вот как наземная… у нее и мощность снаряда не та, и пробиваемость. «Сорокопятка» - она как-то внушительнее!       Что же касается остальных машин… товарищ Халепский, товарищ Савченко, вы определились, к чьему ведомству будет относиться самоходные зенитки и реактивные системы залпового огня?       - Определились, - кивнул Савченко. - Мы с Иннокентием Александровичем решили, что эти системы, хоть и построены на бронированном шасси, но все же являются артиллерией, а значит - и относиться будут к моему управлению.       - Ну, раз они будут относиться к вашему управлению - вам и отвечать! - усмехнулся Ворошилов. - Как вы считаете, целесообразно будет принять представленные системы на вооружение?       - Не готов ответить, товарищ нарком, - покачал головой Савченко. - Ходовые качества у машин отменные, это факт, но их боевых возможностей я пока не видел. Нужно провести полноценные испытания, и, если окажется, что их боевые качества соответствуют заявленным - я отвечу, что все три машины обязательно нужно принять на вооружение!       - Разумно, - вынужден был признать Ворошилов. - Вот вы и займитесь организацией испытаний!       - Есть! - кивнул Савченко.       - Так и запишем: «Боевую машину пехоты принять на вооружение РККА под обозначением БМП-1, самоходные же зенитные орудия и реактивную систему залпового огня направить на полигонные испытания», - заключил Сталин. - А что вы скажете насчет броневика?       - Хорошая вещь, - произнес Ворошилов. - Пусть товарищ Грачёв доработает угол вертикальной наводка, как Максим советовал, и можно принимать на вооружение разведывательных частей РККА!       - Не только РККА, - заметил Киров. - Мы себе тоже такие хотим!       - Тебе-то они зачем, Сергей Миронович? - удивился Ворошилов.       - Для пограничных войск, - пояснил Киров. - Сейчас у нас наблюдение за границей осуществляют конные разъезды, так вот представь, Климент Ефремович, что вместо кавалеристов вдоль границы будут ездить вот такие вот броневики!       - Да уж, мощно получится! - оценил Ворошилов. - Тогда, получается, машину стоит называть разведывательно-дозорной!       - Вот под таким названием мы и примем ее на вооружение, - кивнув секретарю, сообщил Сталин. - А теперь я хочу перейти к обсуждению вопроса, поднятого Климом неделю назад. Где мы, собственно, будем производить новые машины? Товарищ Ванников, вопрос этот, в первую очередь - к вам.       - Товарищ Сталин, я считаю, что начинать производство новых машин стоит на тех заводах, на которых их создали, - встав, начал Ванников. - То есть, танки будем производить на Харьковском паровозостроительном заводе имени Коминтерна, боевые гусеничные платформы и машины на ее шасси - на Московском заводе номер тридцать семь имени Орджоникидзе, а боевые разведывательно-дозорные машины - на Горьковском автомобильном заводе.       Затем, после того как будет освоено серийное производство машин, я предлагаю передать часть производств на другие заводы. Так, например, танки можно будет производить также на Сталинградском тракторном заводе имени Дзержинского и Челябинском тракторном заводе имени Сталина. Производство же боевых платформ можно будет развернуть на Ленинградском заводе номер сто семьдесят четыре имени Ворошилова и ленинградском же «Красном путиловце».       - Что ж, товарищ Ванников, ваша идея понятна, - кивнул Сталин. - Вы хотите, чтобы разработчики новой техники сперва сами научились ее делать, а затем наладили производство на других заводах, верно?       - Так точно, товарищ Сталин, - кивнул Ванников.       - Хорошо, - задумчиво произнес Сталин. - Скажите, а с производством новых машин могут возникнуть трудности?       - Главную трудность я вижу в обеспечении новых машин двигателями, - сообщил Ванников. - Со всем же остальным мы справимся. Бронелисты нужной толщины мы способны производить в потребных для производства техники количествах, да и литье танковых башен - дело пусть и непростое, но вполне нам посильное!       - Я вас понял товарищ Ванников, - кивнул Сталин. - Товарищ Львов, что вы можете сказать по поводу производства двигателей?       - Я внимательно изучил материалы по новым моделям бронетехники, - встал с места нарком машиностроения Виктор Константинович Львов. - Для производства всех принимаемых на вооружение образцов нам потребуется четыре разных дизельных двигателя. Харьковский В-2 для танка, их же В-3 для гусеничной платформы, НАТИ-МД-23 для броневика, и сходный с ним, но более мощный двигатель для бронетранспортера.       С производством танкового дизеля В-2 Харьковский паровозостроительный завод должен справиться, а вот с производством еще и В-3 - уже нет, даже при том, что последний представляет собой все тот же В-2, только обрезанный до восьми цилиндров. Поэтому я предлагаю развернуть дополнительное производство харьковских двигателей на челябинском и сталинградском тракторных заводах.       С дизелем НАТИ-МД-23 все еще сложнее. Он является результатом глубокой модернизации двигателя «Коджу», разработанного Ярославским Автомобильным заводом для выпускаемых им крупнотоннажных грузовиков. Производить НАТИ-МД-23 предполагается на Уфимском Моторном заводе, но товарищ Ванников настаивает на перепрофилировании данного завода под производство авиационных моторов.       - Скажите, Виктор Константинович, а нельзя ли подключить к производству двигателей ленинградский завод «Русский дизель»? - поинтересовался Киров, еще сравнительно недавно возглавлявший Ленинградский горком партии и неплохо представлявший себе состояние тамошней промышленности.       - Увы, нет, Сергей Миронович, - ответил Львов. - На «Русском дизеле» занимаются судовыми двигателями. Там просто не умеют производить компактные и легкие моторы, для них плюс-минус пара тонн веса - это несущественно…       - Жаль, - вздохнул Киров.       - А что, если совместить производство машин и двигателей под них? - предложил Ворошилов. - Ну, скажем, в Челябинске производить двигатели В-2 и танки, а в Сталинграде - двигатели В-3 и БМП. Удобно ведь получится!       - Хорошая мысль, Клим, - согласился Сталин. - Вот вы с товарищами Ванниковым и Львовым ее и обдумайте. А вы, товарищ Львов обдумайте еще вот какую мысль: что, если нам перенести производство тяжелых грузовиков из Ярославля на новый завод, ну, скажем, в Набережных Челнах, а Ярославский завод полностью переориентировать на производство дизельных двигателей?       - Неожиданное предложение, - опешил Львов. - Я подумаю…       - Подумайте, - кивнул Сталин. - Обдумайте этот момент с товарищами Ванниковым и Ворошиловым и подготовьте проект постановления. А на сегодня я предлагаю закончить. Все свободны, кроме товарища Кирова! 1 октября 1938 года. 18:57. Кабинет И. В. Сталина. Москва, Сенатский дворец Кремля.       Пару минут спустя, когда все, кроме Сергея Мироновича, покинули кабинет, Иосиф Виссарионович не спеша набил трубку и приступил к разговору.       - Скажи, Сергей, каково самочувствие товарища Белова и его подруг? - поинтересовался Сталин.       - В норме, - ответил Киров. - Я вчера навещал их в госпитале, так вот, Максим и товарищ Шнайдер уже вполне оправились после попытки похищения. Товарищ Линь пока испытывает некоторую слабость, но врачи говорят, что это остаточные последствия отравления и ее здоровью ничего не угрожает.       - Это хорошо, что все хорошо закончилось, - пыхнув трубкой, произнес Сталин. - А как продвигается расследование этой попытки похищения?        - Я знал, что ты спросишь об этом, поэтому захватил с собой материалы дела. - ответил Киров. - В настоящий момент картина происшествия вырисовывается следующая: вечером двадцать шестого сентября товарищ Белов, сопровождаемый товарищами Шнайдер и Линь, возвращался из наркомата домой. На Варварке группа людей, до того момента притворявшихся пьяными, атаковала Белова и его спутниц при помощи пневматических пистолетов, снаряженных дротиками с ядом парализующего действия.       По плану нападавших, они должны были быстро погрузить потерявших сознание Белова и девушек в остановившийся возле места происшествия хлебный фургон, после чего покинуть место преступления и никогда больше не интересоваться, в чем именно они участвовали. К несчастью для них, дротик попал лейтенанту Шнайдер в руку, из-за чего яд сработал медленнее, чем ожидалось, и она сумела открыть огонь по нападавшим. А там и мои сотрудники наружного наблюдения подоспели.       Фургон, и в самом деле, останавливался возле места происшествия, но его водитель, должно быть, увидел, что нападавшие убиты, после чего поспешил скрыться. В целом, я оцениваю попытку похищения как весьма грамотно подготовленную и, если бы не наружное наблюдение и способность Шнайдер стрелять из револьвера со скоростью пулемета, оно вполне могло бы пройти успешно!       - Про способности товарища Шнайдер мне уже докладывали, - усмехнулся Сталин. - А причем здесь наружное наблюдение? Твои люди, что, следили за Беловым?       - Так точно, - спокойно кивнул Киров. - Младший лейтенант Линь почувствовала слежку за Максимом, о чем сообщила мне. А я распорядился установить за ним уже наше наблюдение, чтобы узнать, кому понадобилось за ним следить. Максим, к слову, был в курсе, что за ним присматривают.       - С этим все понятно, - кивнул Сталин. - А откуда такие подробности о планах похитителей?       - Одному из нападавших, гражданину Шмакову Василию Харитоновичу, не повезло остаться в живых, - хмыкнул Киров. - В больнице Лефортовского следственного изолятора его подлечили, после чего следователям удалось его разговорить. Он-то и сообщил нам как детальный план похищения, так и адреса комнат, в которых они проживали. Свою комнату Шмаков временно предоставил водителю грузовика и его подельнику, а в комнате одного из убитых они готовились к похищению.       Впрочем, комнату Шмакова мы нашли еще до того, как тот начал давать показания. Сотрудники наружного наблюдения запомнили номер фургона, после чего он был объявлен в розыск. Довольно быстро были установлены хлебозавод, которому принадлежал автомобиль, и шофер, в тот день на нем работавший. Последний был обнаружен в Первой градской больнице с черепно-мозговой травмой и показал, что где-то за пару часов до нападения он увидел на обочине человека, копавшегося в капоте машины. Из шоферской солидарности он решил помочь, вышел из машины и получил по голове. Больше он ничего не помнит.       Сам грузовик был найден на следующий день. Жители одного из домов в Скольниках сообщили в милицию, что у них во дворе стоит брошенный хлебный фургон. Опрос жителей показал, что вечером двадцать шестого сентября фургон остановился во дворе, после чего из него выбрались два человека в рабочей одежде, поднялись в комнату Шмакова, а через несколько минут спустились вниз, но уже одетые в приличные костюмы и с саквояжами в руках, после чего скрылись в неизвестном направлении. Словесные портреты этих двоих у нас есть, так что - будем искать.       В комнате же подельника Шмакова были обнаружены пузырек с ядом, из которого снаряжались дротики, и инструкция к пистолетам на французском языке, на полях которой от руки был написан перевод. Пистолеты, и в самом деле, оказались французского производства, а вот дротики-шприцы - явно штучного изготовления. Я запросил Осинформбюро и выяснил, что серийное производство таких дротиков будет налажено в США только в пятидесятых годах.       