Часть третья, глава одиннадцатая. ПЯТЫЙ РАЗДЕЛ ПОЛЬШИ.

«Горе побежденным!»

Бренн, вождь галлов.

17 сентября 1939 года. 20:30. Московский телевизионный центр. Москва, улица Шаболовка, дом 37.       Утром семнадцатого сентября части Красной армии пересекли границу и начали продвижение вглубь польской территории.       Польские пограничники в массе своей не торопились оказывать наступающим красноармейцам сколь-либо организованного сопротивления, предпочитая ему неорганизованное отступление на запад.       Были, впрочем, и исключения, вроде стычки на правом фланге Западного фронта между передовыми частями шестидесятой стрелковой дивизии РККА и отрядом польской пограничной стражи. В ходе короткого боестолкновения красноармейцы потеряли одного бойца убитым и одного раненым, а противник - пятерых человек убитыми и ранеными, после чего весь оставшийся отряд в количестве восьмидесяти трех солдат и офицеров сдался в плен.       Солдаты Войска польского же вели себя по-разному. Те подразделения, что были переформированы из разбитых германцами и отступивших на восток частей, не желали вновь попасть под каток боевой машины, только на этот раз - Красной армии. Такие подразделения либо сразу разбегались, либо оказывали формальное сопротивление, после чего спешили сдаться в плен.       А вот солдаты оперативной группы «Полесье», которым не довелось еще прочувствовать на своих шкурах всю мощь Вермахта, были полны решимости оказать достойный отпор Красной армии. Однако группа «Полесье», насчитывавшая около двадцати тысяч штыков и сабель, дислоцировалась в районе города Ковеля и могла лишь несколько замедлить наступление Шепетовской группы на Луцк. На других участках фронтов сопротивление поляков было гораздо слабее.       Немало проблем Войску польскому доставило и местное украинское, белорусское и еврейское население, сразу после вступления Красной армии в пределы Польши начавшее формировать партизанские и повстанческие отряды и самостоятельно действовать против польских властей.       В небольшом городке Скиделе так и вовсе произошло самое настоящее восстание, оказавшееся, как это часто бывает, довольно спонтанным.       Услышав по радио о начале освободительного похода, в Скидель потянулись бывшие члены Коммунистической партии Западной Белоруссии, комсомольцы и революционный крестьянский актив. На квартире бывшего члена КПЗБ Моисея Лайта собрались подпольщики Борис Олех, Михаил Литвин, Георгий Шагун и другие. Литвин предложил подготовить флаги и организовать народ, чтобы торжественно встретить Красную Армию.       Однако, пока подпольщики готовились встречать освободителей, простой народ начал действовать. Откуда-то с улицы раздался крик: «Полицию бьют!», подпольщики выскочили из квартиры и бросились на площадь. Успели они вовремя, как раз чтобы увидеть, как у местного полицейского отбирают карабин. Затем кто-то потребовал разоружить полицию.       К чести белорусских коммунистов, они не растерялись и быстро возглавили народ. К вечеру восставшие, число которых уже достигло нескольких сотен человек, разоружили полицию в самом Скиделе и соседней с ним Сикорице, захватили власть в деревнях Лунна и Лауна, а также взяли под контроль железнодорожный мост через Котру.       К вечеру семнадцатого сентября Красная армия продвинулась вглубь польской территории на семьдесят, а местами - и на сто километров, овладев при этом такими населенными пунктами, как Барановичи, Ровно и Тарнополь.       Тем же вечером Вячеславу Молотову предстояло выступить по радио с обращением, объясняющим причины ввода советских войск на территорию Польши, для чего он отправился на Шаболовку, где возле Шуховской башни располагалась новая радиостанция имени Коминтерна, а с тридцать шестого года - еще и Московский телевизионный центр.       Первая опытная телепередача вышла в эфир девятого марта тысяча девятьсот тридцать седьмого года, а ровно два года спустя телевещание стало регулярным. Телепередачи выходили четыре раза в неделю по два часа, принимать которые могло более сотни телевизоров ТК-1. Ленинградский завод «Коминтерн», выпускавший эти телевизоры, обещал со следующего года начать выпуск нового, более совершенного аппарата, но не разглашал, каким именно он будет.       В половине девятого Молотов уже сидел перед микрофоном рядом с ведущим, положив перед собой лист с текстом обращения.       - Товарищи! - произнес Вячеслав Михайлович после того, как отзвучали позывные Всесоюзного радио, исполненные на вибрафоне первые аккорды песни «Широка страна моя родная», а диктор объявил о том, что сейчас состоится обращение товарища Молотова к гражданам Советского Союза. - Граждане и гражданки нашей великой страны!       