Часть третья, глава восьмая. ПЕРЕГОВОРЫ И РАЗГОВОРЫ.

«Сложный был год: налоги, катастрофы,

проституция, бандитизм и недобор в армию».

Геннадий Бобков, рядовой армии РФ.

16 июня 1939 года. 16:25. Московский коммунистический военный госпиталь. Москва, Госпитальная площадь, дом 3.       Гертруда Шнайдер, одетая по летнему времени в легкое белое платье, уверенной походкой шла по коридору военного госпиталя по направлению к кабинету начальника фельдшерских курсов, чтобы получить направление на летнюю практику. Летняя сессия все еще продолжалась, но атмосфера в коридорах разительно отличалась от тех дней, когда экзамены сдавала она сама. Сейчас слушатели вместо того, чтобы тихо сидеть и ждать вызова на экзамен, сбивались в группы по два-три-четыре человека, один из которых листал методичку и задавал вопросы остальным.       «Похоже, рецепт пошел в массы!» - улыбнулась Грета, с теплотой вспомнив, как несколько дней назад Максим точно также опрашивал ее саму, помогая ей успокоиться и настроиться на экзамен.       Наконец, подойдя к нужному кабинету, Шнайдер постучала в дверь.       - Разрешите? - спросила Грета, дождавшись оклика и войдя внутрь.       Начальник курсов Лев Анисимович Аказеев, одетый в комсоставовский китель с петлицами капитана военно-медицинской службы, оторвался от бумаг и поднял взгляд на вошедшую.       - А, товарищ Шнайдер! Ну проходите, проходите, - протянул Аказеев. - Вот, скажите, голубушка, что вы вместе с вашим другом тут устроили? Раньше все было тихо, слушатели чинно сидели и ожидали своей очереди, а сейчас в коридорах сплошной гул стоит!       Несмотря на то, что начальник отчитывал Грету вроде бы строгим тоном, в глазах тридцатисемилетнего хирурга плясали веселые искорки. Да и на губах его была веселая улыбка.       - Простите, товарищ Аказеев, - Грета картинно потупила взгляд и шаркнула ножкой. - Просто я нервничала перед экзаменом, и Максим помог мне сосредоточиться. Мы не ожидали, что так получится, честно-честно!       - Ну, что сделано, то сделано! - Лев Анисимович не выдержал и рассмеялся. - Вы, как я понимаю, за направлением на практику?       - Так точно, товарищ Аказеев! - четко ответила Грета.       - По поводу вас поступило письмо от вашего начальника, товарища Белова, с просьбой оставить вас на практику в Москве в связи с вашей востребованностью на основном месте службы, - сообщил Аказеев. - Вы у нас числитесь на хорошем счету, поэтому практику вы будете проходить в нашем госпитале, в травматологическом отделении. Практика начнется двадцать девятого июня. Вот, возьмите направление!       - Спасибо, товарищ Аказеев! - Грета аккуратно сложила листок и спрятала его в сумочку. - Разрешите идти?       - Идите уж! - махнул рукой Лев Анисимович. - И постарайтесь, пожалуйста, больше ничего не устраивать! Хватит с нас на этот год нововведений!       Но ничего не устраивать у Греты не получилось. Стоило только ей выйти на лестничную площадку, как ее окликнули.       - Будет ли мне позволено узнать ваше имя, прекрасная незнакомка? - раздался за спиной Греты веселый молодой голос.       Обернувшись, девушка увидела группу из трех молодых людей чуть старше ее видом, куривших в углу лестничной площадки возле белой фаянсовой урны. Все трое были одеты в новенькую форму и были, судя по виду, сержантами-сверхсрочниками, также, как и она, постигавшими фельдшерскую науку.       Вопрос задал парень, сиявший самоуверенной улыбкой. В целом, для столь самоуверенного поведения у него были все основания - парень был высок, широкоплеч и, вообще, хорош собой. При других условиях такой вполне бы мог Грете понравиться… но в ее сердце было место только для одного мужчины, и оно было окончательно и бесповоротно занято!       Самодовольный вид сержанта вызвал у Греты желание слегка подшутить над ним, а чувство юмора у нее, благодаря службе в НКВД и, особенно - фельдшерским курсам, было весьма своеобразным. Поэтому она мило улыбнулась парням и извлекла из сумочки удостоверение.       - Лейтенант госбезопасности Шнайдер! - представилась Грета.       Все трое резко подтянулись, а с лица желавшего познакомиться парня разом исчезла улыбка.       - Виноват, товарищ лейтенант государственной безопасности! - оторопело произнес парень, переводя взгляд с Греты на ее фотографию в удостоверении.       - Все в порядке, ребята, просто не повезло, - все также мило улыбаясь, ответила Шнайдер, пряча удостоверение. - Удачи на экзаменах!       Настроение Греты, и так находившееся на довольно высоком уровне, улучшилось еще сильнее. Выйдя из госпиталя, девушка надела темные очки и бодро зашагала к станции метро «Бауманская». Нужно было вытаскивать Максима из Осинформбюро, а то он второй день не отрывается от ноутбука, готовя для товарища Молотова материалы по грядущим переговорам в Москве!       Идти до станции метро было около двадцати минут, зато потом до «Александровского сада» можно было добраться всего за десять! Грета, познакомившаяся с метрополитеном только в Москве, сразу же оценила его удобство, особенно, когда ей пришлось регулярно ездить на курсы в госпиталь. И в этом удобстве, как ни странно, тоже была заслуга Максима, вернее - той информации, которую он притащил из будущего!       Первый участок московского метрополитена, запущенный пятнадцатого мая тридцать пятого года, ничем не отличался от того, что был построен в прошлом Максима. Та же самая «вилка», что от «Сокольников» до «Охотного ряда» представляла собой одну линию, а потом раздваивалась на две ветки до «Смоленской» и «Парка культуры».       А вот затем план строительства метро заметно отклонился от того, что был в той истории. К тридцать восьмому году участок от «Смоленской» до «Александровского сада», так и не ставшего «Улицей Коминтерна», превратился в самостоятельную линию, с одной стороны продлившись до «Киевской», а с другой - до «Бауманской».       Первая линия московского метрополитена получила продолжение от станции «Парк Культуры имени Горького» до «Университета», а также были открыты две новые ветки - от «Театральной» до «Сокола», и от «Тургеневской» до «ВСХВ». При этом в проекты всех новых станций изначально были заложены подземные переходы, соединяющие между собой ветки, что сделало перемещение по столице еще более удобным.       Никаких билетов в московском метрополитене тоже не было. С самого начала там начали ставить автоматические турникеты, принимавшие в качестве оплаты две пятнадцатикопеечные монеты. Шнайдер, впрочем, не было необходимости платить, как сотрудник органов, она имела право на бесплатный проезд на общественном транспорте.       Показав контроллеру удостоверение, Грета ступила на эскалатор и достала из сумочки «Аэлиту» Толстого. Со службой и учебой на курсах время на чтение у нее было только во время поездок в метро. 18 июня 1939 года. 18:00. Особое информационное бюро. Москва, Кремлевский арсенал.       Максим уже четвертый день сидел в Осинформбюро, подбирая материалы по Московским переговорам тридцать девятого года и надеясь, что они помогут сделать этот год более успешным для советской дипломатии, нежели предыдущий, омраченный испанским и чехословацким провалами.       Начался тридцать девятый год, впрочем, так себе.В марте Гитлер ввел войска в Чехию, провозгласив германский протекторат над Богемией и Моравией, а еще пару дней спустя было объявлено, что независимая Словакия берется под защиту Германии. И снова Советский Союз не смог ничего сделать, чтобы этому воспрепятствовать.       Нота о непризнании германской оккупации части территории Чехословакии, отправленная Молотовым германскому министру иностранных дел Риббентропу, не возымела никакого успеха. Хуже того, наркомат иностранных дел вынужден был реорганизовать свое посольство в Чехословакии в генеральное консульство, де-факто, признав, таким образом, суверенитет Германии над оккупированными территориями.       