Яд был отдан в нашу токсикологическую лабораторию, и возглавляющий ее Григорий Моисеевич Майрановский определил, что в качестве основы для него использовался тетродотоксин, содержащийся во внутренностях некоторых рыб, обитающих в юго-восточных морях. Ты про такое блюдо, как рыба фугу ничего не слышал?       - Доводилось что-то читать, - припомнил Сталин. - Ее, кажется, едят некоторые японцы, чтобы пощекотать себе нервы, поскольку, если рыба приготовлена неправильно - от нее можно и умереть…       - А если правильно - от нее сперва немеют ноги, потом руки, и, под конец - затрудняется дыхание, - продолжил Киров. - Такой эффект возникает как раз из-за тетродотоксина, содержащегося во внутренностях рыб, используемых для приготовления блюда. Майрановский утверждает, что яд содержит еще какие-то компоненты, ускоряющие его действие, но какие именно - он пока не разобрался.       - Получается, яд был получен из Японии? - уточнил Сталин.       - Не обязательно, - покачал головой Киров. - Возможно, что из Кореи или из Китая. В этих странах про яд и его свойства тоже прекрасно известно.       - А кем были Шмаков и его подельники, вы установили? - спросил Сталин.       - Уголовники, - ответил Киров. - Причем, не какая-то шпана, а серьезные люди. Деловые, как говорили при старом режиме. Про конечного заказчика похищения Шмаков ничего не знает, общался он и его подельники исключительно с теми двумя, которым он предоставил комнату. В общем, пока мы не найдем этих двоих, мы ничего не узнаем.       - Все понятно, Сергей, работайте дальше! - заключил Сталин. 5 октября 1938 года. 11:12. Квартира М. И. Белова. Москва, улица Серафимовича, дом 2, квартира 39.       Попытка похищения на целых десять дней выбила Максима из общественной и трудовой жизни.       Вскоре после того, как он потерял сознание, присматривавшие за ним сотрудники наружного наблюдения вызвали карету скорой помощи, доставившую его и девушек в госпиталь. По иронии судьбы оказались они в том самый Московском коммунистическом военном госпитале, где Грета посещала фельдшерские курсы.       В себя Максим пришел уже на больничной койке. В голове прояснилось довольно быстро, а вот все тело покалывало так, словно он его целиком отлежал. Окончательно же его отпустило только к следующему вечеру.       Когда Максима посетил врач, он первым делом поинтересовался состоянием своих подруг и выяснил, что Грета очнулась и чувствует себя примерно также, как и он сам, а вот состояние Киу было заметно хуже. Яд оказал на нее более сильное воздействие, отчего у девушки едва не случился паралич дыхательных мышц. Сейчас ей уже полегчало, но все равно ей было трудно дышать, из-за чего она постоянно испытывала головокружение и тошноту.       - Но вы не волнуйтесь, - сказал тогда Максиму врач. - Жизни и здоровью товарища Линь ничего не угрожает. По словам товарища Майрановского, делавшего анализ яда, по мере выведения его из организма, ее состояние придет в норму!       - Майрановский? Уж не Григорий ли Моисеевич? - подозрительно уточнил Максим, а получив утвердительный кивок врача - едва не кинулся спасть подругу от этого упыря.       Дело было в том, что Максиму было прекрасно известно, кто такой Григорий Моисеевич Майрановский. Человек этот, будучи, несомненно, талантливым врачом и химиком, был начисто лишен каких-либо моральных и этических ограничений. Одни его опыты с ипритом, проводимые на людях, чего стоили!       Белов еще в тридцать пятом году довел до товарища Кирова информацию о Майрановском и его деятельности в его истории, предупредив, что таких людей, как он, необходимо держать на коротком поводке, иначе потом придется ставить их к щербатой стенке. Сергей Миронович тогда принял слова Максима к сведению, и больше к этой теме они не возвращались. Других дел хватало.       И вот, три с лишним года спустя Максим вновь услышал фамилию Майрановского, да не просто так, а в контексте отравления дорогого ему человека! Разумеется, он заволновался!       - Товарищ Майрановский в настоящее время работает в токсикологической лаборатории НИКВД, - счел нужным пояснить врач. - Именно он проводил анализ яда, которым вы с товарищем Линь были отравлены.       «Ф-ф-фух, а я уж было испугался! - облегченно выдохнул Максим. - Значит, Сергей Миронович внял моим словам и взял Майрановского под контроль!»       В больнице Максима и девушек продержали целых десять дней. Яд, оказавшийся тетродотоксином, содержащимся, в том числе, в знаменитой рыбе фугу, был для советской медицины веществом малоизвестным и неизученным, поэтому врачи предпочли понаблюдать пациентов подольше, особенно - учитывая должность одного из них.       Максим, не привыкший столь откровенно бездельничать, довольно неуютно чувствовал себя на больничной койке. Чтобы хоть чем-то себя занять, Белов начал читать газеты и сентябрьских номерах «Правды» он наткнулся на цикл статей, освещавших Судетский Кризис. Помня эту историю только в общих чертах, Максим с неподдельным интересом углубился в чтение.       Итак, после провозглашения суверенитета Чехословакии Судетские немцы утратили то привилегированное положение, которым они обладали в рамках Австро-Венгерской империи. Более того, среди них широко распространилось мнение, что они находятся под гнетом славянского населения Чехословакии. Главным распространителем подобных идей стали основанная в тысяча девятьсот тридцать третьем году Судето-немецкая партия и ее лидер Конрад Генлейн.       