События, вызванные польско-германской войной, показали внутреннюю несостоятельность и явную недееспособность польского государства.       Прошло каких-нибудь две недели, а Польша уже потеряла все свои промышленные очаги, потеряла большую часть крупных городов и культурных центров. Нет больше и Варшавы, как столицы польского государства. Польское государство и его правительство фактически перестали существовать. В силу такого положения заключенные между Советским Союзом и Польшей договора прекратили своё действие.       В Польше создалось положение, требующее со стороны Советского правительства особой заботы в отношении безопасности своего государства. Польша стала удобным полем для всяких случайностей и неожиданностей, могущих создать угрозу для СССР. Советское правительство до последнего времени оставалось нейтральным. Но оно в силу указанных обстоятельств не может больше нейтрально относиться к создавшемуся положению.       От советского правительства нельзя также требовать безразличного отношения к судьбе украинцев и белорусов, проживающих в Польше и раньше находившихся на положении бесправных наций, а теперь и вовсе брошенных на волю случая. Советское правительство считает своей священной обязанностью подать руку помощи своим братьям-украинцам и братьям-белорусам, населяющим Польшу.       Ввиду всего этого правительство СССР вручило сегодня утром ноту польскому послу в Москве, в которой заявило, что советское правительство отдало распоряжение Главному командованию Красной армии дать приказ войскам перейти границу и взять под свою защиту жизнь и имущество населения Западной Украины и Западной Белоруссии. Советское правительство заявило также в этой ноте, что одновременно оно намерено принять все меры к тому, чтобы вызволить польский народ из злополучной войны, куда он был ввергнут его неразумными руководителями, и дать ему возможность зажить мирной жизнью.       Вместе с тем советское правительство передало копию своей ноты на имя польского посла всем правительствам, с которыми СССР имеет дипломатические отношения, и при этом заявило, что Советский Союз будет проводить политику нейтралитета в отношении всех этих стран.       Правительство выражает твердую уверенность, что наша Рабоче-Крестьянская Красная армия покажет и на этот раз свою боевую мощь, сознательность и дисциплину, что, выполняя свою великую освободительную задачу, она покроет себя новыми подвигами, героизмом и славой.       Правительство обращается также к гражданам Советского Союза со следующим разъяснением. В связи с призывом запасных среди наших граждан наметилось стремление накопить побольше продовольствия и других товаров из опасения, что будет введена карточная система в области снабжения. Правительство считает нужным заметить, что оно не намерено вводить карточной системы на продукты и промтовары, даже если вызванные внешними событиями государственные меры затянутся на некоторое время. Боюсь, что от чрезмерных закупок продовольствия и товаров пострадают лишь те, кто будет этим заниматься и накоплять ненужные запасы, подвергая их опасности порчи. Наша страна обеспечена всем необходимым и может обойтись без карточной системы в снабжении.       Наша задача теперь, задача каждого рабочего и крестьянина, задача каждого служащего и интеллигента, состоит в том, чтобы честно и самоотверженно трудиться на своем посту и тем самым оказать помощь Красной армии!       Что же касается бойцов нашей славной Красной армии, то я не сомневаюсь, что они выполнят с честью и со славой свой долг перед родиной!       Закончив свое обращение, Вячеслав Михайлович сделал глоток чая из стоявшего перед ним стакана.       Граждане Советского Союза слушали выступление Молотова в прямом эфире, весь остальной мир же услышит его только на следующий день, когда оно будет переведено на тринадцать языков и передано по каналам Московского радио. 17 сентября 1939 года. 20:37. Польско-румынская граница.       Судьба подчас бывает не лишена иронии.       И в настоящий момент ирония судьбы заключалась в том, что в то самое время, когда из всех радиоприемников Советского Союза звучал голос товарища Молотова, польское правительство во главе с президентом Игнацием Мосьцицким и премьер-министром Фелицианом Славой-Складковским перешло польско-румынскую границу возле города Куты, намереваясь в дальнейшем переправиться во Францию.       