Восемнадцатого марта Гитлер предлагает правительству Румынии заключить соглашение, согласно которому та будет поставлять Германии сельскохозяйственную продукцию, лес и, что самое главное - нефть, а также предоставит торговые льготы германским компаниям, действующим на румынской территории. Взамен Германия предлагала Румынии поставки военной техники и доступ к новейшим технологиям. И пусть предложение Гитлера выглядело как соглашение, всем было понятно, что по факту оно является ультиматумом, имеющим цель поставить румынскую экономику на службу Рейху.       Все в том же марте тридцать девятого года Германия потребовала от правительства Литвы передать ей город Клайпеду, значительную часть населения которого составляли этнические немцы. Литовцы, не имея возможности отстоять свои территории с оружием в руках, вынуждены были согласиться, после чего в Клайпеду были введены германские войска, а самому городу было возвращено историческое название Мемель.       Окрыленное успехом, правительство Германии попыталось столь же быстро решить и проблему Данцига. Двадцать первого марта Гитлер обратился к министру иностранных дел Польши Юзефу Беку с предложением проложить через польский коридор автодорогу, которая соединит Восточную Пруссию, свободный город Данциг и Померанию и которая будет пользоваться правом экстерриториальности. Также Гитлер просил разрешения селиться на прилегающих к этой автодороге землях проживающим на территории Польши немцам.       Взамен фюрер предлагал полякам признание западных границ Польши и польского коридора, которые Германия не признавала с самого тысяча девятьсот девятнадцатого года, создание польского порта в Данциге и поддержку претензий Польши на Украину. Однако, под давлением общественности, правительство Польши вынуждено было отвергнуть это предложение.       После этих событий даже до премьер-министра Англии Невилла Чемберлена дошло, что в последние годы он занимался чем-то не тем. Пока он проводил политику умиротворения Германии и гордился тем, что, подписав Мюнхенское соглашение, «принес мир вашему поколению», Гитлер вовсю пользовался поддержкой Англии для собственного усиления, и теперь начал угрожать Восточной Европе.       Тридцать первого марта во время своего выступления в палате общин Чемберлен заявляет, что, если независимость Польши окажется под угрозой, правительство Англии будет всеми находящимися в его распоряжении средствами гарантировать эту независимость.       Еще больше, чем Чемберлена, происходящее напугало премьер-министра Франции Эдуара Деладье. Карта Европы, висевшая на стене его кабинета, регулярно напоминала ему, что Англия - она от Германии далеко, да к тому же за морем, а вот Франция - совсем рядом, буквально через границу. И если начнется новая война с Германией, то вестись она будет именно на полях Франции, до сих пор изрытых воронками, оставшимися от сражений войны предыдущей.       Невилл Чемберлен был приглашен в Париж, где делегации Англии и Франции обменялись взаимными гарантиями. Англия в случае начала войны с Германией обязалась отправить во Францию две дивизии сразу, еще две дивизии - через одиннадцать месяцев, и две танковые дивизии - через полтора года.       После обмена гарантиями Англия и Франция начали ускоренно вооружаться. Во Франции в полную силу вступил закон о двухлетней обязательной воинской повинности, принятый ещё в тысяча девятьсот тридцать пятом году, но до сих пор особо не исполнявшийся.       Двадцать восьмого апреля Гитлер выступил в Рейхстаге с одиозной речью, в начале которой он перечислил все свои достижения на постах рейхспрезидента и рейхсканцлера. Затем он заявил, что хотя задачу восстановления единства германской нации ему и удалось осуществить мирным способом, но жизненное пространство на востоке, столь необходимое для ее выживания, можно получить только путем войны. В тот же день Гитлер в одностороннем порядке разорвал декларацию о неприменении силы между Германией и Польшей.       На фоне Англии и Франции, осознавших, какую фашистскую гадину они выкормили своими руками, и не понимавших теперь, как они будут с ней воевать, Испанская республика, уже третий год сражавшаяся со своими собственными фашистами, выглядела вполне героически.       После Теруэльской операции боевые действия на материке перешли в состояние позиционного тупика, зато республиканцам неожиданно для всех удалось добиться успехов на море.       Опыт Сарагосы и Теруэля наглядно показал республиканскому командованию, как нужно готовить военные операции, и адмирал Гонсалес де Убиета показал себя достойным учеником, в августе и сентябре тридцать восьмого года спланировав и успешно проведя высадки десанта на острова Форментера и Ибица. Всю зиму республиканцы укрепляли оборону этих островов, а в марте этого года - провели масштабную высадку на Майорку, после захвата которой они получили полный контроль над Балеарскими островами.       Политическая ситуация во Второй Республике также постепенно менялась в лучшую сторону. Союз умеренной части Испанской социалистической рабочей партии и Коммунистической партии Испании, не скомпрометированной в этот раз репрессиями против ПОУМ, становился все крепче, что весьма печалило социалистов неумеренных, день ото дня терявших свое политическое влияние.       Мартовского переворота тридцать девятого года также не случилось, в этой истории для него просто не было причин. Вместо череды громких поражений республика имела блестящие победы под Сарагосой и Теруэлем, а захват Балеарских островов отчетливо показал, что из помощи Советского Союза республика на что-то способна!       Да и с людьми, устроившими в той истории переворот, было не все так однозначно. Полковник Сехисмундо Касадо погиб во время авианалета в ходе наступления на Брунете, Индалесио Прието, возглавлявший антикоммунистически настроенную часть Испанской социалистической рабочей партии, еще в январе перебрался во Францию и стремительно терял политическое влияние, а генерал Хосе Миаха, приобретя славу блестящего полководца, ни о каких заговорах и не помышлял.       Однако, если в Испании дела обстояли неплохо, то в остальной Европе все было значительно хуже. Над западными странами навис призрак большой войны. Впрочем, на восточных рубежах Советского Союза дела также обстояли не самым лучшим образом.       Ночью восьмого мая отряд японских солдат численностью до взвода попыталась скрытно занять принадлежавший Монголии островок посредине реки Халхин-Гол. В ходе короткой перестрелки с монгольскими пограничниками трое японцев были убиты, а один попал в плен. С этого пограничного инцидента и началась череда боев на реке Халхин-Гол.       С двадцать второго мая в небе над Монголией начинается самая настоящая воздушная война, итоги которой сильно отличались от «той» истории. Благодаря полученному по линии НКВД описанию японских истребителей Ki-27, советские летчики не принимали их за некие устаревшие модели и относились к ним предельно серьезно. Да и за штурвалами наших самолетов оказались ветераны воздушных боев в Испании под командованием комкора Якова Владимировича Смушкевича. Так что, по итогу первых майских стычек в воздухе японцы потеряли пятнадцать истребителей вместо одного, а советские войска - только один.       С того же дня в районе конфликта начинают концентрироваться значительные силы. Командир пятьдесят седьмого особого стрелкового корпуса на территории Монголии комдив Фекленко направил к Халхин-Голу стрелково-пулеметный батальон неполного состава, артиллерийскую батарею и танковую роту. Туда же была направлена и отдельная рота бронеавтомобилей Монгольской народной республики.       К двадцать восьмому мая численность советско-монгольского контингента насчитывала шестьсот шестьдесят восемь штыков, двести пятьдесят шесть сабель, пятьдесят восемь пулеметов, двадцать орудий, из них - четыре стадвадцатидвухмиллиметровые гаубицы, шестнадцать броневиков различных моделей и тринадцать танков БТ-7.       Командовавший же японскими войсками полковник Ямагата имел под своим командованием тысячу шестьсот восемьдесят штыков, девятьсот сабель, семьдесят пять пулемётов, восемнадцать орудий, восемь бронемашин и три танка.       