У Максима немедленно возникло предположение, что Генлейн, продвигавший столь удобные для Третьего Рейха идеи, щедро финансировался правительством Германии, но никаких доказательств этого он не нашел. Впрочем, косвенным подтверждением его мыслей было то, что, даже после того, как чехословацкое правительство обеспечило Судетским немцам представительства в Национальном собрании и органах местного самоуправления, а также дало возможность получать образование на родном языке, Генлейн не успокоился и продолжил требовать воссоединения Судетов с Германией.       Тринадцатого сентября вспыхнул немецкий мятеж, в ответ на который правительство Чехословакии объявило в населенных судетскими немцами районах военное положение и ввело в них войска.       На следующий день Гитлер выступил перед Рейхстагом с одиозной речью, в которой заявил, что он «хоть и хочет жить в мире с Англией, Францией и Польшей, но будет вынужден поддержать судетских немцев, если их притеснение не прекратится».       Обеспокоенный происходящим, премьер-министр Англии Невилл Чемберлен договорился о встрече с Гитлером, которая состоялась пятнадцатого сентября в резиденции фюрера Бергхоф в Баварских Альпах. Во время этой встречи Гитлер еще раз подчеркнул, что хочет только мира, но готов начать войну ради защиты своих немецких собратьев. Чемберлен же, верный своей политике умиротворения Германии ответил, что в случае войны Англия и Франция поддержат Чехословакию, но, если Гитлер гарантирует мирное разрешение конфликта - он получит все, что желает.       В качестве способа решить дело миром Гитлер предложил передать Судетскую область Германии на основе права наций на самоопределение. Чемберлена такое решение вполне устраивало, оставалось согласовать его с правительством Франции. Для проведения консультаций в Лондон вылетел Эдуар Даладье, недавно сменивший Леона Блюма на посту премьер-министра Франции.       Итог переговоров был немного предсказуем: Чемберлен и Даладье решили забыть про недавние обещания военной помощи Чехословакии в случае начала войны, предложив ее правительству вместо этого передать Германии Судетскую область и пообещав выступить гарантами ее новых границ. И, пока президент Чехословакии Эдвард Бенеш не отошел от такой невиданной щедрости, посланники Англии и Франции уведомили его, что если он не примет их предложения по урегулированию конфликта - Франция не сможет исполнить своих союзнических обязательств.       Проще говоря, Бенешу сообщили, что, в случае войны с Германией, на помощь Франции рассчитывать ему не придется. Румыния и Югославия тоже не спешили вступаться за свою союзницу по Малой Антанте, предпочтя вместо этого занять выжидательную позицию. Так вот и оказалось, что единственной страной, которая хоть что-то пыталась сделать для помощи Чехословакии, стал Советский Союз.       Девятнадцатого сентября Бенеш через советского посла в Праге интересовался позицией Советского Союза в случае военного конфликта. В ответ товарищ Сталин предложило военную помощь даже без участия Франции, но при условиях, что правительство Чехословакии официально попросит об этом Москву и что Чехословакия сама будет защищаться от германской интервенции.       Однако, правительства Польши и Румынии заявили о своем отказе пропускать через свои территории Советские войска. Президент Польши Игнаций Мосьцицкий и вовсе заявил, что немедленно объявит войну Советскому Союзу, если он попытается направить войска через польскую территорию для помощи Чехословакии. А если советские самолёты появятся над Польшей по пути в Чехословакию, они тотчас же будут атакованы польской авиацией.       В ходе чтения статей в «Правде» Максима начали посещать вопросы вроде: «А так ли нужна этому миру Польша, и не лучше ли ей после войны стать несколькими областями в составе Германской Советской Федеративной Социалистической Республики?» Впрочем, подобные решения были отнюдь не в его компетенции и он решил обсудить их со старшими товарищами.       Не остались в стороне и правительства Англии и Франции, опубликовавшие заявления, в которых говорилось, что «если чехи объединятся с русскими, война может принять характер крестового похода против большевиков. Тогда правительствам Англии и Франции будет очень трудно остаться в стороне».       Попытки Советского Союза воздействовать на Германию через Лигу Наций также не имели успеха. Англия и Франция просто заблокировали предложение Вячеслава Михайловича Молотова о коллективной поддержке Чехословакии. В ответ Молотов потребовал поднять вопрос о Германской агрессии, но и это его требование было проигнорировано.       Двадцать первого сентября президент Чехословакии Бенеш вынес высказанное в ультимативной форме предложение Англии и Франции на рассмотрение кабинета министров и правительство, возглавляемое Миланом Годжи, приняло решение о капитуляции. На следующий день в Чехословакии вспыхнула всеобщая забастовка, которая привела к падению правительства Годжи и спешному формированию временного правительства во главе с генералом Яном Сыровым, который сразу же показал себя деятельным руководителем и объявил мобилизацию.       Двадцать седьмого сентября Гитлер уведомил послов Англии и Франции о том, что действия нового правительства Чехословакии демонстрируют явное нежелания мирного разрешения кризиса, а потому завтра на территорию Судетской области будут введены Германские войска.       «Как это страшно и невероятно, что нам придется копать окопы и надевать противогазы из-за конфликта в далёкой стране между людьми, о которых мы ничего не знаем!» - патетично произнес Невилл Чемберлен на заседании парламента, после чего поспешил заверить Гитлера, что тот может получить все желаемое без войны и без промедления.       