Ранним утром следующего дня в Румынию бежал и главнокомандующий Войска польского Эдвард Рыдз-Смиглы вместе со всем генеральным штабом, что было весьма болезненно воспринято всем польским обществом и, в частности, командующим польским пограничным гарнизоном в Кутах полковником Стефаном Собоневским.       - Ты с ума сошел! - закричал Собоневский, когда комиссар городской полиции сообщил ему о приближении к границе колонны автомашин главнокомандующего. - Гетман никогда не покидает свою армию! Я прикажу вам пойти на военный суд за сеяние паники!       Однако, когда Собоневский вышел на балкон, он, к своему ужасу, понял, что комиссар говорил чистую правду. К пограничному посту и в самом деле приближалась колонна автомобилей, в одном из которых сидел маршал Рыдз-Смиглы!       Когда автомобили проехали через пограничную заставу и оказались на территории Румынии, Собоневский достал сигарету и, совершенно не чувствуя вкуса, в несколько быстрых затяжек ее выкурил. Спустившись вниз, он подозвал адъютанта.       - Бегство правительства еще как-то можно объяснить, но уж если главнокомандующий покидает страну, значит, надежды больше нет. Польша обречена! - ни к кому конкретно не обращаясь, произнес Собоневский. - Объявляйте построение! Мы, по примеру нашего маршала, уходим в Румынию! - отдав приказ адъютанту, полковник повернулся к комиссару полиции. - Если сумеете собраться быстро, вы можете отправиться с нами!       Более наглядного подтверждения слов Молотова трудно было придумать!       Эвакуироваться во Францию польскому правительству, впрочем, не удалось. Французы не просто отказали Мосьцицкому сотоварищи во въезде в свою страну, нет, французский министр иностранных дел Даладье вместе со своим германским коллегой Риббентропом еще и надавили на администрацию Тэтэреску и потребовали от нее интернирования польского правительства.       Подобное единодушие Франции и Германии объяснялось неожиданным совпадением интересов двух стран. Сидящее во Франции легитимное польское правительство могло помешать Германии быстро закончить войну с Польшей, французы же не горели желанием принимать у себя авторитарное и антидемократически настроенное польское правительство. Да и лишний раз провоцировать Гитлера французам тоже не хотелось.       Советский Союз в этой истории никаких требований Румынии не выдвигал. Согласно официальной позиции советского правительства, польское правительство утратило свою легитимность в момент утраты большей части территории своей страны, что и было отражено как в ноте, врученной польскому послу, так и в обращении Молотова к населению Советского Союза.       По факту же товарищ Сталин просто посчитал, что незачем давить на Румынию самим, когда то же самое с успехом сделают Франция и Германия. 27 сентября 1939 года. 14:00. Кабинет В. М. Молотова. Москва, улица Большая Лубянка, дом 5.       Стремительность отдельных механизированных подразделений Красной армии уже на следующий день вышла им боком. Далеко не идеально работающие тыловые службы просто не сумели обеспечить топливом вырвавшиеся вперед части.       В итоге часть танков и бронеавтомобилей заправили горючим, слитым с других машин, и, присовокупив к боеготовой технике кавалерийские подразделения, получили мобильные группы, способные продолжать наступление.       К вечеру восемнадцатого числа передовые части сотой стрелковой дивизии заняли Крево, а подвижные части третьей и одиннадцатой армий Белорусского фронта достигли Вильно.       Поскольку Польша не находилась в состоянии войны с Советским Союзом, командующий виленским гарнизоном полковник Ярослав Окулич-Казарин отдал приказ не открывать огонь по подошедшим к городу советским танкам.       В двадцать часов Окулич-Казарин приказал тыловым, а затем и боевым частям польской армии покинуть Вильно и отступать в Литву. Однако после отъезда Окулич-Казарина из города командование гарнизоном взял на себя подполковник Тадеуш Подвысоцкий, расценивший приказ об отступлении как измену и приостановивший отвод войск.       Штурм Вильно состоялся на следующий день. Помимо частей виленского гарнизона, чье отступление в Литву было остановлено подполковником Подвысоцким, на защиту города встали получившие оружие молодые поляки, оказывавшие наиболее яростное сопротивление.       Город штурмовали одновременно с юга и с запада. Чтобы затруднить продвижение советских войск вглубь города, обороняющиеся активно возводили баррикады, а для борьбы с танками, действовавшими без поддержки пехоты, использовали бутылки со смесью бензина с машинным маслом, которые еще никто не называл «коктейлями Молотова».       