Посчитав, что значительно большее количество советских танков может быть легко компенсировано значительным превосходством в пехоте и кавалерии, двадцать восьмого мая полковник Ямагата перешел в наступление, имея цель отрезать советско-монгольские силы от переправы на западный берег Халхин-Гола и окружить.       Однако, благодаря решительным действиям советских танкистов и меткому огню артиллерийской батареи под командованием старшего лейтенанта Вахтина, план окружения советских войск был сорван. Советско-монгольские силы вынуждены были отступить, но сделали они это в полном порядке и с минимальными потерями.       На следующий же день, двадцать девятого мая, стрелково-пулеметный батальон под командованием старшего лейтенанта Быкова при поддержке танков и артиллерии провел успешное контрнаступление, отбросив японцев на исходные позиции.       Это сражение, хоть и было, по армейским меркам, далеко не самым значительным, вызвало довольно крупный скандал в Наркомате Обороны. Начальник политуправления РККА Лев Захарович Мехлис возмутился фактом отступления советских войск и потребовал строго наказать как старшего лейтенанта Быкова, отдавшего приказ об отступлении, так и комдива Фекленко, допустившего среди своих подчиненных «столь вопиющее падение боевого духа».       Спорить с таким человеком, как Мехлис, было трудно, поэтому нарком обороны Ворошилов предпочел собрать комиссию для оценки действий старшего лейтенанта Быкова. На заседании Лев Захарович с фанатичным огнем в глазах клеймил Быкова, как труса, утверждая, что настоящий красноармеец, вооруженный идеями марксизма, всегда должен быть готов отдать жизнь за свою родину. А если он проявил малодушие и предпочел отступить - он никто иной, как предатель, заслуживающий самого сурового наказания, равно как и его подчиненные, также поддавшиеся трусости и бежавшие с поля боя!       Оппонировал Мехлису комбриг Василевский, в тридцать пятом - тридцать шестом годах входивший в состав специальной комиссии, занимавшейся осмыслением уставов из будущего и выработкой на их основе новых уставов для РККА. Выслушав эмоциональное выступление Мехлиса, Александр Николаевич абсолютно спокойно объяснил присутствующим разницу между бегством с поля боя и отступлением, которое, согласно уставу, является вполне обычным тактическим приемом. И добавил, что действия старшего лейтенанта Быкова являются именно тактическим отступлением, имевшим цель избежать угрозы окружения.       Точка зрения Василевского была полностью поддержана и Ворошиловым, отметившим, что на следующий после отступления день старший лейтенант Быков нанес противнику решительный контрудар, так что о бегстве его подразделения с поля боя и речи быть не может. А еще благодаря своим действиям товарищ старший лейтенант избежал значительных потерь как среди красноармейцев, так и среди монгольских союзников, на что Климент Ефремович также обратил внимание Мехлиса.       По итогам заседания комиссии было принято решение досрочно присвоить товарищу Быкову очередное звание капитана и наградить его орденом Красной Звезды. Комдиву Фекленко же повезло меньше. Обвинения в моральном разложении подчиненных с него были сняты, однако, он все равно был отстранен от должности за потерю управления и незнание обстановки, что было обстоятельно изложено в докладе комдива Жукова, с мая-месяца находившегося в Монголии с инспекцией.       Сменил должность и сам Лев Захарович Мехлис. За непонимание новой политики партии и правительства по вопросам ведения боевых действий Мехлис был снят с должности начальника политуправления РККА, а его место занял Александр Сергеевич Щербаков, уже успевший заслужить огромный авторитет в ЦК ВКП(б).       Сам же Лев Захарович был назначен на должность председателя Комитета Государственного контроля при Совнаркоме СССР, реорганизованного из Комиссии советского контроля. На этой должности его бескомпромиссность была более, чем к месту, а учитывая, что заместителем его стала не менее жесткая и требовательная Розалия Землячка, до того, собственно, и возглавлявшая Комиссию советского контроля, можно было не сомневаться, что решения Совнаркома будут исполняться точно и в срок.       Комиссия партийного контроля при ЦК ВКП(б) также была реорганизована в Комитет, что только придало веса данному учреждению. Главой комитета остался Николай Михайлович Шверник.       Вскоре после этого Михаил Иванович Калинин предложил создать Комитет народного контроля при Верховном Совете СССР. На заседании президиума Верховного Совета предложение Калинина было единогласно поддержано, после чего главой новоиспеченного комитета был назначен Всеволод Николаевич Меркулов, до того являвшийся членом ЦК КП(б) ЗСФСР.       Таким образом все три органа власти Советского Союза обзавелись своими собственными контрольными органами.       На должность же командира пятьдесят седьмого особого стрелкового корпуса вместо отозванного в Москву Фекленко был назначен энергичный сорокадвухлетний комдив Георгий Константинович Жуков. Осуществлять же общую координацию советских и монгольских сил предстояло командарму Григорию Михайловичу Штерну, после Испании считавшемуся одним из лучших советских полководцев и отлично умевшему выстраивать отношение с союзными войсками.       Назначению Жукова предшествовал обстоятельный разговор Климента Ефремовича с Максимом Беловым. Прежде, чем рекомендовать будущего маршала на эту должность, Ворошилов запросил в Осинформбюро справку по нему и получил в ответ весьма неоднозначный ответ.       Признавая за Жуковым несомненный полководческий талант, его современники также отмечали способность Георгия Константиновича оскорбить или даже унизить подчиненного, а также его крайнее самолюбие, переходящее порой в чувство собственной непогрешимости. По итогу, обсудив с Максимом кандидатуру Жукова, Ворошилов решил все же проверить его в деле, одновременно поручив комиссару пятьдесят седьмого корпуса составить на него подробнейшую характеристику.       Приняв командование корпусом двенадцатого июня, Жуков сразу же развернул бурную деятельность. Совместно с начальником штаба комбригом Михаилом Богдановым он составил новый план действий, заключавшийся в ведении активной обороны с последующим решительным контрнаступлением. План был одобрен и к району боевых действий начали перебрасываться необходимые подкрепления.       И так уж совпало, что в эти дни затишья Англия и Франция обратились к Советскому Союзу с предложением о переговорах, имеющих цель ограничить дальнейшую германскую агрессию.       Собственно, это была не первая попытка организации подобных переговоров. Еще восемнадцатого марта Вячеслав Михайлович Молотов через английского посла в Москве выдвинул предложение созвать конференцию, на которой Советский Союз, Англия, Франция, Польша, Румыния и Турция смогли бы выработать единую позицию по вопросам совместных действий против Германии в случае ее нападения на одну из вышеуказанных стран.       Однако, английская сторона тогда сочла подобное предложение преждевременным, предложив в ответ ограничиться совместной декларацией Англии, Франции, Советского Союза и Польши о заинтересованности названных стран в сохранении независимости и территориальной целостности государств Восточной и Юго-Восточной Европы.       Двадцать восьмого апреля, после слов Гитлера о том, что необходимое Германии жизненное пространство на востоке может быть получено только военным путем, Чемберлен обратился к руководству Советского Союза с предложением дать Польше такие же гарантии независимости, какие дал он сам. В ответ Молотов предложил заключить англо-франко-советский договор, предусматривающий любую помощь, включая военную, всем восточноевропейским государствам в случае агрессии против них.       