И вот, двадцать девятого сентября начались переговоры о разрешении Судетского кризиса. В статье, опубликованной в номере «Правды» от тридцатого сентября ход переговоров был изложен весьма подробно.       Итак, в Мюнхене собрались главы Германии, Англии, Франции и Италии. Что было особенно цинично, представителей Чехословакии, судьба которой, собственно, и решалась на этих переговорах, до обсуждения не допустили. Советскому Союзу в участии в переговорах также было отказано.       Помимо требований Гитлера о передаче Германии Судетской области, Чемберлен и Даладье поддержали также пожелания Польши и Венгрии получить себе по кусочку Чехословакии. В час ночи тридцатого сентября лидеры четырех держав подписали Мюнхенское соглашение, после чего в зал, где проходило заседание, была, наконец, приглашена чехословацкая делегация. Под давлением Англии и Франции представители Чехословакии вынуждены были подписать соглашение.       По итогам переговоров Германия получила Судетскую область, Польша - Тешинскую Силезию, а Венгрия - Подкарпатскую Русь.       Вернувшийся в Лондон Невилл Чемберлен прямо с трапа самолета гордо сообщил, обращаясь к встречающей его делегации: «Я принес мир вашему поколению!»       «Ну нельзя же быть настолько наивным, находясь на такой серьезной должности! - подумал Максим, аккуратно складывая газету. - Ну, ничего, гордись, пока можешь, через год тебя ожидает большой сюрприз!»       После такого чтива Максим пребывал в довольно взвинченном состоянии. Особенно его злило то, что о его страну уже второй раз за этот год вытерли ноги в Лиге Наций. Сначала - когда заставили уйти из Испании, и вот теперь - не дав ничего сделать, чтобы помочь Чехословакии.       «Очень скоро все изменится! - подумал Максим. - Мы еще, как тот пушкинский дядя, уважать себя заставим и лучше выдумать не сможем!»       Впрочем, когда Максима и его подруг, наконец, выписали из госпиталя, прокапав предварительно растворами хлорида натрия и глюкозы, он вернулся на службу с твердым намерением заняться любимым делом, а именно - разработкой различного снаряжения для Красной Армии.       Но, спокойно работать ему не дали. Едва только Максим успел связаться с несколькими конструкторскими бюро и договориться с ними о совместной работе, как в Осинформбюро позвонил начальник режимно-секретного отдела завода номер восемьдесят четыре товарищ Мурашев. По словам Мурашева директор завода товарищ Осипенко готовит опытный самолет И-200 к испытаниям несмотря на то, что самолет мало того, что недоработан, но и еще и собирался в крайней спешке.       Когда Николай Виноградов передал Максиму сообщение Мурашева, тот подавил желание выругаться, после чего набрал номер оперативного отдела ГУГБ и договорился насчет оперативной группы. 4 ноября 1938 года. 12:30. Центральный аэродром имени М. В. Фрунзе. Москва.       Николай Николаевич Поликарпов стоял на аэродроме, кутаясь в летную кожаную куртку на меху, и заметно нервничал.       С месяц назад директор завода номер восемьдесят четыре товарищ Осипенко узнал о принятии на вооружение Красной армии целого ряда новых моделей военной техники, после чего заявил, что их завод не имеет права задерживать оснащение Военно-воздушных сил РККА новейшими моделями самолетов, и вознамерился к Седьмому ноября если не представить на государственные испытания новый истребитель, то хотя бы провести его первый полет!       Сам Поликарпов всячески возражал против подобной инициативы, говоря, что в самолете нужно полностью переделывать рулевые тяги и систему уборки шасси. Да и механизм, регулирующий шаг винта, нуждался в серьезной доработке. Но возражения Николая Николаевича Осипенко просто проигнорировал. И, что было еще хуже, опытный образец самолета строился в страшной спешке, из-за чего к его конструктивным дефектам добавились еще и производственные.       Наконец, устав от постоянных придирок Поликарпова, Осипенко попросту отстранил его от всех работ, поручив подготовку к испытаниям главному инженеру завода Рубенчику. Хорошо еще, что присутствовать на испытаниях не запретил!       Впрочем, прекрасно зная обо всех проблемах нового самолета, Осипенко затребовал в качестве летчика-испытателя не кого-нибудь, а самого товарища Чкалова, вероятно, рассчитывая мастерством пилота компенсировать недостатки машины. Поликарпов пытался поговорить с Чкаловым, убедить его отказаться от испытаний и потребовать доработать самолет, но Валерий Павлович, не только гениальный пилот, но и отчаянный авантюрист, воспринял его слова, как вызов.       Двадцать пятого октября самолет был доставлен на аэродром, а уже двадцать восьмого Чкалов провел первую рулежку самолета, во время которой несколько раз отказывали тяги руля, а еще два дня спустя, во время повторной рулежки, сломалась тяга управления газом двигателя. Но, несмотря на вышеупомянутые проблемы, Осипенко и Чкалов упорно двигались к летным испытаниям.       Наконец, первый пробный полет продолжительностью в десять - пятнадцать минут без уборки шасси был назначен на четвертое ноября. И, хоть начальник первого отдела Мурашев и шепнул Поликарпову, что он сообщил о происходящем куда следует, а значит - все закончится благополучно, Николай Николаевич все равно изрядно нервничал.       И вот, самолет выкатили на взлетно-посадочную полосу. Осталось дождаться, когда товарищ Чкалов переоденется в летное снаряжение, после чего состоится первый полет, который и определит дальнейшую судьбу его детища. Но, вместо Чкалова на полосе неожиданно появились черный внедорожный автомобиль из тех, что недавно начали поставлять в армию и НКВД, и следовавший за ним автобус ЗИС-8, окрашенный в армейский защитный цвет.       