Часть третья, глава девятая. ДЕНЬ ЗНАНИЙ.

«Поляки - отчаянный народ, они готовы

повеситься, чтобы только досадить России».

Сергей Караганов, политолог.

23 августа 1939 года. 13:00. Кабинет В. М. Молотова. Москва, улица Большая Лубянка, дом 5.       Двадцать третьего августа в тринадцать часов по московскому времени на Центральном аэродроме имени М. В. Фрунзе приземлились два пассажирских самолета «Фокке-Вульф» Fw-200, доставившие в Москву немецкую делегацию во главе с министром иностранных дел Германии Иоахимом фон Риббентропом.       Поскольку в этот раз к прибытию германского министра готовились гораздо тщательней, никаких непредвиденных случайностей вроде обстрела его самолета советскими зенитчиками под Великими Луками не произошло. Да и немецкие флаги, которым полагалось висеть на аэродроме рядом с советскими, были заготовлены заранее, так что не пришлось одалживать их на «Мосфильме».       На аэродроме немецкую делегацию, прибывшую на двух самолетах, встречали германский посол в СССР Фридрих-Вернер фон дер Шуленбург, первый заместитель наркома иностранных дел Владимир Петрович Потемкин и начальник первого отдела ГУГБ Николай Сидорович Власик. После обмена рукопожатиями, члены германской делегации были доставлены в германское посольство, дабы иметь возможность немного отдохнуть и привести себя в порядок после долгого перелета.       В три часа пополудни дипломаты сели в предоставленные НКВД автомобили и были доставлены в наркомат Иностранных дел, где их сразу же проводили в кабинет товарища Молотова. К большому удивлению Риббентропа, в кабинете их встретил не только Вячеслав Михайлович, но и товарищ Сталин. Риббентроп, отлично знавший, что Сталин не любит встречаться с иностранными дипломатами, расценил его присутствие как знак серьезного отношения к предстоящим переговорам.       Переговоры начались полчаса спустя, после обмена приветствиями и обязательных в таких случаях общих фраз. И как же они отличались от той вялотекущей говорильни, что происходила между Молотовым и послами Англии и Франции! На этот раз переговоры вели люди, четко понимавшие, что они хотят. Риббентропу же нужно было как можно скорее подписать договор о ненападении, ведь дата вторжения в Польшу уже была назначена и не могла быть подвергнута корректировке, ведь иначе Вермахт мог не успеть завершить польскую кампанию до начала осенних дождей. Советская же сторона была прекрасно осведомлена о стесненности Германии в сроках и собиралась воспользоваться ей, чтобы получить в ходе переговоров максимальную выгоду, благо то, до каких пределов можно давить на немцев, Сталин и Молотов тоже хорошо понимали.       Основной текст договора о ненападении был скорректирован и согласован достаточно быстро, благо ничего сложного в нем не было. В семи статьях, занимавших всего два машинописных листа, говорилось, что Германия и Советский Союз обязуются воздерживаться от агрессии в отношении друг друга как самостоятельно, так и совместно с другими странами и что в случае, если одна из договаривающихся стран подвергнется нападению третьей страны, другая договаривающаяся сторона ни в какой форме не будет поддерживать эту страну. Обе стороны обязывались оставаться в контакте и информировать друг друга о вопросах, затрагивающих их общие интересы, а в случае возникновения споров и конфликтных ситуаций - решать их путем переговоров или, в случае необходимости, путем создания комиссий по урегулированию конфликтов.       Некоторые сложности возникли при согласовании секретного протокола о разграничении сфер интересов, без которого, по словам товарища Сталина, вся затея с подписанием договора о ненападении теряла всякий смысл. В этой истории советская сторона не стала стесняться и помимо Латвии с Эстонией сразу включила в сферу своих интересов еще и Литву, разумеется, без бывшего Клайпедского, а ныне - Мемельского уезда, присоединенного в настоящий момент к Германии. В Польше Советский Союз считал зоной своих интересов земли восточнее рек Нарев, Висла и Сан, а также с пониманием относился к желанию Литвы вернуть себе город Вильно с прилегающими к нему территориями. И, наконец, на юге Советский Союз включал в сферу своих интересов Бессарабию.       После того, как позиции сторон были определены, Риббентроп попросил сделать в переговорах паузу и, вместе с остальными членами германской делегации, отбыл в германское посольство. Там он отправил секретную телеграмму в Берлин, в которой сообщил об успешном продвижении переговоров. Единственным препятствием к подписанию договора Риббентроп назвал требование Сталина включить в сферу советских интересов Литву.       Гитлера, однако, требования Советского Союза вполне устраивали, все равно в ходе обретения жизненного пространства на Востоке он собирался присоединить страны Прибалтики к Рейху. Поэтому он с легкостью согласился на включение Литвы в сферу советских интересов Литву, о чем и проинформировал Риббентропа, а тот, соответственно - товарища Сталина.       В десять часов вечера того же двадцать третьего августа советская и германская делегации вновь собрались в кабинете товарища Молотова в здании наркомата Иностранных дел. После того, как тексты договора и секретного протокола к нему были отпечатаны на русском и немецком языках, а советский и германский переводчик подтвердили идентичность обоих текстов, договор был подписан. С германской стороны подписи на договоре и секретном протоколе к нему поставил министр иностранных дел Германии Иоахим фон Риббентроп, с советской - народный комиссар иностранных дел Вячеслав Молотов.       В честь подписания договора в кабинете Молотова состоялся небольшой банкет. После первых бокалов шампанского, поднятых за достигнутое взаимопонимание, между Сталиным и Риббентропом состоялся короткий обмен мнениями о политической обстановке в мире.       - Нам очень жаль, что столкновение интересов Советского Союза и Японии привело к боевым действиям, грозящим перерасти в объявление войны, - сообщил Риббентроп. - И мы, имея весьма хорошие отношения с Японией, можем помочь уладить разногласия между ней и Советским Союзом.       - Если Япония хочет войны, она ее получит, - спокойно ответил Сталин. - Советский Союз готов к войне. Но если Япония предпочтет мир - это будет намного лучше! Мы считаем полезной помощь Германии в деле улучшения советско-японских отношений, но мы не хотим, чтобы у японцев создалось впечатление, что инициатива этого исходит от Советского Союза.       - Понимаю вас, господин Сталин, - кивнул Риббентроп. - Для вас было бы лучше, если бы Германия выступила инициатором переговоров между Японией и Советским Союзом.       - Именно так, - подтвердил Сталин. - Советский Союз всегда готов к мирным переговорам на равных, но не будет выступать просящей стороной, давая преимущество партнеру по переговорам.       - Но все же именно ваша страна выступила инициатором мирных переговоров с Англией и Францией и, тем самым, оказалась именно в роли просящей стороны, - заметил Риббентроп. - Нет ли здесь противоречия с вашими словами.       - Ни в коей мере, - едва заметно улыбнулся Сталин. - Наше предложение о мирных переговорах было отвергнуто английской стороной, заявившей, что подобные переговоры в настоящий момент преждевременны. А в июне уже англичане и французы предложили нам заключить мирный договор, вот только в последний момент начали тянуть с его подписанием.       - А может это и к лучшему? - поинтересовался Риббентроп. - По правде говоря, нахождение социалистического государства на стороне западных демократий представляется мне довольно противоестественным!       - Возможно, вы и правы, господин Риббентроп, - кивнул Сталин. - Но ради мира в Европе и недопущения новой большой войны мы готовы были пойти даже на такой противоестественный союз. Вот только наши партнеры по переговорам этого не оценили…       - И тем самым показали всему миру свои истинные намерения! - поддержал Риббентроп. - Однако, смею вас заверить, что ни у Германии, ни у Италии нет ничего общего с капиталистическим Западом!       «Не считая того, что ваш режим привел к власти и теперь откармливает своими кредитами тот самый капиталистический Запад, - подумал товарищ Сталин с той же едва заметной улыбкой на лице. - А так да, ничего общего!»       - И поэтому я хочу поднять тост за то, чтобы немецкий народ и дальше не имел ничего общего с капиталистическим Западом! - произнес Сталин, поднимая бокал. - Чтобы он и дальше оставался таким же трудолюбивым и доброжелательным по отношению к нам, жителям Советского Союза!       «И вместе с нами строил бы светлое коммунистическое будущее!» - уже про себя закончил Сталин.       Произносить же тосты за здоровье Гитлера и Гиммлера, что бы в «той» истории ни писал об этом гражданин с говорящей фамилией Солженицын, Иосифу Виссарионовичу и в голову не пришло. 24 августа 1939 года. 07:13. Союз Советских Социалистических Республик.       Банкет закончился только около пяти часов утра, а буквально пару часов спустя из-под типографских станков вышел очередной номер газеты «Правда», вызвавший в народе повышенный интерес.       По пути на работу люди неизбежно проходили мимо киосков «Союзпечати» и газетных витрин, где их взгляды неизбежно цеплялись за свежий номер газеты «Правда», на первой полосе которого была напечатана фотография товарищей Сталина и Молотова в одном ряду с германским министром иностранных дел Риббентропом. К фотографии прилагался заголовок «Заключение советско-германского договора о ненападении», еще сильнее привлекавший внимание к газете.       Граждане выстраивались в очередь, чтобы приобрести газету, иные же сбивались в группы вокруг витрин. Всем не терпелось узнать, что же скрывается за столь необычным заголовком! А за заголовком, вернее, под ним, располагался, собственно, текст договора, разумеется, без секретного протокола, читая который многие приходили в недоумение, мол, как же так, мы годами осуждали фашизм и даже сражались с ним в Испании, а теперь заключаем с фашистской Германией мир? Это что же такое происходит, товарищи?       А что происходит, разъясняла статья товарища Сталина, напечатанная там же, на первой полосе. Статью эту Иосиф Виссарионович написал заранее, а уже ночью, вместе с текстом подписанного договора о ненападении, она была отправлена в типографию газеты «Правда».       В своей излюбленной манере разжевывать мысли так, чтобы они стали ясны даже малограмотным людям, товарищ Сталин объяснял, что внешняя политика Советского Союза всегда исходила из стремления добиться мира во всем мире, и что в соответствии с этой политикой СССР ведет работу по укреплению деловых и экономических связей со всеми странами, придерживающимися таких же взглядов. И, таким образом, договор о ненападении, заключенный между СССР и Германией, полностью соответствует внешней политике Советского Союза и направлен на укрепление деловых и торговых отношений между этими странами.       При этом, хоть напрямую об этом не было сказано ни единого слова, через всю статью красной нитью проходила мысль товарища Белова о том, что пакт о ненападении не делает Советский Союз и Германию ни друзьями, ни союзниками, просто две страны договорились друг на друга не нападать. И что договор договором, но расслабляться все же не стоит.       Статья товарища Сталина резко снизила градус непонимания среди населения, а уже со следующего дня к разъяснительной работе подключились и партийные органы всех уровней, получившие от Центрального комитета ВКП(б) надлежащие инструкции. 25 августа 1939 года. 11:30. Кабинет В. М. Молотова. Москва, улица Большая Лубянка, дом 5.       В то же самое время состоялась встреча товарища Молотова с английской и французской делегациями, положившая конец Московским переговорам. На встречу, как обычно проходившую в кабинете Вячеслава Михайловича в наркомате иностранных дел, помимо послов были также приглашены и представители военных делегаций. С советской же стороны присутствовал также Климент Ефремович Ворошилов.       - Господин Молотов, я должен сообщить вам, что правительство Великобритании возмущено действиями Советского Союза! - сразу после приветствия заявил английский посол Уильям Сидс. - Как получилось, что вместо заключения союза, способного остановить германскую агрессию и установить мир в Европе, вы подписали с Германией договор о ненападении?       - Мы пошли на подписание договора о ненападении между Германией и Советским Союзом исключительно по причине того, что дальнейшие переговоры о заключении англо-франко-советского союзного договора видятся нам бесперспективными, - ответил Молотов. И, выдержав паузу, добавил: - Впрочем, вы ведь изначально планировали сделать их таковыми, не так ли, господин Сидс?       - Я не понимаю вас, господин Молотов, - с непроницаемым лицом заявил англичанин.       - Ну как же, господин Сидс! - с укоризной в голосе произнес Молотов. - Разве министр иностранных дел Великобритании господин Галифакс не заявлял, что ваша цель «заключается в том, чтобы предотвратить установление Россией каких-либо связей с Германией, а не заключить с ней союз»? Это было на заседании внешнеполитического комитета британского парламента, четвертого июля, если я не ошибаюсь. И именно поэтому вы, господин Сидс, настояли на одновременном проведении военных переговоров, изначально обреченных на провал.       - Скажите, господин Молотов, почему вы назвали военные переговоры изначально обреченными на провал? - поинтересовался генерал Айме Думенк, возглавлявший французскую военную делегацию.       - Разрешите, я отвечу, товарищ Молотов? - поинтересовался Ворошилов. - Я не буду в очередной раз повторять, что Советский Союз не готов обсуждать свои оборонные возможности ни с кем, кроме союзников, я скажу о другом. Англия и Франция так и не смогли добиться от Польши и Румынии разрешения прохода Красной Армии через свои территории, без чего военный союз теряет всякий смысл.       Подобно тому, как английские и американские войска в прошлой войне не смогли бы действовать совместно с армией Франции, если бы не имели возможности оперировать на ее территории, так и Красная Армия не сможет взаимодействовать с английскими и французскими войсками, если она не будет пропущена на территорию Польши и Румынии. Без разрешения на проход через польскую и румынскую территорию ни о каком взаимодействии не может быть и речи, именно поэтому товарищ Молотов и назвал военные переговоры обреченными на провал…       - Я понял вашу точку зрения, господин Ворошилов, - кивнул Думенк.       - А поскольку английская сторона настаивает на единовременном вступлении в силу военного и политического соглашений, переговоры и зашли в тупик, - продолжил Молотов.       - И советское правительство, осознав невозможность обеспечить мир и безопасность во всей Европе, приняло решение обезопасить от войны хотя бы свою страну, для чего и подписало с Германией договор о ненападении.       - То есть, вы предпочли свои собственные интересы общему делу защиты демократического миропорядка, - констатировал Сидс. - В таком случае, господин Молотов, нам остается только покинуть эту встречу!       