И только четырнадцатого июня правительство Англии приняло решение пойти на переговоры. Опасаясь любых договоренностей между Германией и Советским Союзом, Чемберлен направил английскому послу в Москве Уильяму Сидсу инструкции, предписывающие согласиться на обсуждение пакта о взаимопомощи и гарантиях государствам, которые подвергнутся военной агрессии.       По поводу начала переговоров в Кремле было созвано совещание, на которое был приглашен и Максим Белов. Как сказал Сергей Миронович, товарищу Сталину интересно мнение Максима, являющегося человеком из будущего и имеющего порой довольно нестандартный взгляд на вещи.       На подготовку к совещанию у Максима ушло четыре дня, за которые он успел перелопатить как значительную часть документов, связанных с Московскими переговорами, так и отзывы о них современников, вроде статей Владимира Потемкина и Андрея Жданова.       Бросив взгляд на часы, Максим увидел, что уже шесть часов вечера, после чего решительно закрыл ноутбук. До совещания оставался всего час, и подготовиться лучше, чем сейчас, Белов просто не успевал. Зато он вполне успевал забежать в кремлевский буфет и перекусить. 18 июня 1939 года. 18:00. Кабинет И. В. Сталина. Москва, Сенатский дворец Кремля.       В кабинет товарища Сталина Максим явился последним несмотря на то, что прибыл за пять минут до назначенного времени. За длинным совещательным столом уже сидели товарищи Киров, Ворошилов, Молотов и еще один полноватый черноволосый мужчина с усами, в котором Максим, пусть и не сразу, но узнал Андрея Александровича Жданова, того самого, чью статью он недавно читал.       - Здравствуйте, товарищи! - остановившись перед столом, поприветствовал присутствующих Белов. - Прошу прощения, что заставил ждать!       - Вы не опоздали, Максим Иванович, так что все в порядке, - кивнул Сталин. - Присаживайтесь!       Не задумываясь, Максим устроился в Кресле на той стороне стола, где уже сидели Киров и Ворошилов. И получилось, что по правую руку от Сталина оказались представители силовых структур, а по левую - дипломат Молотов и Жданов, роль которого в данном совещании Белов пока что не определил.       Дело было в том, что товарищ Жданов занимал одновременно сразу несколько ответственных постов. Помимо должности первого секретаря Ленинградского обкома партии он еще был и начальником Управления Агитации и Пропаганды ЦК ВКП(б), а также являлся одним из членов Исполнительного Комитета Коминтерна. Оставалось лишь понять, в качестве кого Андрей Александрович присутствовал на совещании.       - Итак, пару слов о том, почему я вас сегодня пригласил, - произнес Сталин. - Несколько дней назад в наркомат иностранных дел обратился английский посол Уильям Сидс с предложением обсудить договор о гарантиях независимости и целостности государств Восточной Европы, проект которого товарищ Молотов предложил еще в апреле.       Нам кажется, что заключение такого договора будет весьма выгодным для нас. Просто очень выгодным может быть такой договор. И нам, Максим Иванович, очень интересно ваше мнение о том, что нам делать, чтобы переговоры прошли успешно, и как поступить, если они все же сорвутся.       Все присутствующие знают, что вы из будущего, так что вы можете говорить совершенно свободно. Да, и товарищ Жданов тоже, - кивнул Сталин, заметив удивленный взгляд Максима. - Он, похоже, не вполне поверил в вашу историю, но, я надеюсь, это не помешает ему отнестись к вашим словам со всем вниманием.       - Не помешает, товарищ Сталин! - поспешил заверить вождя Жданов.       - А чтобы товарищу Жданову было легче поверить в происхождение Максима, мы можем устроить ему экскурсию в Осинформбюро, - предложил Сергей Миронович. - Думаю, увидев оборудование из будущего, он убедится, что все рассказанное ему является правдой.       - Об этом позже, - ответил Сталин. - Пока же вернемся к вопросу о переговорах. Товарищ Молотов, вам слово!       - Благодарю, товарищ Сталин! - кивнул Молотов. - Товарищ Белов, скажите, как вы оцениваете вероятность успеха данных переговоров?       - Судя по тому, что мне известно о том, как эти переговоры проходили в моей истории - как крайне низкую, - ответил Белов.       - Почему вы так считаете? - удивился Жданов. - То, что англичане сами предложили нам обсудить проект договора, должно означать, что они заинтересованы в его подписании!       - Тут не все так просто, товарищ Жданов, - вздохнул Максим, понимая, что Андрей Александрович совсем недавно узнал о существовании информации из будущего и просто не успел с ней ознакомиться. - Тем же англичанам в моем прошлом нужен был не подписанный договор, а сам факт переговоров, как рычаг давления на Гитлера. В Лондоне рассчитывали на то, что угроза войны одновременно с Англией, Францией и Советским Союзом заставит Германию воздержаться от дальнейшей экспансии и пойти на урегулирование отношений.       Французы были настроены более решительно, но и их больше интересовало предотвращение возможного советско-германского сближения, нежели заключение полноценного военного союза. А еще они очень хотели втянуть Советский Союз и Польшу в войну с Германией, чтобы отвлечь ее от нападения на Францию.       Также Англия и Франция не желали заключать равный союзный договор с четко прописанными гарантиями. Они стремились сделать формулировки договора как можно более широкими и расплывчатыми, чтобы в любой момент иметь возможность отказаться от своих обязательств. Отчасти это было продиктовано тем, что после Империалистической и Советско-Польской войн у Англии и Франции сложилось довольно низкое мнение о наших военных возможностях, поэтому они хотели иметь возможность в случае чего сепаратно выйти из войны.       А еще Англия опасалась того, что после заключения союзного договора страны Восточной Европы, настроенные, по большей части, антисоветски, перейдут на сторону Германии.       Ну, и наконец, для достижения договоренности от Англии и Франции требовалось признание Советского Союза великой мировой державой, что, по мнению английских и французских политиков, могло привести к расколу Европы на политические блоки и только ускорить начало войны.       - Какой роскошный клубок противоречий! - с каким-то даже восхищением покачал головой Вячеслав Михайлович.       - И это только то, что касается непосредственно трех договаривающихся сторон, - усмехнулся Максим. - Страны, которым мы, согласно договору, хотим предложить гарантии безопасности, тоже прибавят проблем. Страны Прибалтики и Финляндия откажутся от советских гарантий безопасности, предпочтя заключить с Германией договоры о ненападении. Польша и Румыния же, уже в ходе военных переговоров, категорически откажутся пропускать через свою территорию советские войска, без чего военный союз против Германии терял всякий смысл.       - Будут еще и военные переговоры? - заинтересовался Ворошилов.       - В моей истории были, - подтвердил Максим. - И в моей истории они также провалились. Вы, Климент Ефремович, в ходе переговоров совершенно справедливо интересовались конкретными военными вопросами, вроде сроков мобилизации, а англичане и французы считали эти сведения секретными и отказывались их вам сообщать в отсутствие союзного договора. В общем, так и не договорились…       - Понятно… - протянул Ворошилов. - Впрочем, тут я не могу их винить, я бы и сам не стал разглашать подобные сведения никому, кроме самых надежных союзников.       - А таковых у нас в настоящий момент не имеется, - заключил Сталин. - Спасибо за крайне емкий доклад, Максим Иванович. Некоторые моменты грядущих переговоров, вроде нежелания потенциальных союзников заключать равный договор и использовать переговоры как способ давления на Германию мы с товарищем Молотовым и сами просчитали, но вы указали нам на моменты, которые остались для нас незамеченными. Скажите, а что, на ваш взгляд, можно сделать, чтобы переговоры все-таки состоялись?       - Для начала нам нужно определиться, хотим ли мы заключить союзный договор с Англией и Франций? - заметил Максим. - Или же мы заранее соглашаемся на подписание пакта о ненападении и начало войны году в сорок первом?       - Как можно заранее согласиться на войну, тем более - с Германией? - взвился Жданов. - Товарищ Сталин, как вы можете слушать этого мальчишку, не имеющего представления о войне?!       - Я, к сожалению, представляю себе, что такое война, - со вздохом произнес Белов. - За два года в Испании, знаете ли, насмотрелся. И воевать мне совершенно не хочется. Беда только в том, что далеко не все в этом мире зависит от моих хотелок.       К примеру, мое желание видеть Красную армию сильнейшей армией в мире полностью совпадает с устремлениями товарищей Сталина и Ворошилова, что дает мне возможность заниматься разработками новых образцов оружия и снаряжения. А вот желание Гитлера обрести для Германии жизненное пространство на востоке с моими желаниями никак не совпадает, однако, как-то изменить это я не в состоянии.       Гитлер обязательно постарается воплотить свои стремления в реальность, так что война начнется в любом случае. Вопрос только - в каком году это произойдет, и каким будет соотношение сил, учитывая, что мы все так же сможем рассчитывать только на свою промышленность, а Германия - уже на промышленность половины Европы.       Я прояснил свою точку зрения, товарищ Жданов?       - Прояснили, товарищ Белов, - пробурчал Андрей Александрович. - Извините…       - Слушайте, а может мы этого Гитлера того? - поинтересовался Ворошилов. - Ну, чтобы он не стремился ко всяким глупостям?       - Не поможет, - покачал головой Киров. - Мы такой вариант уже просчитывали. Ликвидировать Гитлера в принципе реально, но на его место встанет Геринг. Или Гесс. Или еще кто-нибудь. Там нужно всю их нацистскую партию зачищать, включая руководителей первичных ячеек, а вот на такую спецоперацию мы точно не способны!       - Ну, раз не способны, то и говорить об этом не стоит, - заключил Сталин. - Между тем, товарищ Белов поднял очень важный вопрос. Лично мне кажется, что попытаться заключить союзный договор все-таки стоит. Это может дать нам больше времени на подготовку к войне, и, к тому же, наличие хоть каких-то союзников все же лучше, чем их полное отсутствие. Товарищ Молотов, товарищ Ворошилов, что вы скажете по этому поводу?       - Нужно пробовать, товарищ Сталин, - произнес Молотов. - Если есть шанс избежать войны - нужно попытаться им воспользоваться!       - Согласен, - решительно поддержал Молотова Ворошилов. - Товарищ Ванников обещал мне, что при нынешнем состоянии промышленности мы сможем полностью вооружить Красную Армию новыми оружием и техникой примерно к лету сорок третьего года. Если удастся оттянуть войну хотя бы до этого момента - будет просто замечательно!       - Хорошо, - кивнул Сталин. - Значит, мы всеми силами стараемся подписать союзный договор, а если не получится - действуем так же, как в той истории. Максим Иванович, как по-вашему, что нам нужно делать, чтобы договор все-таки был подписан?       - Идти на уступки, товарищ Сталин, - ответил Максим, открывая полевую сумку и доставая из нее несколько соединенных скрепкой листов. Один лист Максим передал Сталину, еще один - Молотову, последний же лист он оставил себе. - Вот список моментов, по которым у нас были расхождения во взглядах с англичанами и французами.       - В целом разногласия понятны, товарищ Белов, - кивнул Молотов, бегло пробежав глазами список. - И на какие же уступки вы предлагаете пойти? Давайте прямо по пунктам.       - Хорошо, товарищ Молотов, - согласился Максим. - Итак, пункт первый. Англичане не хотели публиковать в тексте договора список стран, которым будут предоставлены гарантии независимости, полагая, что это может привести к политическим осложнениям. Предложите им перенести список стран в секретную часть договора. В конце концов, только наших стран касается, кого именно мы готовы защищать!       - Согласен, - кивнул Молотов. - Тем более, что согласно вашему списку, англо-французская сторона, в конце концов, согласилась на такой вариант. А как быть с тем, что англичане возражали против предоставления гарантий Финляндии и странам Прибалтики?       - Не хотят предоставлять гарантии - ну и чёрт с ними! - отмахнулся Максим. - Литва, Латвия и Эстония в следующем году сами запросятся в состав Советского Союза, а с Финляндией нам, вполне возможно, придется воевать, так что гарантировать ее территориальную целостность не имеет для нас никакого смысла. Так что, соглашайтесь, выторговав предварительно уступки по другим пунктам.       Дальше у нас идет запрет на заключение сепаратного мира, - сверившись со списком продолжил Максим. - Вот тут нужно стоять насмерть. Этот пункт, конечно, не гарантирует, что нас не бросят один на один с Германией, но, все же, несколько снижает подобную вероятность. Впрочем, с учетом того, что в этой истории мы показали себя в Испании гораздо результативнее, чем в моем прошлом, да и на Халхин-Голе дела идут заметно лучше, чем тогда, возможно, что англичане будут не так сильно возражать против этого пункта.       - Хорошее же у тебя мнение о наших возможных союзниках, - усмехнулся Ворошилов.       - Таких союзников в мешках надо топить, как котят! - буркнул Максим. - Сами фашистов откормили, а теперь спохватились!       - Так-то вы правы, Максим Иванович, но, как вы сами же недавно сказали, повлиять на это мы никак не могли, - заметил Сталин. - Так что, будем работать с тем, что есть. Следующим пунктом идет одновременное вступление в силу политического и военного соглашений.       - Тут, на мой взгляд, нужно сперва заключить полноценный союз с четко прописанными обязательствами и гарантиями, а уже потом приступать к переговорам о военном сотрудничестве, - ответил Максим. - А то получится так же, как я только что рассказывал товарищу Ворошилову, когда военные представители трех стран не могли ничего толком сообщить друг другу из-за секретности.       - Согласен, - кивнул Молотов. - И остается последний пункт о косвенной агрессии…       - Я, если честно, не совсем разобрался в формулировках этого пункта, - признался Максим. - Товарищ Молотов, не могли бы пояснить его простыми словами?       - Ну, давайте посмотрим, - поправив пенсне, Вячеслав Михайлович склонился над лежавшим перед ним листом. - Значит, мы в вашем прошлом настаивали на том, что под косвенной угрозой понимается, что «какое-либо государство под угрозой силы или без таковой угрозы предоставит свои территорию и силы для агрессии против одной из договаривающихся сторон». Англичане же с французами настаивали на том, чтобы убрать из формулировки слова «без таковой угрозы».       Все понятно, товарищ Белов. Вот, представьте, что, скажем, Польша, даст свое согласие на сосредоточение германских войск для нападения на Советский Союз. Мы в такой ситуации хотели иметь возможность нанести удар первыми, а наши партнеры по переговорам настаивали на том, что, если согласие на ввод войск было дано добровольно, мы не имеем права нападать на Польшу.       - Теперь понятно, товарищ Молотов, спасибо, - кивнул Максим. - Ну, тут я даже не знаю, что посоветовать. С одной стороны, возможность нанести превентивный удар заметно расширит наши оборонительные возможности, а с другой, Англия и Франция боятся, что мы пойдем завоевывать Прибалтику, мотивируя это потенциальной угрозой.       - Скажите, товарищ Белов, а почему, на ваш взгляд, наши партнеры по переговорам так уверены, что мы пойдем завоевывать Прибалтику? - удивился Жданов. - Мы, вроде бы, не давали повода так думать?       - Каждый судит по себе, товарищ Жданов, - пожал плечами Максим. - Вот и англичане с французами убеждены, что мы пойдем захватывать соседние страны и сразу же устанавливать в них коммунизм, поскольку они сами именно так насаждали свои порядки в колониях. А поверх этих убеждений прекрасно ложатся не забытые еще идеи Троцкого о перманентной революции.       