Однако, несмотря на все попытки сопротивления, к полудню части Красной армии заняли городской вокзал. К восемнадцати часам вечера сопротивление поляков было сломлено и началась массовая сдача в плен. К утру двадцатого сентября в отдельных местах продолжали греметь выстрелы, но в целом обстановка в городе была спокойной.       При штурме Вильно Красная армия потеряла пятнадцать человек убитыми и двадцать пять ранеными, было невозвратно потеряно пять танков и четыре бронемашины. Потери поляков пока еще устанавливались, но уже можно было сказать, что в плен сдалось порядка десяти тысяч солдат и офицеров.       Очистка города и его окрестностей от польских войск будет продолжаться до двадцать третьего сентября. В качестве трофеев Красной армии достанется в общей сложности девяносто семь паровозов, восемьдесят три вагона с продовольствием, сто семьдесят два - с овсом и шесть - с боеприпасами, а также девять цистерн с бензином и две - со спиртом.       Утром девятнадцатого сентября из Гродно в Скидель был направлен эскадрон польских улан при поддержке пехоты. При активной помощи лояльно настроенного населения город был взят. В ходе штурма поляки вели беспорядочный огонь и, не раздумывая, метали гранаты, в результате чего центральная часть города выгорела почти полностью, а попавшиеся под руку жители получили ранения различной тяжести.       С восставшими поляки также не церемонились. Участники восстания были подвергнуты жестоким издевательствам. Им выкалывали глаза, вырывали языки, вырезали на теле красные звезды. Комсомольца Почимка Лазара на мелкие куски изрубили саблями. Родственников жертв под угрозой смерти заставляли смотреть на совершаемые зверства.       Тех, кто поддерживал восстание, не принимая в нем непосредственного участия, поляки швыряли на землю, сапогами прижимали их лицом к земле и заставляли ее целовать, приговаривая при этом: «Целуйте, жиды-коммунисты, польскую землю, она никогда не будет вашей!»       Расправу над мирным населением остановил летучий отряд капитана Чернявского, отправленный на разведку командиром наступавшей на Гродно моторизованной группы комбригом Розановым. Обнаружив в Скиделе польский отряд, Чернявский, имевший в своем распоряжении два танка и два бронеавтомобиля, не задумываясь, принял решение об атаке.       Разделив отряд надвое, Чернявский атаковал поляков сразу с севера и с востока. Пытаясь остановить танки, поляки подожгли деревянный мост через реку Скиделянку, однако советские танкисты решительно направили свои машины прямо в огонь, успев проскочить по горящему мосту прежде, чем тот рухнул.       Оказавшись под прицелами пушек и пулеметов, польские солдаты и жандармы поспешили сдаться. Расправа над жителями Скиделя была прекращена, однако к моменту вмешательства советских войск двадцать шесть человек были зверски убиты и еще около сотни избиты или изувечены. Сам капитан Чернявский впоследствии будет рассказывать, что ему стоило неимоверных усилий удержать своих танкистов от немедленной расправы над поляками.       Несмотря на провал Скидельского восстания и чудовищные последствия для его участников, была от него и ощутимая польза. Для подавления восстания поляки были вынуждены стянуть к Скиделю наиболее боеготовые части, что позволило Красно армии уже к вечеру девятнадцатого сентября выйти к границам Гродно, а на следующий день - овладеть им.       К вечеру двадцатого сентября Красная армия вышла на оговоренную секретным протоколом к советско-германскому договору о ненападении линию разграничения, после чего приступила к ликвидации оставшихся польских очагов сопротивления. Исключения составляли Брест-над-Бугом, захваченный Вермахтом еще до договоренности об отводе германских войск за линию разграничения, и Львов, все еще оборонявшийся от германских войск.       Силы Вермахта достигли Львова еще двенадцатого сентября. Тогда же отдельные части девяносто восьмого горно-егерского полка Фердинанда Шёрнера ворвались в город, однако полякам удалось отразить первый удар.       В тот же день окончательно сформировалось руководство Группы обороны Львова, возглавил которую отставной генерал Францишек Сикорский. Штаб группы составили тридцать шесть офицеров, группа унтер-офицеров, а также гражданские чиновники, в распоряжении которых на двенадцатое сентября было одиннадцать пехотных батальонов, сформированных по большей части из резервистов, пять артиллерийских батарей трехдюймовых орудий и кавалерийский дивизион.       