Произнеся эти слова, Уильям Сидс встал и принялся складывать в папку лежавшие перед ним документы. Его примеру последовали адмирал Дракс и другие члены английской делегации. Пару минут спустя англичане с гордо поднятыми головами покинули кабинет.       - Ну, баба с возу - кобылой меньше! - вполголоса прокомментировал Ворошилов уход англичан и, покосившись на переводчика, еще тише добавил: - Это переводить не надо!       - Должен заметить, господа, что французское правительство не имело намерения заводить переговоры в тупик, - с нотками вины в голосе сообщил французский посол Поль Наджиар. - Напротив, нам бы очень хотелось заключить союзный договор с вашей страной. Но в случае войны Франция будет сильно зависеть от помощи со стороны Англии, поэтому мы вынуждены следовать их политической линии.       - Я понимаю вас, господин Наджиар, - кивнул Молотов. - Однако, советское правительство в первую очередь интересует судьба своей страны, также, как правительство господина Деладье прежде всего волнуют интересы Франции. И руководствуясь интересами своих держав, ваше правительство выбрало следовать английским политическим курсом, а наше - заключить с Германией договор о ненападении. И только время покажет, правы мы были или ошибались.       - Все так, господин Молотов, - подтвердил Наджиар. - Вот только может случиться так, что за наши ошибки придется расплачиваться не только нашим странам, но и другим, таким, как Польша. Скажите, Советский Союз мог бы оказать ей военную помощь, скажем, поставками техники?       - Это возможно, - ответил Молотов. - Но только при условии, что подобные поставки будут осуществлены до нападения Германии на Польшу и вступления в силу советско-германского договора о ненападении.       - Но ведь, по нашим сведениям, Германия собирается совершить нападение на Польшу уже в ближайшие дни! - воскликнул Наджиар. - За это время невозможно даже согласовать вопрос о поставках!       - Отказ пропустить советские войска на свою территорию - это пример выбора, о котором я только что говорил, - заметил Молотов. - И мне остается лишь надеяться, что Англия и Франция до конца исполнят свои обязательства перед Польшей и встанут на ее защиту.       - Что ж, в таком случае переговоры можно считать завершенными, - произнес Наджиар, начиная собирать документы. - Всего доброго, господин Молотов, господин Ворошилов! Когда французы ушли, Вячеслав Михайлович снял трубку аппарата ВЧ-связи и позвонил в Ленинград.       - Андрей Александрович, здравствуйте, это вас товарищ Молотов беспокоит! - произнес Вячеслав Михайлович, услышав в трубке голос Жданова. - Переговоры с англичанами и французами можно официально считать завершенными. Пора приступать к правильному их освещению в английской и французской прессе! 1 сентября 1939 года. 04:30. Польша.       Неделя, последовавшая за подписанием договора о ненападении между Германией и СССР, оказалась полна самых разнообразных политических событий.       Двадцать пятого августа стало известно об окончательном провале Московских переговоров. Поняв, что втянуть Советский Союз в войну с Германией не удалось, Верховный совет национальной обороны Франции принял решение, что военные меры против Германии будут предприняты только в случае ее нападения на Францию, что по факту означало отказ от любой военной поддержки Польши.       Опасаясь, что польское правительство, лишившееся защиты со стороны Франции, не выдержит германского давления и пойдет на уступки, Невилл Чемберлен поспешил подписать договор о взаимопомощи между Польшей и Великобританией. Договор был подписан днем двадцать пятого августа, а вечером того же дня о нем стало известно Гитлеру.       Подписание польско-английского договора вкупе с заявлением Италии об отказе участвовать в новой мировой войне вынудило Гитлера отложить нападение на Польшу, уже запланированное на раннее утро двадцать шестого августа. Фюреру нужно было потянуть время и ослабить бдительность Великобритании, и в этом ему неосознанно помог Чемберлен, несмотря ни на что остававшийся верным своей политике умиротворения Германии.       Двадцать восьмого августа Чемберлен порекомендовал Гитлеру начать прямые переговоры с Польшей, пообещав повлиять на поляков и убедить их пойти на уступки. На следующий день Германия дала согласие на переговоры на условиях передачи Германии вольного города Данцига, плебисцита в «польском коридоре» и гарантии новой польско-германской границы Италией, Англией, Францией и Советским Союзом.       После получения списка условий, на которых Германия была готова начать переговоры, Чемберлен, однако, не уведомил о них польскую сторону, надеясь затянуть переговоры на как можно больший срок. Вечером тридцатого августа англичане уведомили Берлин об одобрении прямых польско-германских переговоров, которые должны будут начаться несколько позже. Польская же сторона лишь тридцать первого числа узнала как о самом факте переговоров с Германией, так и о выставленных ей условиях.       Польское правительство было убеждено, что их страна находится под надежной защитой Великобритании, и было крайне удивлено тому, что их защитники рекомендуют им не только начать переговоры с Германией, но и пойти на уступки, в том числе и территориальные.       Польский посол в Германии Юзеф Липский, до того упорно отказывавшийся вставать с постели и обсуждать возможность мирного урегулирования польско-германского конфликта, под давлением англичан все же позвонил Риббентропу и попросил о встрече. Риббентроп, однако, заявил, что встреча будет возможна лишь в том случае, если Липский будет присутствовать на ней в качестве полномочного представителя Польши, а не в своей обычной роли посла.       Да и не было в этой встрече никакой нужды, ведь еще ранним утром тридцать первого августа Адольф Гитлер подписал директиву, устанавливавшую новой датой нападения на Польшу четыре часа сорок пять минут первого сентября тысяча девятьсот тридцать девятого года.       Итак, вопреки всем попыткам Англии и Франции избежать войны, а может - и благодаря им, решение о нападении на Польшу было принято. Гитлеру, однако, хотелось, чтобы грядущая война не вышла за рамки локального конфликта, для чего еще летом тридцать девятого года была разработана операция «Гиммлер», названная по имени своего автора, рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. Суть этой операции заключалась в организации ряда провокаций на польско-германской границе, которые должны были выставить Польшу агрессором и дать Германии формальный повод к войне.       В рамках этой операции группа сотрудников СС, возглавляемая штурмбанфюрером СС Альфредом Науйоксом, совершила нападение на радиостанцию в городе Глайвице, что в десяти километрах от польско-германской границы.       Эсэсовцы, переодетые в польскую форму, ворвались в помещение радиостанции и под угрозой оружия загнали всех ее работников в подвал. Затем Науйокс подошел к микрофону и достал из кармана листок с заранее написанным «польским воззванием».       - Внимание! Говорит Глайвиц! Радиостанция в руках Комитета польской свободы! Дорогие братья-поляки! Пришло время вернуть Силезию Польше! Объединяйтесь в отряды, беритесь за оружие и восставайте против немецких оккупантов! Скоро на эти земли придет наше доблестное Войско польское, и каждый убитый вами немец, каждая организованная вами диверсия облегчит ему задачу по изгнанию оккупантов с нашей исконной земли!       К тому моменту, когда Альфред Науйокс закончил читать свое «воззвание», возле радиостанции остановились два грузовика, которые привезли из концлагеря Дахау нескольких заключенных, накачанных снотворным и переодетых как в форму Войска польского, так и немецких пограничников. С ними же приехали и эсэсовцы, изображавшие пограничников.       