Убедить англичан и французов в том, что мы всерьез отказались от экспорта революции и перешли к построению социализма в отдельно взятой стране у нас не получится, даже если товарищ Молотов им зуб даст и мамой поклянется. Да и не нужно это, учитывая, что нам, вполне возможно, придется военным путем отодвигать советско-финскую границу подальше от Ленинграда. Так что, если мы всерьез хотим заключить договор, придется нам соглашаться на английское определение косвенной угрозы.       Вот, наверное, и все, что я могу сказать по поводу политических переговоров. В военных же переговорах все будет зависеть от того, сможем мы заключить союз, или нет.       - Благодарю за столь подробный анализ, товарищ Белов, - кивнул Молотов. - А что, по-вашему мнению, нам следует делать, если мы поймем, что подписание договора не состоится?       - Примерно то же самое, что и в моей истории, - ответил Максим. - До последнего демонстрировать свое желание все-таки заключить союз, а затем приглашать в Москву Риббентропа и подписывать с ним пакт о ненападении. Ну, и постараться представить этот пакт в более выгодном для нас свете.       - Что вы имеете ввиду, Максим Иванович? - поинтересовался Сталин.       - После подписания с Германией договора о ненападении западные страны будут громко возмущаться тем, что Советский Союз осмелился предпочесть какие-то собственные интересы «общему делу защиты западных демократий», - ответил Максим. - Было бы неплохо дать понять населению этих стран, почему мы поступили именно так, а не иначе.       - И что вы предлагаете для этого сделать? - спросил Сталин.       - Было бы очень неплохо освещать ход переговоров в прессе, причем не только в нашей, но также в английской и французской, - предложил Максим. - Пусть английский и французский народ увидят, что их правительства сделали все, чтобы уклониться от подписания договора, несмотря на все наши уступки!       - Неплохая идея, - кивнул Сталин. - Товарищ Жданов, Коминтерн может помочь нам организовать подобные публикации?       - Может, - уверенно кивнул Жданов. - В «Таймс» или «Фигаро», конечно, пропихнуть нужные нам статьи у нас не получится, но в коммунистические и профсоюзные издания - запросто. Возможно, получится организовать публикации и в некоторых буржуазных изданиях.       - Хорошо, товарищ Жданов, держите этот момент на контроле, - распорядился Сталин. - Максим Иванович, у вас есть еще предложения?       - Есть, товарищ Сталин, - кивнул Белов. - Нужно понимать, что договор с Германией не превратит нас ни в друзей, ни в союзников, мы просто обязуемся друг на друга не нападать. Поэтому не нужно прекращать антифашистскую пропаганду, и, в частности - снимать с проката фильм «Александр Невский».       Также нужно будет свести к минимуму официальные мероприятия с участием одновременно Красной армии и Вермахт. Так мы сможем снизить количество разговоров о совместных парадах, и о союзе с фашистами в целом. Хотя говорить все равно будут, совсем этого избежать не получится!       Ну, и еще один момент, но уже, скорее, для товарища Жданова. В той истории, после присоединения к Советскому Союзу Западной Украины и Западной Белоруссии, агитационная работа на этих территориях была развернута совершенно неправильно. Тогда агитаторы напирали на воссоединение русского народа, что работало из рук вон плохо…       - Почему же так вышло? - удивился Жданов.       - Видите ли, жители этих земель кто с пятнадцатого, а кто и с тринадцатого века являлись подданными других государств. Сперва - Польши и Литвы, затем - объединенной Речи Посполитой, а с восемнадцатого века - Австрии. И многие из них за это время просто перестали воспринимать себя, как русских.       Так что, вместо разговоров о единстве русского народа, лучше будет напирать на то, что раньше жители этих земель считались людьми даже не второго, а третьего сорта, а теперь они станут полноценными советскими гражданами, такими же, как все.       - Я вас понял, товарищ Белов, - кивнул Жданов.       - Что ж, спасибо, Максим Иванович, - кивнул Сталин. - Мы обязательно учтем ваши рекомендации при планировании наших дальнейших действий. А на сегодня я предлагаю закончить. Спасибо, товарищи, все свободны! Три недели спустя… 12 июля 1939 года. 17:47. Зал заседаний Политбюро ЦК ВКП(б). Москва, Сенатский дворец Кремля.       На следующий день после совещания товарищ Молотов сообщил послам Англии и Франции о готовности начать переговоры по вопросам безопасности, независимости и территориальной целостности стран Восточной Европы.       Переговоры начались пятнадцатого июня, и проходили в здании Народного комиссариата иностранных дел. Англию и Францию на переговорах представляли послы этих стран Уильям Сидс и Поль Наджиар, а советскую сторону - нарком иностранных дел Вячеслав Молотов.       С первых же минут Молотов занял на переговорах главенствующую позицию и в дальнейшем удерживал ее до самого конца. Сидс и Наджиар планировали взять за основу договора апрельский проект Молотова, но Вячеслав Михайлович предложил новый вариант договора, предусматривавший совершенно однозначно прописанные обязательства всех договаривающихся сторон.       Согласно новому проекту Молотова договор вступал в силу при нападении одной из европейских держав на одну из договаривающихся сторон, или при нападении одной из европейских держав на одну из тех стран, которым настоящим договором будут гарантированы независимость и территориальная целостность, или же в случае, когда одна из договаривающихся сторон, предоставляя помощь третьей европейской стороне, окажется вовлечена в войну. Первоначально вместо «одной из европейских держав» в тексте представленного Молотовым проекта была прямо указана Германия, но по просьбе Сидса Вячеслав Михайлович согласился сменить формулировку на более нейтральную.       Эта уступка оказалась единственной, которую Сидс и Наджиар получили бесплатно. Каждая последующая уступка стоила французу и англичанину немалых нервов и согласия по другим пунктам договора. Так, например, за отказ предоставить гарантии территориальной целостности Финляндии и странам Прибалтики Молотов выторговал однозначный запрет на заключение сепаратного мира. Наджиар, по-видимому, тоже не вполне доверявший англичанам, в этом вопросе был полностью на стороне Молотова, так что Сидса они дожимали уже вдвоем.       К началу июля все основные пункты договора были согласованы, даже пункт о косвенной агрессии, являвшийся основной причиной споров в той истории. Здесь же Молотов принял английское определение косвенной агрессии в обмен на согласие англичан включить в договор список стран, чья безопасность будет гарантирована этим самым договором. Чуть позже он, впрочем, подсластил англичанам пилюлю, согласившись перенести этот список в секретную часть договора.       К восьмому июля все пункты договора были согласованы, о чем Вячеслав Михайлович и доложил на состоявшемся двенадцатого числа заседании Политбюро.       - …таким образом, проект союзного договора согласован по всем пунктам и готов к подписанию, - завершил Молотов свой доклад. - Вот только господа Сидс и Наджиар почему-то не спешат это делать, ссылаясь на необходимость консультаций со своими правительствами.       - Товарищ Молотов, а чем, на ваш взгляд, объясняется подобная медлительность? - поинтересовался Михаил Иванович Калинин.       - Разрешите, я отвечу? - произнес Киров. - По имеющимся у меня данным, подобная медлительность англичан обусловлена тем, что они с самого начала не собирались подписывать данный договор. У меня есть пара заявлений министра иностранных дел Великобритании Эдуарда Галифакса, сделанных буквально на днях.       Вот, к примеру, на заседании внешнеполитического комитета британского парламента он произнес следующие слова: «Наша цель заключается в том, чтобы предотвратить установление Россией каких-либо связей с Германией, а не заключить с ней союз, поэтому в дальнейшем нам придется сорвать переговоры, либо же заключить крайне ограниченный пакт!» - процитировал Киров. - А буквально два дня назад, во время своего доклада премьер-министру Чемберлену Галифакс произнес следующие слова: «Поскольку русские неожиданно быстро согласовали все пункты договора, мы будем настаивать на том, чтобы до его подписания провести военные переговоры, которые неизбежно затянутся на очень долгое время».       