Шёрнер же, столкнувшись со столь ожесточенным сопротивлением, предпочел не продолжать попытки штурма города, а взять его вместо этого в осаду. К вечеру двенадцатого сентября Львов был окружен германскими войсками с севера, запада и востока.       Тринадцатого сентября Вермахт в ходе ожесточенного сражения захватил Кортумову гору, располагавшуюся на западе Львова и открывавшую германцам отличную возможность для артиллерийских обстрелов всего города. Отбить гору поляки так и не смогут.       В последующие дни обстановка вокруг Львова принципиально не менялась. Поляки подтягивали во Львов подкрепления, накапливая войска для контрнаступления, Шёрнер же продолжал держать осаду самого города и захватывать населенные пункты в его окрестностях, перерезая полякам пути снабжения.       В ночь с восемнадцатого на девятнадцатое сентября ко Львову подошли части Волочиской армейской группы, обстрелявшие польские баррикады, прикрывавшие подступы к львовскому району Лычаков, и занявшие городок Винники. С прибытием Красной армии кольцо окружения вокруг Львова, наконец, замкнулось.       Девятнадцатого сентября советское командование предложило польскому командованию провести переговоры о сдаче города. Встреча состоялась в Винниках, однако прибывшие на переговоры польские офицеры не стали даже выслушивать предложение о капитуляции.       В тот же день Вермахт начал передавать позиции вокруг Львова частям красной армии. Повторные переговоры состоялись двадцать первого сентября на Лычаковской улице. Советскую сторону на этих переговорах представлял лично комкор Голиков, польскую - командующий всеми войсками Львовского воеводства Владислав Лагнер.       В ходе переговоров Голиков пообещал, что в случае капитуляции Львова его жителям будут гарантированы безопасность, неприкосновенность частной собственности и возможность выехать в нейтральные страны, а с военными будут обращаться как с военнопленными, в полном соответствии с Гаагской конвенцией.       Весь вечер Лагнер обдумывал предложение Советского Союза. Собрав совещание и обсудив на нем положение города и возможности дальнейшей обороны, он пришел к выводу, что продолжение боевых действий вызовет лишь большие потери мирного населения и разрушение города.       На следующий день он подписал приказ о сдаче города.       Тогда же, двадцать второго сентября, состоялась передача Бреста-над-Бугом и Брестской крепости советской стороне. В десять часов утра нацистский флаг, развевавшийся над крепостью в течение пяти суток, был спущен под звуки военного марша, и части семьдесят шестого пехотного полка Вермахта покинули крепость.       В шестнадцать часов девятнадцатый армейский корпус торжественно, со знаменами и военным оркестром, промаршировал перед трибуной, на которой стояли как немецкие офицеры во главе с командующим корпусом Хайнцем Гудерианом, так и советские командиры, в том числе и командующий двадцать восьмой отдельной танковой бригады РККА Семен Кривошеин.       Пройдя мимо трибуны, части девятнадцатого корпуса направлялись на запад и покидали город, с востока же в него входили части Красной армии. К вечеру город был под контролем спешно созданной советской военной администрации. 28 сентября 1939 года. 13:32. Кабинет И. В. Сталина. Москва, Сенатский дворец Кремля.       Двадцать седьмого сентября в Москву на переговоры вновь прибыл министр иностранных дел Германии Иоахим фон Риббентроп. В восемнадцать часов по Москве его самолет приземлился на Центральном аэродроме, а в двадцать два часа состоялась его первая встреча с товарищами Сталиным и Молотовым.       - Господин Сталин, - произнес Риббентроп после положенных по дипломатическому протоколу фраз. - Прежде, чем приступить к разговору об окончательной границе между Германией и Советским Союзом, я должен передать вам просьбу моего правительства о территориальных уступках.       Моя страна испытывает сильную нехватку нефти и леса, в связи с чем, от лица моего правительства, я прошу у вас уступить Германии нефтеносные районы в верхнем течении реки Сан, а также район Белостока и Августова, где располагаются обширные лесные массивы.       - Боюсь, господин Риббентроп, что о передаче земель на юге не может быть и речи, - покачал головой Сталин. - Эти территории уже обещаны Украинской Советской Социалистической республике, и я не могу отнять их у нее. Однако, мы можем предложить Германии значительные поставки нефти в обмен на необходимые нам промышленные товары.       - Понимаю, - по лицу Риббентропа было видно, что он не очень доволен ответом, но более он никак этого не проявил. - А Августов и Белосток?       - Это обсуждаемый вопрос, - ответил Сталин. - Завтра мы обсудим его на заседании       Политбюро и к следующей встрече я буду готов дать вам свой ответ.       На том первая встреча и завершилась. На следующий день состоялось внеочередное заседание Политбюро, на которое в качестве консультанта по военным вопросам был приглашен также командарм Шапошников.       - Итак, товарищи, - начал Сталин. - Вчера вечером германский министр иностранных дел Риббентроп, прибывший для переговоров о новой государственной границе, попросил Советский Союз о территориальных уступках. В передаче Германии верховья реки Сан я отказал сразу, а на вопрос о передаче лесов в районе Августова и Белостока пообещал ответить после обсуждения. И теперь я хочу услышать ваше мнение по этому поводу.       - Если говорить в общем, то я считаю возможным пойти на определенные территориальные уступки, - произнес Молотов. - Но мы ведь исходим из того, что в ближайшие годы нам предстоит воевать с Германией. Не получится ли так, что, предавая Германии эти территории, мы отдадим ей удобный плацдарм для нападения на нашу страну?       - Товарищ Шапошников, что скажете? - поинтересовался Сталин. - Не повредит ли передача этих территорий Советскому Союзу?       - Не повредит, товарищ Сталин, - уверенно ответил Борис Михайлович. - Августовские леса представляют собой обширный хвойный лес, труднопроходимый для пехоты и почти непроходимый для техники. Потому не принципиально, кому он будет принадлежать на момент начала войны, наступление противника через этот лес я считаю практически невозможным.       - Это очень хорошо, что вы считаете наступление через эти леса невозможным, товарищ Шапошников, - кивнул Сталин. - Итак, повторю свой вопрос, пойдем мы на территориальные уступки Германии?       - По имеющимся у меня сведениям, в Верховном командовании Вермахта крайне недовольны передачей нам Бреста и отступлением от Львова, - заметил Киров. - Германские генералы воспринимают это как позорную капитуляцию. Мне кажется, сейчас будет полезно их успокоить, пойдя на некоторые уступки.       - Если это причинит нам вреда, то можно и уступить, - согласился Ворошилов. - Только вот отдавать им огромный лес целиком… не жирно им будет?       - Размер уступок еще подлежит обсуждению, Клим, - пояснил Сталин. - Сейчас меня интересует принципиальное решение по данному вопросу.       - Ну, в таком случае, я не против, - сообщил Ворошилов.       Решение о передаче Германии части Августовских лесов было принято большинством голосов, против высказались лишь товарищи Андреев и Каганович. Когда члены Политбюро стали расходиться, Киров слегка задержался.       - Товарищ Сталин, у тебя есть несколько минут? - поинтересовался Сергей Миронович.       - Несколько минут у меня есть, - кивнул Сталин, бросив взгляд на настенные часы. - У тебя что-то серьезное?       - Это как посмотреть, - ответил Киров.       - Хорошо, идем, - указал Сталин на дверь. - Поговорим в кабинете.       Пройдя через дверь, отделявшую зал заседаний Политбюро от кабинета Сталина, Сергей Миронович и Иосиф Виссарионович уселись за совещательным столом друг напротив друга.       - Итак, Сергей, я тебя слушаю, - произнес Сталин, взяв в руки трубку и начав набивать ее табаком.       - Помнишь прошлогоднюю попытку похищения Максима Белова? - спросил Киров. - Мы, наконец, узнали, кто был его заказчиком.       - Вот как? - заинтересовался Сталин. - И кто же это был?       - Военный атташе при польском посольстве полковник Константы Зборовский, - ответил Киров. - Уже после попытки похищения Максима мы установили, что он не просто военный атташе, но еще и кадровый сотрудник польской разведки. Но, поскольку Зборовский пользовался дипломатическим иммунитетом, никаких мер, кроме наружного наблюдения, мы в его отношении предпринять не могли.       И лишь когда наши войска вошли в Польшу, а товарищ Молотов объявил о несостоятельности польского государства, мы арестовали полковника Зборовского.       И тут-то начинается самое интересное!       В ходе допросов выяснилось, что Зборовский не только являлся кадровым разведчиком, что, в общем-то, нормально для дипломата, но еще и подрабатывает в так называемом Бюро Целлариуса. Это особое подразделение германской военной разведки, работающее в странах Прибалтики и Финляндии.       По предоставленной мне Осинформбюро информации, в «той истории» это подразделение было создано фрегаттен-капитаном Александром Целлариусом только в тридцать девятом году. У нас же оно появилось на год раньше, почти сразу после вывода советских войск из Испании. И именно из этого бюро Зборовский получил задание организовать похищение Максима.       - Значит, германская разведка на год раньше создала свое разведывательное подразделение вблизи советских границ, и это подразделение организовало похищение товарища Белова, - раскурив трубку, задумчиво произнес Сталин. - И что из этого следует, товарищ Киров? А следует из этого то, что господин Канарис воспринимает нас гораздо серьезнее, чем в «той истории», а еще то, что он, как минимум, подозревает о роли товарища Белова в наших успехах.       - Я пришел к таким же выводам, - кивнул Киров.       - И что ты собираешься в данной ситуации предпринять? - поинтересовался Сталин.       - Уже предпринимаем, - ответил Киров. - Иностранный отдел собирает информацию по Бюро Целлариуса. Если установим их агентов, начнем поставлять им тщательно подготовленную дезинформацию.       - Хорошо, - кивнул Сталин. - А что насчет товарища Белова?       - Наружное наблюдение с него никто не снимал, - сообщил Киров. - Людей к нему я распорядился приставить надежных, если что - помогут.       - Хорошо, Сергей, присматривай за товарищем Беловым, - произнес Сталин. - Даже если забыть о ценности товарища Белова, мы должны позаботиться о нем хотя бы из благодарности за то, что он уже для нас сделал!       С последним утверждением Киров был полностью согласен. Если бы не Максим, он бы уже без малого пять лет отдыхал возле кремлевской стены. 29 сентября 1939 года. 05:00. Кабинет В. М. Молотова. Москва, улица Большая Лубянка, дом 5.       Вечером двадцать восьмого сентября состоялась вторая и заключительная часть переговоров о новой государственной границе. Советскую сторону на этих переговорах представляли товарищи Сталин, Молотов и Шапошников, а германскую — Иоахим фон Риббентроп и несколько представителей германского министерства иностранных дел.       После приветственных фраз началось обсуждение линии новой государственной границы, в ходе которого Сталин сообщил Риббентропу о готовности перенести на юг границу в Августовском лесу. Советская сторона также отказывалась от территорий в междуречье Нарева и Буга восточнее линии Остров — Остроленка, германцы же передвинули границу на север в районе Равы-Русской. Долгие споры вызвал вопрос Перемышля, отошедшего в конечном итоге советской стороне.       Переговоры затянулись до глубокой ночи. Лишь в пять часов утра двадцать девятого сентября Сталин и Риббентроп подписали карту с нанесенной на нее линией границы, после чего уже Молотов с Риббентропом подписали договор о границе между Германией и Советским Союзом.       Помимо договора был также подписан и конфиденциальный протокол, регламентировавший обмен захваченными сторонами польскими военнопленными, а также перемещение польских граждан между зонами ответственности.       Согласно протоколу, советская сторона должна была рассортировать захваченных в плен польских солдат и офицеров по месту жительства, после чего тех, кто проживал на присоединенных к Советскому Союзу территориях, отправить по домам, прочих же отправить в Германию. Германская сторона должна была поступить аналогичным образом.       Бывшие же польские граждане получали право самостоятельно решать, на чьей территории они хотят жить. Принять решение и, при желании, переехать они могли до конца тысяча девятьсот сорокового года. 29 сентября 1939 года. 16:30. Кабинет Л. М. Кагановича. Москва, Сенатский дворец Кремля.       В то время, пока нарком иностранных дел Вячеслав Молотов отсыпался после переговоров, его приемник на посту председателя Совета народных комиссаров Лазарь Каганович задумчиво смотрел на лежавшую на его столе докладную записку и не совсем понимал, что ему с ней делать.       Документ этот был написан еще на имя Молотова и зарегистрирован в секретариате Совнаркома в июне сего года. Но Вячеслав Михайлович в тот момент был полностью погружен в англо-франко-советские переговоры, и ему было не до докладных записок. В июле же он и вовсе оставил пост председателя Совнаркома.       Сменивший Молотова Каганович первое время был занят приемом дел у своего предшественника и до докладной записки добрался тоже далеко не сразу. Вот так и вышло, что документ, поступивший в июне, оказался рассмотрен только в сентябре.       