Состоялась короткая «перестрелка», в ходе которой Науйокс со своими людьми расстреляли заключенных, одетых пограничниками, а эсэсовцы-пограничники - тех заключенных, что изображали поляков. Затем Науйокс со своими людьми покинули радиостанцию, а «пограничники» освободили из подвала запертых там работников.       Со стороны все выглядело так, будто поляки перешли границу и захватили радиостанцию, а немецкие пограничники их догнали и уничтожили, понеся при этом потери. По аналогичным сценариям были организованы нападение на таможенный пункт в Хохлиндене, лесничество в Питшине и других местах. Всего за вечер тридцать первого августа произошло четырнадцать подобных провокаций.       Повод для войны был создан, и, в полном соответствии с планом «Вайс», утро первого сентября началось с того, что четыре часа тридцать минут силы Люфтваффе без объявления войны нанесли массированный удар по польским аэродромам.       Десять минут спустя учебный корабль «Шлезвиг-Гольштейн» открыл огонь по фортам, защищавшим польский военно-транзитный склад на полуострове Вестерплатте, что возле города Данцига. Первые выстрелы этого старого броненосца стали для находившихся в городе частей СС сигналом к началу штурма так называемой «польской почты».       Еще по условиям Версальского договора, согласно которому Данциг приобрел статус вольного города, находящегося под протекторатом Лиги Наций, Польша получила право организации в городе собственных почтовой, телефонной и телеграфной служб.       Польская почтовая служба в Данциге была создана в тысяча девятьсот двадцать первом году и разместилась в здании бывшего военного госпиталя на площади Яна Гевелия. Помимо, собственно, почтовых функций, здание почтамта служило также резидентурой польской разведки и играло важную роль в планах генерала Тадеуша Кутшебы по захвату Данцига.       Согласно плану Кутшебы, польское население Данцига должно было устроить восстание, поддержанное гарнизоном, охранявшим склад на Вестерплатте, а также сотрудниками почты, большая часть которых была набрана либо из резервистов, либо из членов «Стрелецкого союза», имевших военную подготовку. И пусть план этот так и не был реализован, на должности почтальонов по-прежнему брали исключительно людей с военной подготовкой.       Германия тоже готовилась к захвату Данцига, но делала это гораздо более планомерно и обдуманно. Вдобавок к уже имеющимся в городе частям СС в город был тайно переброшен третий батальон четвертого полка СС «Остмарк», помимо штатного вооружения имевший также несколько австрийских бронемашин. Позже под видом вспомогательной полиции был сформирован еще один батальон СС.       После обострения польско-германских отношений поляки быстро поняли, к чему все идет, и начали готовиться к обороне. Двадцать восьмого числа в здание были тайно доставлены три ручных пулемета Браунинга, несколько пистолетов и карабинов, а также значительное количество гранат. В ожидании нападения почтовые работники начали ночевать в здании почтамта, держа при этом оружие наготове. Ранним утром первого сентября в здании находилось сорок семь сотрудников, десяток человек, присланных на усиление из Гдыни и Быдгоща, а также пожилой сторож Ян Пипка, его жена Малгожата, работавшая уборщицей, и их приемная дочь, десятилетняя Эрвина Бажеховска.       Сразу же после начала обстрела Вестерплатте из окна примыкавшего к почтамту здания Комиссариата полиции была брошена бомба, разворотившая заднюю часть ограды, и в пролом сразу же бросились две штурмовые группы, попытавшиеся с ходу ворваться в здание. Третья группа взорвала ворота со стороны улицы Сукенничей. И хотя немцам удалось высадить дверь почтамта и ворваться в посылочный зал, огонь из винтовок и ручных пулеметов вынудил их отступить.       Затем защитники услышали подозрительный стук со второго этажа. Оказалось, что немцы пробили стену Комиссариата полиции и попытались проникнуть в почтамт через пролом. Командовавший обороной подпоручик Конрад Гудерский при помощи гранат и огня из двух пистолетов сумел отразить попытку штурма, но и сам вскоре скончался от полученных ран. Руководство обороной принял субдиректор почтового департамента Альфонс Флисыковский.       Через час после начала обстрела Вестерплатте и первой попытки штурма почтамта части Вермахта перешли границу и начали продвижение вглубь польской территории. Наступлению предшествовало радиообращение Гитлера к солдатам.       - Солдаты немецкой армии! Польское государство отказалось от мирного урегулирования конфликта, как это предлагал сделать я, и взялось за оружие! - произнес фюрер. - Чтобы прекратить это безумие, у меня нет другого выхода, кроме как отныне и впредь силе противопоставить силу!       Согласно плану «Вайс», наступать силы Вермахта должны были на всем протяжении польско-германской границы, а также с территорий Моравии и Словакии. Третья и четвертая армии, объединенные в группу армий «Север» под общим командованием Морица фон Бока, выступили, соответственно, из Восточной Пруссии и Померании.       При этом левый фланг третьей армии Георга фон Кюхлера наступал на Млаву и Пшасныш, имея конечную цель разгромить польскую армию «Модлин» и двигаться на Варшаву, а правый двигался от низовьев реки Дрвенца, чтобы соединиться с частями четвертой армии восточнее города Хелмно и окружить защищавшую «польский коридор» армию «Поморье».       Четвертая армия Гюнтера фон Клюге также наносила удар по двум расходящимся направлениям. Основные силы, двигавшиеся через Члухов навстречу силам третьей армии, должны были захватить мост через Вислу возле Хелмно, а первый армейский корпус осуществлял вспомогательный удар на Гдыню - главную базу военно-морского флота Польши.       На юге и юго-востоке действовали германская группа армий «Юг», находившаяся под командованием Герда фон Рундштедта и включавшая в себя восьмую, десятую и четырнадцатую армии, а также словацкая армия «Бернолак».       Восьмая и десятая армии имели задачу ударом с двух сторон разгромить польскую армию «Лодзь», после чего восьмая армия Йоханнеса Бласковица должна была захватить собственно город Лодзь, а Вальтер фон Рейхенау со своей десятой армией - наступать на Варшаву с юга.       Три левофланговых корпуса четырнадцатой армии Вильгельма Листа по сходящимся направлениям наступали на Краков, правый же фланг совместно со словацкими частями осуществлял вспомогательные наступления на Новы-Сонч и Дукельский перевал. Всего в наступлении на Польшу Германия задействовало порядка полутора миллионов солдат и офицеров, шесть тысяч орудий, две с половиной тысячи танков и тысячу триста самолетов.       Противостоявшее германской армаде Войско польское к первому сентября тысяча девятьсот тридцать девятого года насчитывало более миллиона человек, объединенных в шесть армий - «Карпаты», «Краков», «Лодзь», «Модлин», «Познань» и «Поморье». Однако, будучи весьма внушительным в количественном смысле, качественно Войско польское заметно уступало Вермахту. Находясь под влиянием французской военной мысли, польская армия развивалась значительно медленнее германской, после же смерти маршала Пилсудского в тридцать пятом году развитие это и вовсе прекратилось.       Вооружение польской армии, хоть и имелось в достаточном количестве, на значительную часть состояло из устаревших моделей. Так, например, из двухсот двадцати имевшихся на вооружении танков шестьдесят семь представляли из себя «Рено» FT-17 времен Первой Мировой войны, а остальные являлись немногим более современными «Виккерсами-шеститонными» как английского, так и местного польского производства. «Виккерсы» были весьма неплохими машинами для конца двадцатых годов и производились, в частности, в Советском Союзе под обозначением Т-26, однако к тридцать девятому году они весьма и весьма устарели. Более современных танков, вроде советских Т-28 или хотя бы БТ-7, у поляков не было.       