На Сергее Мироновиче скрестились уважительные, но вместе с тем и обеспокоенные взгляды членов Политбюро. Каждый думал над тем, что если Киров способен узнать, о чем докладывал Галифакс Чемберлену, то что же ему известно о каждом из них? И только товарищ Сталин едва заметно улыбался в усы, наблюдая за происходящим.       - Вот, значит, как… - протянул Калинин. - Похоже, товарищ Молотов, вам придется сильно постараться, чтобы добиться подписания этого договора!       - Похоже на то, - кивнул Молотов. - И, в связи с высокой занятостью на посту наркома иностранных дел, я прошу освободить меня от должности председателя Совета Народных Комиссаров!       Заявление Молотова было встречено с некоторым недоумением. Хоть в Политбюро образца тридцать девятого года и собрались люди, ставившие интересы страны гораздо выше своих собственных, даже для них добровольный отказ от столь высокой должности казался чем-то немыслимым. - Хорошо, товарищ Молотов, - после паузы произнес Сталин. - Мы принимаем вашу отставку. Таким образом, на повестке дня встает вопрос о назначении нового председателя Совнаркома. И, в связи с особой важностью этого вопроса, я предлагаю обсудить его незамедлительно, вне плана сегодняшнего заседания.       - Мне кажется, занять пост председателя Совнаркома должен товарищ Сталин! - сразу же заявил Микоян. - Никто лучше него не справится с такой ответственностью!       - Извините, товарищи, но я вынужден взять самоотвод, - встав с места, произнес Сталин. - Объясню, почему. В нашей стране, фактически, имеются три высшие должности. Это председатель президиума Верховного Совета СССР, председатель Совнаркома и секретарь ЦК ВКП(б). В настоящее время три эти должности занимают три разных человека, и, как мне кажется, так должно оставаться и дальше. Более того, я считаю, что товарищ, занимающий одну из этих должностей, не должен совмещать ее с какой-либо другой должностью! По крайней мере, в мирное время.       - Тогда кто должен занять этот пост? - спросил Калинин.       - А этот вопрос я бы хотел задать товарищу Молотову, - ответил Сталин. - Вячеслав Михайлович, а кого сами вы предложили бы на ваше место?       - Я бы предложил товарища Кагановича, - чуть подумав, произнес Молотов. - Являясь моим первым заместителем, он показал себя с самой лучшей стороны, да и к его деятельности на посту наркома Путей Сообщения у меня претензий нет.       - Хорошо, товарищ Молотов, ваша позиция понятна, - кивнул Сталин. - Есть еще желающие высказаться?       - Поддержу товарища Молотова, - коротко сообщил Киров.       - Хотел бы голосовать за Сталина, но придется - за Кагановича! - с усмешкой произнес Ворошилов.       Остальные члены Политбюро также поддержали кандидатуру Кагановича. Лазарь Моисеевич отличался невероятной трудоспособностью и крайней въедливостью, что обещало сделать работу наркомов еще более эффективной.       - Что ж, я тоже поддерживаю предложение товарища Молотова, - Сталин, как обычно высказался последним. - Поздравляю вас с назначением, товарищ Каганович!       - Благодарю за оказанное доверие, товарищи! - встав со своего места, произнес Каганович. - И, в связи с назначением на должность председателя Совнаркома, я прошу освободить меня от должности наркома Путей Сообщения и назначить на мое место товарища Арутюнова Баграта Николаевича, в настоящее время являющегося моим первым заместителем.       Каганович, как мало кто, умел «держать нос по ветру», конкуренцию в этом умении ему мог составить только Микоян. И, услышав мнение товарища Сталина о том, что председатель Совнаркома не должен совмещать свою должность с какой-либо другой, Лазарь Моисеевич поспешил его поддержать.       Предложение Кагановича было принято большинством голосов. Арутюнова многие знали, как опытного руководителя, много сделавшего для развития железнодорожного транспорта в Закавказье.       - Что ж, предлагаю считать вопрос о кадровых перестановках решенным вернуться к повестке дня, - произнес Сталин. - Товарищ Ворошилов, что у нас происходит в Монголии? Полтора месяца спустя… 21 августа 1939 года. 09:35. Особое Информационное бюро. Москва, Кремлевский арсенал.       В Монголии, тем временем, недолгое затишье сменилось возобновившимися боевыми действиями.       Двадцатого июня произошло воздушное сражение над озером Буир-Нур, в ходе которого наши летчики сбили более тридцати японских машин, потеряв при этом всего десять. В ответ японцы совершили массированный авианалет по советским аэродромам, уничтожив в общей сложности двадцать две машины, а также убив и ранив тридцать одного летчика.       По итогам японского налета на наши аэродромы были сделаны оргвыводы, многие командиры лишись своих должностей, а противовоздушная оборона аэродромов была усилена. С тех пор японцам не удавалось достичь сколь-нибудь значимых успехов в воздухе.       В ночь со второго на третье июля ударная группировка генерала Кобаяси форсировала реку Халхин-Гол и после ожесточённого боя захватила на её западном берегу гору Баин-Цаган, находящуюся в сорока километрах от маньчжурской границы. Сразу же после этого японцы сосредоточили здесь свои главные силы и стали возводить эшелонированную оборону, планируя в дальнейшем ударить в тыл оборонявшихся на восточном берегу реки Халхин-Гол советских войск, отрезать и в дальнейшем уничтожить их.       На восточном берегу Халхин-Гола также начались ожесточённые бои. Японцы, наступая силами двух пехотных и двух танковых полков против полутора тысяч красноармейцев и двух монгольских кавалерийских дивизий общей численностью в три с половиной тысячи всадников, первоначально добились успеха. Жуков же, не дожидаясь подхода пехотного прикрытия, бросил в бой прямо с марша находившуюся в резерве одиннадцатую танковую бригаду комбрига Яковлева и восьмой монгольский бронедивизион, оснащённый бронеавтомобилями БА-6 с сорокапятимиллиметровыми пушками. Вскоре их поддержала еще и седьмая мотоброневая бригада.       Решение бросить в бой бронетехнику без поддержки пехоты было, конечно, авантюрой из авантюр, нарушающей, к тому же, все возможные уставы. Однако, своими действиями товарищ Жуков сумел выручить находящиеся под ударом советские войска. В последствии командарм Штерн, признал решение Жукова единственно верным, о чем и дорожил в Москву.       И пусть советские войска были вынуждены отойти к реке, значительно сократив размер своего восточного плацдарма, но и японским войскам не удалось развить успех и отрезать оборонявшиеся советские части с целью окружить их и уничтожить. Более того, уже японские войска на горе Баин-Цаган оказались в полуокружении.       К вечеру четвертого июля японцы удерживали только вершину горы, представлявшую собой узкую полоску местности в пять километров длиной и два километра шириной, а на следующий день японские войска начали покидать свои позиции. Чтобы задержать отступление и заставить солдат драться до последнего, по приказу японского командования был взорван единственный понтонный мост через Халхин-Гол. Однако, отступление японцев приобретало все более и более массовый характер.       По итогам боев за гору Баин-Цаган японцы потеряли убитыми более десяти тысяч солдат и офицеров, а также лишились почти всех танков и большей части артиллерии. Переправляться на западный берег реки Халхин-Гол они больше не рисковали.       После сражения за Баин-Цаган вновь наступило затишье. Отдельные стычки, конечно, происходили, но в целом все было спокойно. Японцы зализывали раны и ожидали подкреплений, Жуков же со своим начальником штаба Богдановым начали готовить план генерального наступления.       