Выехавшие на полосу машины остановились прямо возле самолета и стоявших рядом с ним Осипенко, Рубенчика и Поликарпова, после чего из внедорожника ловко выбрался высокий молодой человек, одетый в черный кожаный плащ поверх формы сотрудника госбезопасности. Из открывшейся же двери автобуса стремительно выбрался десяток сотрудников НКВД в зимней форме одежды, полевом снаряжении и с автоматами в руках.       - Что все это значит? - возмутился Осипенко, стоило только молодому человеку в плаще подойти ближе. - По какому праву вы мешаете проведению испытаний?       - Здравствуйте, граждане, - не обратив внимания на повышенный тон Осипенко, поздоровался молодой человек, голосом которого, наверное, можно было азот охлаждать до жидкого состояния. - Капитан государственной безопасности Белов, особоуполномоченный при народном комиссаре внутренних дел!       Достав из кармана кителя удостоверение, Белов предъявил его Осипенко и Рубенчику.       - Что же касается вашего вопроса, гражданин Осипенко, то это я у вас хочу поинтересоваться, на основании чего вы решили выпустить на испытания самолет с… - Белов на секунду замолчал и взглянул на Поликарпова. - Николай Николаевич, сколько вы насчитали дефектов в опытной машине?       - Ну, если считать даже самые мелкие, то сто тридцать семь, - ответил Поликарпов, отметив про себя, что его товарищ капитан не стал называть гражданином, а обратился по имени-отчеству.       - Благодарю, - сухо кивнул Белов. - Итак, гражданин Осипенко, о чем вы думали, когда отправляли на испытания самолет со ста тридцатью семью дефектами? Ну, помимо того, что что вы хотели отчитаться об испытаниях к годовщине Великой Октябрьской Социалистической Революции и получить за это высокую награду?       Поликарпов едва заметно усмехнулся, увидев, что Осипенко замялся, не зная, что сказать. Признаваться в том, что он рассчитывал таким образом выслужиться, Осипенко явно не хотелось, а какого-либо другого объяснения у него не нашлось. Повисла неловкая пауза, которую прервало появление на полосе Чкалова.       - Что здесь происходит? - требовательно спросил Валерий Павлович, одетый по холодному времени года в недавно принятые овчинные штаны и такую же, как у самого Поликарпова, овчинную же куртку. Поверх летного снаряжения на нем была надета парашютная система.       - Здравствуйте, товарищ Чкалов, - поздоровался Белов, вновь доставая удостоверение. - Может, хоть вы мне объясните, как вас угораздило принять участие в этой авантюре? А то гражданин Осипенко почему-то не может выдавить из себя ни слова.       - Что значит, как меня угораздило? - возмутился Чкалов. - Вы, товарищ Белов, должно быть, не знаете, но опыт боев в Испании показал, что нашим Военно-воздушным силам срочно требуются новые истребители! И я, как опытный летчик-испытатель, делаю все возможное, чтобы новый самолет появился у нас как можно быстрее!       - Я неплохо представляю себе, что нужно нашим ВВС, - терпеливо дослушав гневную тираду Чкалова, ответил Белов. - В конце концов, на техническом задании, переданном конструкторскому бюро товарища Поликарпова из Осинформбюро, есть и моя подпись. Да и в Испании я был. А вот вы, Валерий Павлович, плохо представляете последствия своих действий.       - О чем вы, товарищ Белов? - не понял Чкалов.       - Я о том, что испытания самолета с более чем ста тридцатью недочетами и дефектами не могут пройти успешно, - пояснил Белов. - Пойдут слухи, что Поликарпов сконструировал такую невообразимую дрянь, что с ней даже сам Чкалов не справился. А если вы погибните в ходе испытаний, что вполне возможно при такой сырой машине? Нет, товарищи Киров и Ворошилов, конечно, добьются продолжения работ над истребителем, но какое отношение к нему будет у летчиков? Понимаете теперь, во что вы ввязались?       - Теперь понимаю… - Чкалов нервно расстегнул воротник куртки.       - Вот и хорошо, - кивнул Белов. - Так что, извините, Валерий Павлович, но испытания отменяются! Переодевайтесь обратно в форму и езжайте домой. Самолет будет возвращен на завод, где товарищ Поликарпов займется его доводкой. Что же касается граждан Осипенко и Рубенчика, то они арестованы по обвинению в превышении должностных полномочий и халатном отношении к службе. Товарищ лейтенант, - тут Белов повернулся к старшему из сопровождавших его сотрудников НКВД. - Проводите, пожалуйста, граждан до автобуса!       - Есть, товарищ капитан! - кивнул тот, делая едва заметный жест рукой.       - Но, позвольте… - попытался было что-то вякнуть Осипенко, когда двое сотрудников госбезопасности подхватили его под локти и мягко, но настойчиво направили к открытым дверям автобуса.       - Вам же, Николай Николаевич, надлежит оценить состояние самолета и назвать реальные сроки доведения его до готовности, - проводив взглядом Осипенко, Белов повернулся к Поликарпову. - Недели вам хватит?       - Я конечно, постараюсь, но… - замялся Поликарпов.       - Хорошо, даю вам две недели, - кивнул Белов. - Я вас не тороплю, но руководство страны должно понимать, когда наши Военно-воздушные силы смогут получить новый истребитель.       Поликарпов понимающе кивнул. Вообще-то, предварительные сроки сдачи нового истребителя были ему известны, но авантюра Осипенко поставила их под вопрос. Сейчас многое будет зависеть от нового директора завода, да и опытный образец нужно будет внимательнейшим образом изучить.       - Что ж, в таком случае, я вас покидаю, - впервые за время разговора Белов позволил себе намек на улыбку. - Всего вам доброго, товарищи!       Сев в машину, Белов захлопнул за собой дверцу. Заурчав мотором, внедорожник направился к выеду с аэродрома. Следом за ним тронулся и автобус, увозя теперь уже точно граждан Осипенко и Рубенчика в неизвестном направлении.       - Да уж, всякое в моей жизни было, но такое - в первый раз! - произнес Чкалов, провожая взглядом удаляющиеся машины.       - А ведь я вас предупреждал! - заметил Поликарпов. - И знаете, хоть и нехорошо так говорить, но, на мой взгляд, товарищ Белов был прав, когда предполагал, что вы можете погибнуть во время испытаний. Полет на настолько сырой машине мог закончиться очень плохо!       - Возможно, вы и правы, Николай Николаевич, - Чкалов был непривычно задумчив. - Но рапорт по команде я все-таки подам! 10 ноября 1938 года. 17:37. Кабинет И. В. Сталина. Москва, Сенатский дворец Кремля.       Максим, конечно, не рассчитывал, что его действия на аэродроме пройдут незамеченными, но и не ожидал, что они вызовут такой резонанс в верхах! И уж тем более он не думал, что отчет ему придется держать сразу перед тремя наркомами в присутствии самого товарища Сталина!       Однако, именно так все и вышло. По слухам, Борис Львович Ванников, народный комиссар оборонной промышленности, рвал и метал, узнав, что НКВД арестовало директора и главного инженера завода, относящегося к его наркомату, и требовал объяснений. Климент Ефремович Ворошилов расстроился из-за того, что принятие на вооружение уже обещанного ему новейшего истребителя откладывается на неопределенный срок, и желал знать, так ли этот самолет на самом деле плох? И только Сергей Миронович Киров, которому Максим в тот же день доложил о задержании Осипенко и Рубенчика, наоборот, всецело одобрил его действия.       В наметившийся было конфликт между наркоматами вмешался лично товарищ Сталин, и десятого ноября тысяча девятьсот тридцать восьмого года Максим Белов был вызван в его кабинет для дачи объяснений. Войдя в кабинет, Максим сразу же натолкнулся на направленные на него четыре пары глаз. И если Киров и Ворошилов смотрели на него вполне доброжелательно, то во взгляде Ванникова, вместо ожидаемого негатива, был заметен ярко выраженный интерес. Понять же настроение товарища Сталина было решительно невозможно, взгляд его желтых глаз был абсолютно непроницаем.       - Здравствуйте, товарищи! - остановившись перед столом, произнес Максим.       - Здравствуйте, Максим Иванович, - поприветствовал его Сталин. - Присаживайтесь!       Максим сел за совещательный стол, заняв место рядом с Кировым и напротив Ворошилова и Ванникова.       - Максим Иванович, мы пригласили вас для объяснения ваших недавних действий, - продолжил Сталин. - Расскажите нам, на основании чего вы арестовали директора и главного инженера завода номер восемьдесят четыре и отменили испытания чрезвычайно важного для нашей армии самолета?       Максим, смотревший в этот момент на Сталина, незаметно указал взглядом на Ванникова. Иосиф Виссарионович же в ответ слегка прикрыл глаза, давая понять, что понял вопрос.       - Вчера товарищ Кирова пригласил товарища Ванникова в Особое информационноее бюро и посвятил его в тайну вашего появления у нас, взяв с него все необходимые подписки, - добавил Сталин. - Так что в присутствии товарища Ванникова вы можете быть полностью откровенны.       - Есть, товарищ Сталин! - произнес Максим, вставая с места. - По существу же вопроса я могу доложить следующее: в тридцать шестом году на основе информации из будущего мной было составлено техническое задание на высотный истребитель-перехватчик, который по своим возможностям должен был превосходить все существующие в мире машины данного класса. Это задание было передано конструкторскому бюро товарища Поликарпова, которому, собственно, и была поручена разработка нового истребителя.       Вернувшись из Испании, я поинтересовался ходом разработок новых самолетов. Директор завода номер восемьдесят четыре гражданин Осипенко доложил мне, что самолет будет представлен на испытания уже в этом году. Меня насторожило, что докладывал мне директор завода не главный конструктор, поскольку в моей истории была одна нехорошая ситуация, случившаяся как раз с конструкторским бюро Поликарпова. Правда случилась она на заводе номер сто пятьдесят шесть…       - Постойте, товарищ Белов, но ведь сто пятьдесят шестой завод работает с Туполевским КБ, причем здесь Поликарпов? - перебил Максима Ванников.       - В той истории Туполев был арестован, и на его место был назначен Поликарпов, - пояснил Максим. - Но это сейчас не важно. Важно то, что в моей истории директор завода также решил как можно раньше выдвинуть самолет на испытания, отстранив от подготовки к ним главного конструктора. Кончилось все тем, что в ходе испытательного полета погиб товарищ Чкалов.       Я доложил о своих подозрениях товарищам Кирову, Ворошилову и Сталину, после чего через режимно-секретные отделы заводов довел до руководства предприятий приказ, прямо запрещающий испытания недоработанных машин. Однако это не помогло, и несколько дней назад начальник режимно-секретного отдела завода номер восемьдесят четыре товарищ Мурашев сообщил мне, что директор завода Осипенко готовит самолет к испытаниям, желая отрапортовать о первом полете до седьмого ноября. История начала повторяться, только на другом заводе и с другим составом участников. Видимо, судьба такая у товарища Поликарпова: как конструктор он практически гениален, а вот в борьбе с нашей бюрократией - слабоват…       Но, прошу прощения, я отвлекся. Узнав о предстоящих испытаниях, я взял оперативную группу и отправился на аэродром, где и арестовал директора завода Осипенко и главного инженера Рубенчика.       - Скажите, товарищ Белов, а обязательно было их арестовывать? - спросил Ванников. - Может быть можно было обойтись более мягкими мерами?       - А что еще было с ними делать? Выписать им бесплатные путевки в санаторий? - удивился Максим. - Эти деятели выдвинули на испытания совершенно сырой самолет, что могло не только привести к жертвам во время первого полета, но поставить под вопрос дальнейшую работу над истребителем! Два года работы могло пойти коту под хвост!       - Вы думаете, это саботаж? - поинтересовался Ванников.       - Нет, товарищ Ванников, как раз саботажа в действиях указанных граждан я не вижу, только желание выслужиться, - ответил Максим. - Впрочем, пусть в их мотивах следствие разбирается, я в этом неспециалист.       - И что с ними теперь будет? - продолжал допытываться Ванников.       - Ну, если обвинения в превышении должностных полномочий и халатном отношении к службе подтвердятся, то получат они свои «до трех лет» с последующим запретом занимать государственные должности, - пожал плечами Максим. - Если следователи найдут что-то еще - то, соответственно, больше. Меня больше интересует, какое наказание Чкалову назначить…       - А Чкалова-то за что? - возмутился Ворошилов.       - За то, что сразу не подал рапорт, товарищ нарком, - ответил Максим, в присутствии Ванникова предпочтя обратиться к Ворошилову как было принято, а не по имени-отчеству. - Доложи он сразу, что самолет сырой и совершенно не готов к испытаниям - и всей этой ситуации можно было бы избежать! Но нет, товарищ Чкалов предпочел рискнуть и продемонстрировать всем, что он способен поднять в воздух даже самый плохой самолет.       - Максим, а этот самолет и правда настолько плох, как ты говоришь? - уже спокойно поинтересовался Ворошилов.       -Товарищ нарком, а каким может быть самолет, у которого обнаружено сто тридцать девять дефектов и недочетов? - ответил Максим. - Даже если бы повезло и первый полет оказался бы удачным, при подготовке к серийному производству все эти дефекты пришлось бы исправлять, после чего получился бы практически новый самолет, который пришлось бы испытывать по новой.       - Понятно… - протянул Ворошилов.       - Подведем итоги, - произнес Сталин, до того в разговор не вмешивавшийся. - Есть мнение, что действия товарища Белова нужно признать разумными, а арест граждан Осипенко и Рубенчика - правомочным. Максим Иванович, вам есть что добавить?       - Есть, товарищ Сталин, - кивнул Максим. - Только не по данной конкретной ситуации, а вообще. В моей истории подобные случаи станут довольно распространенным явлением, особенно в позднем СССР. Для бюрократии главным будет красиво отрапортовать, а там хоть трава не расти! Нужно что-то делать, пока подобные случаи не приняли массовый характер!       - И что вы предлагаете? - поинтересовался Сталин. - Не может быть, чтобы у вас не было предложений, если не ваших лично, то придуманных вашими старшими товарищами по проекту «Хронос»?       - Есть пара идей, - признал Максим. - Товарищ Сталин, может быть, вам стоит написать статью в «Правду»? Помните, во время коллективизации вы написали статью «Головокружение от успехов», после выхода которой количество перегибов на местах значительно сократилось? Вдруг и в этом случае получится повлиять на ситуацию? К тому же, такая статья станет логичным продолжением вашей речи на Съезде, а точнее той ее части, в которой вы говорили об обязанности каждого отвечать за свои действия!       - Хорошее предложение, Максим Иванович, - одобрил Сталин. - Напомнить некоторым несознательным товарищам об ответственности никогда не помешает. А какая у вас вторая идея?        - Нам нужен новый уголовный кодекс, более жесткий, нежели действующий кодекс, принятый в двадцать шестом году, -сообщил Максим. - И было бы неплохо, если бы новый кодекс стал единым для всего Советского Союза, а не только для РСФСР.       Максим и раньше считал действующее уголовное законодательство слишком мягким, а после того, как узнал, что попытке похищения его и, что особенно важно, его подруг - окончательно в этом убедился.       - И что же вы предлагаете ужесточить в новом уголовном кодексе? - поинтересовался Сталин.       - В первую очередь я бы усилил наказание лиц, совершивших уголовные преступления повторно. Возможно даже, что вплоть до высшей меры справедливости, - ответил Максим. - Если гражданин оступился и совершил преступление - мы обязаны дать ему шанс исправиться и стать полноценным членом коллектива. Но если он этого не оценил и совершил преступление повторно - ну, что ж, он сам определил свою дальнейшую судьбу.       Применительно же к обсуждаемой сегодня ситуации, я бы усилил степень ответственности чиновников, увеличив срок запрета занимать государственные должности вплоть до пожизненного. Для чиновников это станет страшным ударом, ведь многие из них, кроме как руководить, ничего больше не умеют. Может хоть так они поймут, что погоня за показателями может привести не только к наградам и карьерному росту, но и к большим проблемам.       - То есть, ты считаешь, что нам нужно прекратить бороться за перевыполнение плана? - уточнил Ворошилов.       - В целом, да, - признал Максим. - Вернее, я не против перевыполнения плана, как такового, я за то, чтобы любое перевыполнение плана было тщательно спланировано, как бы странно это, на первый взгляд, не звучало. Иначе неизбежны перекосы в экономике, ведь для того, чтобы увеличить производство товаров в одном месте, нужно изъять ресурсы из другого. А попытка стремительно нарастить количество выпускаемой продукции неизбежно скажется на ее качестве.       - Хорошо, Максим Иванович, - произнес Сталин. - Мы поняли вашу позицию по этому вопросу. Обещаю, мы обязательно обдумаем ваши слова. А сейчас вы можете идти!