Зато у них было шестьсот пятьдесят танкеток TK и TKS. Эти двухместные машинки с противопульным вооружением и одним-единственным пулеметом планировалось использовать для разведки и поддержки пехоты в наступлении, хотя последнее было возможно только в тех случаях, когда у противника полностью отсутствовали бронетехника и артиллерия. Против танков и бронеавтомобилей танкетки были полностью бессильны, поэтому в тридцать девятом году поляки начали заменять в них пулеметы на двадцатимиллиметровые автоматические пушки, успев, впрочем, перевооружить таким образом всего двадцать четыре машины.       Похожая ситуация была и остальными видами вооружения. Ручные пулеметы Браунинга значительно уступали немецким MG-34 по огневой мощи, а станковые «Максимы» - по мобильности. Полевая артиллерия хоть и насчитывала более тысячи восьмисот орудий, но состояла из французских пушек образца тысяча восемьсот девяносто седьмого года и русских трехдюймовок образца тысяча девятьсот второго года, переделанных под французский боеприпас. Тяжелая артиллерия была относительно современной, однако и там встречались такие архаичные орудия, как, например, чешские стамиллиметровые гаубицы образца четырнадцатого года.       Авиация Войска польского насчитывала более восьмисот самолетов всех типов, среди которых было тридцать шесть прекрасных двухмоторных бомбардировщиков PZL.37 «Лось», значительно превосходивших немецкие машины данного класса, и двести двадцать четыре одномоторных бомбардировщика PZL.23 «Карась», вполне сопоставимых с немецкими «Юнкерсами» Ju.87. А вот с истребителями у поляков все было далеко не так радужно. Основной польский истребитель PZL.11 не выдерживал никакого сравнения с немецким «Мессершмиттом» Bf.109.       Помимо технического отставания, слабым местом поляков являлись и планы ее главнокомандующего, маршала Эдварда Рыдз-Смиглы, который хотел не только удержать всю территорию Польши, но и провести наступление на Восточную Пруссию. Прими он предложение своего начальника Главного штаба Вацлава Стахевича отступать на восток и встречать врага на заранее подготовленной линии обороны, полякам, возможно, удалось бы остановить немецкий блицкриг и вынудить Вермахт вести позиционную войну.       Однако история не знает сослагательного наклонения, вернее, знает, но не в этом случае. И получилось в итоге то, что получилось. Польские войска оказались растянуты по линии фронта протяженностью порядка тысячи шестисот километров, а Вермахт, несмотря на ожесточенное сопротивление, начал свое продвижение в глубь польской территории.       Одновременно с наступлением сухопутных сил, Люфтваффе приступило к бомбардировке польских городов. Первым под удар попал Велюнь, в результате бомбардировки разрушенный почти полностью. Чуть позже аналогичным налетам подверглись Гдыня, Лодзь, Ченстохова и Краков, досталось даже находившемуся в глубине польской территории Гродно. Была также предпринята попытка авианалета на Варшаву, однако поляки, еще накануне перебросившие часть своих истребителей на полевые аэродромы и тем самым сохранившие их, сумели защитить свою столицу. Другим польским городам повезло гораздо меньше.       В полдень того же дня состоялась чрезвычайная сессия рейхстага, на которой Адольф Гитлер собирался выступить с речью, в которой он планировал представить войну вынужденной мерой, начать которую его, разумеется, заставила польская сторона. Поскольку здание Рейхстага серьезно пострадало во время пожара тридцать третьего года, сессии немецкого парламента проходили в находящейся на противоположной стороне Кёнигсплац Кролль-опере, имевшей удобное расположение и вместительный зал.       Берлинская полиция ожидала, что на пути в Кролль-оперу Гитлера встретит восторженная толпа, и, чтобы она не помешала фюреру, по периметру Кёнигсплац были установлены заграждения и выставлены патрули. Однако к площади пришла лишь горстка людей, основная же часть берлинцев казалась апатичной и не испытывающей по поводу начала войны ни малейшего энтузиазма.       Для выступления перед рейхстагом Гитлер, вместо своего любимого кителя песочного цвета, надел серую форму, подобную офицерской, на которой были закреплены железный крест и черный знак за ранение.       - Депутаты германского Рейхстага! - Гитлер начал свою речь немного неуверенно, как, впрочем, это у него обычно и бывало. - В течение долгого времени мы страдали от ужасной проблемы, проблемы, созданной Версальским диктатом, которая усугублялась, пока не стала невыносимой для нас. Я говорю сейчас о проблеме Данцига и так называемого польского коридора!       Данциг был, есть и будет германским городом. Польский коридор был, есть и будет германской землей. Данциг был отнят у нас, коридор был аннексирован Польшей. Как и на других германских территориях на востоке, со всеми немецкими меньшинствами, проживающими там, обращались всё хуже и хуже. Более миллиона человек, будучи немцами по крови, были отрезаны от их родины!       Я пытался мирным путем изменить это невыносимое положение! Пусть и с большим трудом, но мне удалось добиться мирного урегулирования вопросов с Австрией, с Судетской областью, с Богемией и Моравией. Точно также я пробовал решить проблему Данцига и коридора, предлагая мирное обсуждение проблем.       В разговоре с польскими государственными деятелями я обсуждал идеи, с которыми вы знакомы по моей последней речи в Рейхстаге. Никто не может сказать, что это было невежливо или что это было недопустимое давление. Я сформулировал германские предложения и должен уверить вас, что не было на свете ничего более скромного, чем эти предложения! Но они были отвергнуты.       Я сделал еще одну попытку, согласившись на то, чтобы британское правительство помогло Германии и Польше начать переговоры. Я готовился к этим переговорам, два дня кряду я сидел со своим правительством и ждал, сочтет ли возможным Польша послать полномочного представителя, или не сочтет. Но польское правительство лишь проинформировало нас, что все еще раздумывает, подходят ли ему британские предложения о переговорах, или нет!       С каждой новой фразой неуверенность Гитлера отступала, а в глазах его все сильнее разгорался фанатичный огонь. Наконец, запыхавшись, фюрер замолчал и потянулся к заранее наполненному стакану с водой.       - Впрочем, по-другому и быть не могло, - выпив воды и немного успокоившись, продолжил Гитлер. - Ведь в то время, как Великобритания предлагала нам свое посредничество, в Польше началась мобилизация, сопровождаемая большим количеством злодеяний! Только прошлой ночью было четырнадцать пограничных инцидентов, три из которых были весьма серьезными. До сегодняшнего утра мы отвечали им огнем, теперь бомбам мы противопоставим бомбы.       Вот уже шесть лет, как я непрестанно укрепляю наши вооруженные силы! Сегодня они снаряжены лучше, чем когда-либо в нашей истории, и моя вера в них непоколебима. И поэтому я снова надел форму, которая была для меня дорога и священна, и не сниму ее до тех пор, пока не будет одержана победа, ибо поражения я не переживу!       Будучи сам готов в любой момент отдать свою жизнь за мой народ и за Германию, я требую того же от каждого германца. Не имеет никакого значения, выживем ли мы сами, важно лишь, чтобы жил наш народ, чтобы жила Германия!       