Первоначальный план Жукова имел цель выбить японские войска с территории Монголии, но просуществовал он ровно до того момента, как Георгий Константинович доложил о нем командарму Штерну. В довольно мягкой форме отчитав Жукова за незнание новейших приемов ведения войны, Григорий Михайлович пояснил, что вражеские войска нужно брать в котел и принуждать к сдаче или уничтожать, тут уж как получится. Если же просто выбить их с монгольской территории, как предложил Жуков - они могут вернуться вновь, только уже более злыми и опытными, чем раньше.       Григорий Михайлович Штерн был способным учеником и все испанские уроки он выучил на «отлично».       По ходившим в пятьдесят седьмом особом стрелковом корпусе слухам, Жуков покинул кабинет Штерна багровым от злости. Но, как бы то ни было, уже на следующий день они с Богдановым приступили к разработке нового плана наступательной операции, среди требований к которой был разгром японских войск на территории Монголии, без переноса боевых действий в Манчжурию. Требование это было продиктовано лично товарищем Сталиным, не желавшим превращать боестолкновение в Монголии в долгую затяжную войну.       Девятнадцатого июля пятьдесят седьмой особый армейский корпус был преобразован в первую армейскую группу, численность которой всего за месяц достигла пятидесяти семи тысяч человек, пятьсот сорок два орудия и миномета, четыреста девяносто восемь танков, триста восемьдесят пять бронемашин и пятьсот пятнадцать боевых самолётов.       Все время подготовки к генеральному наступлению с противником активно велась радиоигра. Зная, что японцы ведут активную радиоразведку, советский штаб регулярно устраивал ложные сеансы радиопереговоров, в ходе которых речь велась исключительно о строительстве оборонительных сооружений и подготовке к осенне-зимней кампании. Радиообмен в таких случаях велся пусть и на непростом, но вполне посильном для японских дешифровщиков коде.       Генерал Рюхэй Огису тоже не сидел на месте и точно также готовился к наступлению. К середине августа в его распоряжении было порядка семидесяти пяти тысяч человек, пятисот артиллерийских орудий, ста семидесяти танков и трехсот десяти самолетов.       Огису планировал начать наступление двадцать четвертого августа. Узнав об этом, советские войска решили нанести японцам упреждающий удар. По плану Жукова и Богданова советское контрнаступление должно начаться двадцатого июня.       В то время, как советские и японские командиры еще только готовились к наступлению, в Москве товарищ Молотов уже вовсю сражался с английским и французским послами, по-прежнему не спешившими подписывать уже согласованный союзный договор, но и не торопившимися отказываться от его подписания.       Вместо этого, как и предупреждал товарищ Киров, англичане предложили начать еще и военные переговоры, чтобы затем одновременно подписать и союзнический договор, и военное соглашение. Не сумев убедить Уильяма Сидса в том, что военные переговоры потребуют обмена секретными сведениями, что возможно только между союзниками, Молотов посовещался со Сталиным и Ворошиловым, после чего согласился на предложение английского посла. В конце концов, военные переговоры могли создать иллюзию прогресса в переговорах политических, что могло подтолкнуть Германию к заключению пакта о ненападении.       Поворчав для приличия, Климент Ефремович со всей ответственностью подошел к военным переговорам. Правда, во время первого же заседания выяснилось, что адмирал Реджинальд Дракс, представлявший английскую сторону, не имел никаких письменных подтверждений своих полномочий. Однако, несмотря на это, переговоры продолжились.       Всего с тринадцатого по семнадцатое августа состоялось пять заседаний, в ходе которых стороны обменялись своими планами на случай Гитлеровской агрессии. К удивлению Ворошилова, генерал Томас Хейвуд, входивший в состав английской миссии, сообщил, что в случае нападения Германии на Францию Англия незамедлительно отправит на помощь французам две пехотные дивизии. Это объявление повеселило Климента Ефремовича, но он постарался этого не показать.       В ответ Ворошилов объяснил, что в случае нападения на Францию Советский союз ничем не сможет ей помочь, поскольку и Польша, и Румыния отказываются пропускать Красную армию через свои территории. В случае же оккупации одной из вышеупомянутых стран, Советский Союз готов вести войну с Германией на их территории, при условии, что Франция и Англия будут наступать на Германию с запада.       Своим последним заявлением Ворошилов привел англичан и французов в замешательство. С одной стороны, идея зажать Германию между двумя фронтами в случае оккупации Польши или Румынии им нравилась, а с другой - позволять красным освободить одну из этих стран и, тем самым, заметно усилить там свое влияние казалось им немыслимым!       Обо всем этом Максим Белов узнавал урывками, в те моменты, когда у него появлялось свободное время. В июле он присутствовал на первом полете истребителя И-200, который Поликарпов наконец-то довел до ума. На испытания фронтового бомбардировщика Ту-2, состоявшиеся в июне-месяце, Максим не поехал, хотя, в принципе, имел на это право, а вот на первом полете истребителя захотел поприсутствовать. В конце концов, для создания этой машины он не только предоставил Поликарпову эскизы и аэродинамические схемы, но и арестовал директора завода вкупе с главным инженером!       Первый полет прошел, как по маслу. Самолет, в конструкции которого Поликарпов буквально вылизал каждую мелось легко оторвался от земли и взмыл в небо. Правда, Чкалов, и в этот раз назначенный испытателем новой машины, вместо того чтобы просто сделать «коробочку» вокруг аэродрома, как это было предусмотрено планом полета, принялся проделывать на неиспытанном еще самолете фигуры высшего пилотажа. Сам Максим в высшем пилотаже разбирался слабо, но «бочку» он опознал уверенно, после чего ощутил острое желание арестовать товарища Чкалова за хулиганство.       Впрочем, все прошло благополучно и после получасового полета Чкалов уверенно посадил машину на полосу. Когда Валерий Павлович выбрался из машины и направился к наблюдавшим за полетом высшим командирам РККА, на лице его была счастливая улыбка, мгновенно увядшая после того, как он наткнулся на «полный доброты и понимания» взгляд Максима.       Впрочем, на этот раз Максим ничего не сказал. На аэродроме присутствовали товарищи Ворошилов и Алкснис, им и разбираться со своим воздушным хулиганом.       Тогда же, в июле, Максима посетила мысль, что он уже три года, как не был в отпуске. Ну, или два, если считать за отпуск те две недели, что они с Гретой провели в Ницце перед поездкой в Германию. Осознав это, Максим незамедлительно направился в профком добывать путевки на всю группу. Затем Максим и его девушки написали заявление на отпуск сразу за два года и уже вечером двадцать третьего июля, на следующий день после окончания у Греты практики, троица уже сидела в отдельном купе поезда «Кавказ», мчавшего их в Кисловодск.       В дороге Грета много рассказывала о своей практике в травматологии, начиная от того, как она в первые дни катала шарики из ваты, которые используются для остановки кровотечения, обработки ран и прочих нужд, до описания особо сложных случаев.       Когда же она рассказала о том, как они долго и мучительно накладывали гипс на сложный перелом бедра, пытаясь зафиксировать каждый обломок кости в правильном положении, Максим вспомнил, что когда-то видел картинки медицинского аппарата, состоявшего из спиц и колец, предназначенного для подобных целей, после чего сделал пометку в блокноте найти в ноутбуке информацию по этому аппарату.       В Кисловодске, где у НКВД был свой собственный «Санаторий-отель» группа провела четыре замечательные недели, хорошо питаясь и подвергая себя лечебным процедурам вроде нарзанных ванн.       В воскресенье двадцатого августа Максим с девушками, отдохнувшие и загоревшие, вернулись в Москву. На следующий день, зайдя в Осинформбюро, Белов узнал от Николая те новости, о которых не пишут в газетах. Среди этих новостей Максима больше всего заинтересовала информация о том, что послезавтра, двадцать третьего августа, в Москву должен прибыть министр иностранных дел Германии Иоахим фон Риббентроп.