Когда Гитлер замолчал, тишина была ему ответом. Затем в разных частях зала начали раздаваться аплодисменты, сначала довольно жидкие, а затем все более и более громкие. Минуту спустя фюреру аплодировал уже весь зал.       Речь Гитлера, впрочем, не возымела ожидаемого результата. Послы Англии и Франции, действуя по поручению своих правительств, поспешили вручить Риббентропу ноты с требованиями прекратить все враждебные действия и вывести войска из Польши. Разумеется, эти ноты были проигнорированы.       В то же самое время Дания, Эстония, Финляндия, Латвия, Норвегия и Швеция немедленно заявляют о своём нейтралитете. И даже такие близкие Германии в политическом смысле государства, как Италия, Испания и Португалия, поспешили сообщить о своем невмешательстве в войну.       Франклин Рузвельт также объявил о нейтралитете Соединенных Штатов Америки, одновременно призвав все вовлеченные в конфликт державы воздержаться от бомбардировок гражданских объектов и городов. Гитлер поспешил заверить американского посла Александра Кирка, что люфтваффе будет атаковать только военные объекты. Обещания выполнить просьбу Рузвельта дали также Невилл Чемберлен и польский посол в Соединенных Штатах Ежи Потоцкий.       В Лондоне было срочно созвано заседание Палаты Общин, на котором премьер-министр Великобритании Чемберлен потребовал принятия чрезвычайного военного бюджета. Когда же бюджет был подписан, военный министр Лесли Хор-Белиша издал приказ о начале всеобщей мобилизации.       В рамках операции под кодовым названием «Крысолов» начинается переселение части населения Англии из городов в сельскую местность. В первую очередь переселялись женщины с детьми дошкольного возраста, подростки, старики и инвалиды. Также массово эвакуировали учителей, справедливо считая, что их, как людей, во многом ответственных за будущее нации, обязательно нужно уберечь.       В Данциге защитники польской почты продолжали держать оборону, раз за разом отражая атаки эсэсовцев, и это при том, что у штурмующих имелись бронеавтомобили и три артиллерийских орудия. И даже после того, как немецкие саперы обрушили стену почтамта, под прикрытием бронеавтомобилей заложив под нее в общей сложности шестьсот килограммов взрывчатки, защитники почты не сдались, а укрылись в подвале, продолжая держать оборону.       Выкурить их эсэсовцам удалось только после того, как по приказу командовавшего штурмом полицейского коменданта Вилли Бетке в подвал была закачана полная цистерна бензина, подожженная затем ручной гранатой. Пятеро защитников сразу же погибли в огне, остальные, сумевшие укрыться от огня в обширных подвалах, решили капитулировать.       Первым подвал покинул директор почтового департамента Ян Михонь, которого застрелили несмотря на белый флаг в его руках. Выбравшегося вслед за ним коменданта здания Юзефа Вонсика заживо сожгли из огнемета. И только потом защитникам почтамта разрешили сдаться в плен.       Утром следующего дня гауляйтер Данцига Альберт Фостер, незадолго до начала войны избранный государственным руководителем города, подписал закон о воссоединении Данцига с Великогерманским Рейхом. В тот же день же день присоединение города к Третьему Рейху было законодательно оформлено на заседании Рейхстага.       Третьего сентября в девять часов утра английский посол в Германии Невилл Гендерсон вручил Риббентропу ультиматум, гласивший, что, если военные действия между Германией и Польшей не прекратятся до одиннадцати часов того же дня, Великобритания вступит в войну. Германия на ультиматум не отреагировала, а Гендерсон вместе с другими сотрудниками британского посольства были задержаны Гестапо.       Пятнадцать минут спустя после окончания срока ультиматума Невилл Чемберлен объявил Германии войну. Вместе с метрополией в войну вступили также Индия, Ньюфаундленд, Австралия и Новая Зеландия. Из всех британских колоний и доминионов нейтралитет сохранили только Канада и Южно-Африканский Союз.       В полдень уже Франция выдвинула Германии ультиматум, содержание которого было практически идентично британскому. Выслушав требования французского посла Робера Кулондра вывести войска из Польши под угрозой войны с Францией, Риббентроп поспешил обвинить правительство Деладье в стремлении развязать агрессивную войну с Германией, признав при этом, что Германия не намерена прекращать военные действия.       В семнадцать часов, после истечения срока действия ультиматума, Риббентроп вновь встретился с Кулондром и подтвердил, что военные действия против Польши будут продолжены.       - Тогда я должен сообщить вам, что с сегодняшнего дня французское правительство будет вынуждено приступить к исполнению своих обязательств перед Польшей! - заявил тогда Кулондр.       - В таком случае именно Франция станет виновна в том, что война между Германией и Польшей станет мировой, - заметил Риббентроп.       - Об этом рассудит История! - возразил Кулондр, после чего развернулся и с гордо поднятой головой покинул кабинет Риббентропа. 4 сентября 1939 года. 11:00. Ухтомский аэродром. Московская область, город Люберцы.       Сообщение о начале войны вызвало среди советских граждан некоторое беспокойство, ведь бои шли не где-нибудь далеко, а на территории граничащей с Советским Союзом Польши. Многие беспокоились, что Германия, заняв польские земли, не остановится и продолжит свой поход уже на территорию СССР. Конечно, всем было известно про договор о ненападении, но Германия все же была фашистским государством и полного доверия к ней не было.       Капитан Белов следил за развивавшимися на Западе событиями со сдержанным интересом. После июньского совещания к обсуждению политических вопросов его больше не привлекали, так что, вернувшись из отпуска, он спокойно занимался подготовкой пакета документов для Королева. А второго сентября Максим получил приглашение посетить в качестве представителя Осинформбюро демонстрацию нового вертолета, после чего ему стало и вовсе не до происходящего в Польше.       Максим честно признавал, что три года назад он отправлял в ОКБ по винтокрылым аппаратам материалы по первым серийным вертолетам с расчетами на то, что для работавших там Камова и Миля эти документы станут отличной теоретической базой, изучив которую они когда-нибудь в будущем начнут конструировать вертолеты. Вышло же так, что будущее наступило гораздо раньше, чем он предполагал.       Получив приглашение на демонстрацию, Максим полез в имевшуюся на ноутбуке «шпаргалку», чтобы узнать, а как обстоят дела с вертолетостроением в других странах, после чего обнаружил, что четырнадцатого сентября должен состояться полет первого вертолета конструкции Игоря Ивановича Сикорского, разработанного и построенного им в США.       Максим подумал было, что кто-то опять решил «догнать и перегнать Америку», но, внимательно изучив отчет ОКБ по винтокрылым аппаратам, понял, что это не так. Первый взлет вертолета на привязи и первые экспериментальные полеты были проведены еще месяц назад, так что близость дат полетов советского и американского вертолета выходила не более чем совпадением.       Демонстрация вертолета должна была проходить на Ухтомском аэродроме в подмосковном городе Люберцы, куда утром четвертого сентября и отправился Максим. К моменту его приезда на аэродроме уже собрались нарком машиностроения Львов, нарком Обороны Ворошилов и командующий ВВС РККА Алкснис. Ожидали только товарища Сталина, который, впрочем, вскоре подъехал в сопровождении товарища Власика и двух внедорожников с охраной.       После того, как все, приглашенные на демонстрацию, собрались, начальник аэродрома повел их на взлетную полосу, где, помимо уже готовой к полету машины, прибывших ожидали и ее конструкторы, внешне казавшиеся полной противоположностью друг другу. Николай Ильич Камов, мало похожий на себя с более поздних фотографий, в настоящий момент был стройным молодым человеком с суровым выражением лица, а вот Михаил Леонтьевич Миль уже сейчас выглядел чуть полноватым и добродушным человеком.       Рядом с конструкторами стояли и готовые к демонстрационному полету летчики-испытатели Александр Алексеевич Ивановский и Дмитрий Александрович Кошиц, одетые в повседневную форму ВВС и кожаные куртки на меху.       - Здравствуйте, товарищи! - завидев вышедших на полосу гостей, Камов шагнул вперед и поспешил их поприветствовать.       - Здравствуйте, товарищи конструкторы, - кивнул Сталин. - Рассказывайте, что за чудо-машина у вас получилась? А то мне докладывали, что у вас получился какой-то уникальный летательный аппарат, которого еще никто не строил!       - Ну, насчет того, что машины, подобные нашей, никто не строил - это заблуждение, товарищ Сталин, - заметил Камов. - Первые образцы геликоптеров или, как их назвали в переданных нам для изучения документах, «вертолетов» еще до революции строил небезызвестный Игорь Иванович Сикорский. Но его машины были в чистом виде экспериментом, доказывавшим принципиальную возможность подъема в воздух машины при помощи несущего винта.       В тридцатом году наш конструктор Алексей Михайлович Черемухин построил первый советский вертолет, который уже был пилотируемым и имел автомат перекоса, позволявший использовать несущий винт не только для подъема, но и для движения.       Так что, товарищ Сталин, наш вертолет если и можно назвать первым, то только в смысле того, что он вышел за рамки экспериментального образца и вполне пригоден для решения практических задач.       - И какие же задачи способен решать ваш… э-э-э… вертолет? - поинтересовался Алкснис.       - Представленный перед вами вертолет является пассажирским и способен перевозить от четырех до шести человек, - ответил Камов.       Вполуха слушая разговор, Максим сосредоточенно рассматривал вертолет. Машина, окрашенная в уставной защитный цвет, была красива и больше напоминала советский вертолет Ми-2 начала шестидесятых годов. Такой же вытянутый фюзеляж с высокой надстройкой сверху и длинной хвостовой балкой сзади.       - В таком случае, расскажите о вашем вертолете поподробней! - попросил Алкснис.       - Фюзеляж нашего вертолета построен по схеме усиленного монокока, в котором нагрузки несут как внешняя обшивка, так и силовой каркас, - начал рассказывать Камов. - В передней части фюзеляжа находится двухместная кабина, в левой части которой располагается кресло пилота, а в правой - место штурмана. Для входа в кабину с обеих сторон предусмотрены двери.       Для улучшения обзора и облегчения посадки, помимо панорамных окон в передней части фюзеляжа, предусмотрены также два боковых окна в нижней части кабины. Для остекления используются листы поликарбоната, которым легче придать нужную форму, нежели стеклянным.       Позади кабины расположен пассажирский салон с двумя диванами, на каждом из которых может поместиться от двух до трех человек. Диваны расположены поперек фюзеляжа, таким образом, часть пассажиров будет размещаться по направлению движения, а часть - против него. Для входа и выхода пассажиров с обеих сторон вертолета предусмотрены двери.       Должен отметить, что все двери снабжены резиновыми уплотнителями, исключающими сквозняки. Салон при этом оборудован системой вентиляции, работающей как в режиме обогрева салона теплым воздухом от двигателя, так и в режиме охлаждения забортным воздухом.       Позади салона располагается хвостовая балка с управляемым оперением, уравновешивающая вертолет в воздухе. Также на ней установлен трехлопастной рулевой винт.       - Поверх фюзеляжа располагается высокая надстройка моторного отсека, в котором располагается вертолетная модификация двигателя АШ-83, отличающаяся от стандартной новым угловым редуктором, - продолжил рассказ о вертолете Михаил Леонтьевич Миль. - Двигатель приводит в движение четырехлопастной несущий винт диаметром пятнадцать метров.       Шасси трехопорное неубирающееся, состоит из двух пирамидальных главных опор и двухколесной передней опоры с рычажной подвеской. На стойках шасси установлены однокамерные жидкостно-газовые амортизаторы. Для зимних условий нами с товарищем Камовым было разработано также лыжное шасси.       Вот, пожалуй, и все, что можно рассказать о нашем вертолете.       - Ну что ж, в общих чертах все понятно, - кивнул Алкснис. - Теперь бы еще в действии ваш вертолет увидеть!       - Нет ничего проще, товарищ Алкснис! - ответил Камов. - Товарищи, - повернулся он к летчикам-испытателям, - приступайте к демонстрационному полету!       - Есть! - ответили летчики и направились к вертолету, застегивая на ходу куртки.       Оказавшись возле машины, Ивановский и Кошиц сноровисто, явно не в первый раз, забрались в вертолет, где сняли с себя пилотки, надели невиданные ранее никем из присутствующих сферические шлемы, окрашенные в защитный цвет, и надвинули на глаза затемненные светофильтры. Камов тем временем попросил всех отойти в сторону от взлетной площадки.       - Это что за шлемы такие необычные? - услышал Максим озадаченный голос товарища Ворошилова.       - Новая разработка НИИ ВВС, товарищ нарком, - пояснил Алкснис. - ЗШ-1 называется. Сейчас они разрабатывают улучшенную модель шлема для высотных самолетов, укомплектованную кислородной маской.       - Надо же… - почему-то покосившись на Максима, протянул Климент Ефремович.       - Может, покатаемся? - поинтересовался Максим у девушек, кивнув в сторону вертолета.       - Ты серьезно? - обеспокоенно спросила Киу. - Нет, если очень нужно, я, конечно, согласна, просто… меня и в БМП-то слегка укачало, а уж что со мной будет в вертолете?       - Да шучу я, - поспешил успокоить подругу Максим. - К тому же нам никто не позволит летать на не до конца проверенной машине! Вот видишь! - добавил он, когда Власик, очевидно, слышавший весь разговор, обернулся и показал ему внушительный кулак.       - Максим, не пугай Киу, - укорила Максима Грета. Тем временем летчики получили разрешение на взлет. Зарокотал двигатель, лопасти сдвинулись с места и меньше чем через минуту они уже визуально слились в один полупрозрачный круг, издавая не слышанный никем ранее хлопающий звук.       - А почему звук такой странный? - поинтересовался Алкснис. - Я много летал на самолетах, но такое слышу впервые!       - Видите ли, товарищ Алкснис, концы лопастей несущего винта двигаются со сверхзвуковой скоростью, отсюда и звук такой необычный.       - Понятно, - кивнул Яков Иванович.       Вертолет тем временем оторвался от земли и, набрав высоту порядка ста метров, завис в воздухе. Всего демонстрационный полет продолжался минут пятнадцать, за которые вертолет сперва сделал круг вокруг аэродрома на небольшой высоте, а затем поднялся выше и сделал еще один круг. По словам Алксниса, бывшего довольно опытным летчиком, на втором круге вертолету удалось подняться на высоту около полутора тысяч метров.       Затем вертолет завис над площадкой и плавно начал снижаться. Наконец колеса шасси коснулись земли и, мягко качнувшись на амортизаторах, вертолет приземлился. Дождавшись, пока винт окончательно остановится, пилоты покинули машину и строевым шагом направились к делегации.       - Товарищ маршал Советского Союза, демонстрационный полет прошел согласно утвержденного плана! Полет прошел в штатном режиме, неисправностей в работе машины выявлено не было! - отрапортовал Кошиц, обращаясь к Ворошилову, как старшему из присутствующих на аэродроме военных. - Докладывал командир экипажа подполковник Кошиц!       - Вольно, товарищ подполковник! - довольно улыбнулся Ворошилов. - То, что неисправностей не было, это хорошо. А что лично вы можете сказать об этой машине?       - Отличная машина, товарищ маршал! - не задумываясь, ответил Кошиц. - По сравнению с автожирами, на которых мне доводилось летать раньше, это просто небо и земля! Тут и кабина удобная, и теплый салон на шесть пассажиров, и сесть можно на любом пятачке! Еще бы грузовой вариант сделать - огромная польза для народного хозяйства бы вышла!       - Спасибо, товарищ подполковник! - кивнул Климент Ефремович. - Товарищи пилоты, вы можете быть свободны!       - А нам с товарищами конструкторами стоит обсудить возможности применения столь замечательной машины, - заметил Сталин. - Товарищ Камов, товарищ Миль, где мы можем это сделать?       Подходящее место нашлось в основном здании аэродрома, в помещении, где обычно проводился инструктаж пилотов. Столы, располагавшиеся в два ряда подобно школьным партам, споро составили в один большой стол, за которым все участники совещания расселись лицом друг к другу.       - Прежде всего, товарищи конструкторы, от лица всего советского народа я хочу поблагодарить вас за проделанную работу! - начал товарищ Сталин. - Я верю, что наличие подобной машины может принести большую пользу народному хозяйству. Но все же, хотелось бы понять, на что, кроме перевозки пассажиров, способен ваш вертолет?       - Разрешите? - поднял руку Миль. - Сейчас мы с Николаем Ильичом работаем над более универсальной модификацией вертолета, у которой вместо двух пассажирских дверей будет всего одна, расположенная в задней части фюзеляжа. Такая модификация может быть использована как в качестве чисто грузовой машины, например, для снабжения геологических партий, находящихся в труднодоступных местах, так и в качестве санитарной, в салоне которой вдоль бортов будут располагаться двухуровневые кронштейны для носилок, а в центре - место для сопровождающего медработника.       - Скажите, товарищ Миль, а почему вы сразу не сделали такую трехдверную модификацию? - поинтересовался Алкснис.       - Видите ли, для пассажирской модификации оказалось более выгодным именно поперечное расположения диванов, - пояснил Миль. - Чтобы расположить их вдоль бортов потребовалось бы расширять фюзеляж, что негативно сказалось бы на аэродинамических свойствах вертолета. Поэтому мы и сделали пассажирский вариант четырехдверным.       - Понятно, - кивнул Алкснис. - Скажите, а какой груз сможет взять на борт ваш грузовой вертолет и на какое расстояние он сможет его доставить?       - Вертолет при полной заправке может поднять тысячу сто килограммов груза и доставить их на расстояние в четыреста километров, - с готовностью пояснил Миль. - На грузовой модификации мы также планируем предусмотреть возможность подвески внешних топливных баков, что позволит увеличить дальность полета за счет снижения веса доставляемого груза.       - Неплохо! - оценил Алкснис. - Товарищ Ворошилов, мне кажется, что нам в РККА тоже пригодятся такие машины!       - Согласен, - кивнул Климент Ефремович. - Пусть и ограниченно, но пригодятся! Скажите, товарищи конструкторы, а о боевом применении вашего вертолета вы не думали?       - Если честно, то нет, пока не думали, - покачал головой Камов. - Но подумаем!       - Разрешите? - поднял руку Максим и, после одобрительного кивка Ворошилова, встал с места. - Попробую подкинуть товарищам конструкторам идею боевого применения вертолета.       - Слушаю вас, товарищ Белов, - заинтересовался Камов.       - Вот смотрите, товарищ Миль сказал, что максимальная грузоподъемность вертолета составляет тысячу сто килограммов, так? - начал Максим. - Давайте для простоты примем вес двух пилотов за двести килограммов, и тогда у нас останется девятьсот килограммов под вооружение, что весьма немало.       Вооружение можно устанавливать на те самые крепления, на которые товарищ Миль предлагал подвешивать дополнительные топливные баки. Это могут быть как блоки реактивных снарядов, так и автоматические пушки либо крупнокалиберные пулеметы. Боезапас для последних можно разместить в салоне и подавать через ведущие наружу рукава. В итоге может получиться легкий и очень маневренный штурмовик.       - Хм-м-м... - переглянувшись с Милем, протянул Камов. - Действительно, интересный вариант. Нужно, конечно, будет все тщательно просчитать, но на первый взгляд ваше предложение кажется мне вполне реальным. Спасибо, товарищ Белов!       - Да не за что, - улыбнулся Максим. - Кстати, еще один совет. Пообщайтесь с конструктором Слостиным, работающим на Ковровском инструментальном заводе. Он работает над созданием линейки многоствольных пулеметов, отличающихся очень высокой скорострельностью. Что-то подобное вполне может вам подойти в качестве вооружения для вертолета.       - Спасибо, товарищ Белов, мы воспользуемся вашим советом, - кивнул Камов.       «А мне, похоже, нужно будет подготовить еще один пакет материалов для Королева!» - подумал Максим.       - У нас остались еще вопросы, которые необходимо обсудить? - спросил Сталин. - Товарищ Алкснис, вопрос в первую очередь к вам, как главному специалисту по авиации среди присутствующих.       - Да вроде нет, товарищ Сталин, - ответил Яков Иванович. - Разве что… Товарищи, я в ближайшие дни отправлю к вам сотрудников журнала «Вестник воздушного флота». Будьте добры, дайте им возможность сделать хорошие фотографии вертолета и вкратце о нем расскажите!       - Вы уверены, что стоит публиковать сведения о машине, имеющей военное применение? - уточнил Ворошилов. - Хотя… может быть, вы и правы. Пусть наши граждане испытают гордость за достижения нашей промышленности! - Максим Иванович, а что вы думаете по этому поводу? - поинтересовался Сталин.       - Я, пожалуй, поддержу товарища Алксниса, - подумав, ответил Белов. - Военное применение вертолета в настоящий момент существует только в виде наших сегодняшних рассуждений, так что о секретности пока говорить рано. Так что, информацию о нашей новой разработке вполне можно и опубликовать, без особых технических подробностей, разумеется.       Тут есть еще один момент. По нашим сведениям, в ближайшие пару недель должен состояться первый полет американского вертолета, разработанного русским эмигрантом Сикорским. Вертолет этот представляет собой ферменную конструкцию вроде тех, что в тридцатом году строил Черемухин.       Так вот, если нам удастся добыть фотографии этого аппарата, в одном из следующих номеров можно будет опубликовать сравнительную статью о вертолетах у нас и у них. У них, по сути, экспериментальный уродец, какие мы строили еще десять лет назад, а у нас - полностью функциональная машина, пригодная к применению в народном хозяйстве. И публиковать эту статью стоит не только в «Вестнике воздушного флота», но и других научно-популярных журналах, таких как «Наука и жизнь» и «Техника - Молодежи». Так мы расскажем о наших успехах на ниве вертолетостроения более широкой аудитории, а заодно - и американцам нос утрем!       - Вы думаете, что американцы читают советские журналы? - скептически поинтересовался Камов.       - Большую часть информации разведчики добывают из открытых источников, товарищ Камов, - ответил Белов. - А наличие в Советском Союзе американских агентов сомнения не вызывает. Так что, да, я уверен, что американцы узнают о нашем вертолете, а поскольку они считают нас отсталыми и практически дикарями - такая новость собьет с них спесь, после чего с ними будет легче сотрудничать.