Рассмотрение документа осложнялось еще и тем, что его текст изобиловал множеством специфических терминов, не вполне понятных Кагановичу. Суть же докладной записки, подписанной доктором биологических наук Исааком Израилевичем Презентом и завизированной президентом Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук Трофимом Денисовичем Лысенко, заключалась в том, что Вавилов и его приспешники, продвигая свои заведомо враждебные буржуазные теории, ведут тем самым борьбу против теорий и работ Лысенко, имеющих решающее значение для сельского хозяйства Советского Союза.       Каких-нибудь пять лет назад подобная записка легко стала бы поводом для ареста как самого Вавилова, так и его сторонников, однако с тех пор, как пост народного комиссара внутренних дел занял товарищ Киров, многое поменялось.       Каганович напрасно считал, что Киров не обладает достаточной жесткостью для должности наркома внутренних дел. При всем своем внешнем добродушии Сергей Миронович сумел вывести работу вверенного ему наркомата на весьма высокий уровень. Шпионы обезвреживались, преступники ловились - и все это практически незаметно для народа! Лишь изредка Киров настаивал на публичных процессах, и чаще всего это были дела, связанные с вредительством и саботажем, вроде дела Харьковского паровозостроительного завода тридцать шестого года.       И хоть Каганович по-прежнему был не согласен с тем, что репрессии должны быть точечными, он даже не пытался как-либо повлиять на Кирова и заставить его действовать жестче. Давить на человека, пользовавшегося безоговорочной поддержкой товарища Сталина и обладавшего какой-то невероятной осведомленностью по самым разным вопросам, было не самым разумным решением. Вместо этого Лазарь Моисеевич, как опытный аппаратчик, предпочитал поддерживать с Сергеем Мироновичем ровные товарищеские отношения.       Сняв трубку с телефонного аппарата, Каганович набрал прямой номер Кирова.       - Алло, товарищ Киров? Это вас Каганович беспокоит! - поздоровался Лазарь Моисеевич.       - Здравствуйте, товарищ Каганович! - ответил Киров. - Чем могу помочь?       - Скажите, вы не могли бы ко мне подъехать? - спросил Каганович. - У меня возник один вопрос, и мне кажется, что вы можете помочь мне в нем разобраться!       - Через час вас устроит? - уточнил Сергей Миронович.       - Вполне! - согласился Каганович. - Жду! 29 сентября 1939 года. 17:25. Кабинет Л. М. Кагановича. Москва, Сенатский дворец Кремля.       Киров явился в кабинет Кагановича за пять минут до назначенного времени. Потратив несколько минут на приветствия и общие фразы, Лазарь Моисеевич перешел к делу.       - Вот, прочтите, товарищ Киров, - произнес Лазарь Моисеевич, протягивая Сергею Мироновичу докладную записку. - Эта докладная записка поступила в Совнарком еще в июне, но так уж вышло, что ознакомился с ней я только сегодня. И, судя по ее содержимому, упомянутых в ней товарища Вавилова и его единомышленников нужно немедленно арестовать!       - Позвольте, - Киров взял в руки бумагу и бегло пробежал ее глазами, выхватывая из ключевые моменты.       «Хору капиталистических шавок от генетики в последнее время начали подпевать и наши отечественные морганисты. Вавилов в ряде публичных выступлений заявляет, что «мы пойдём на костёр», изображая дело так, будто бы в нашей стране возрождены времена Галилея. Вавилов и вавиловцы окончательно распоясались, и нельзя не сделать вывод, что они постараются использовать международный генетический конгресс для укрепления своих позиций и положения…       Если судить по той агрессивности, с которой выступают Вавилов и его единомышленники, то не исключена возможность своеобразной политической демонстрации «в защиту науки» против её «притеснения» в Советской стране. Конгресс может стать средством борьбы против поворота нашей советской науки к практике, к нуждам социалистического производства, средством борьбы против передовой науки…» - строки из заключительной части записки были особо отмечены Сергеем Мироновичем.       - Если честно, данный документ похож скорее на донос, чем на докладную записку, - прокомментировал Киров.       - Да, что-то, похожее на донос, определенно, есть, - согласился Каганович. - Но все же это официальный документ, подписанный, к тому же, уважаемыми учеными. Мы просто обязаны принять меры!       - Меры мы обязательно примем, - пообещал Киров. - Что же касается уважаемых ученых, то имя товарища Презента мне раньше не встречалось, а вот про товарища Лысенко я что-то слышал, причем довольно нелицеприятное… Вот что, товарищ Каганович, вы позволите сделать пару звонков?       - Пожалуйста… - удивленный внезапной сменой темы, ответил Лазарь Моисеевич и указал рукой на телефон.       - Благодарю, - кивнул Сергей Миронович, снимая трубку и набирая номер. - Алло, Александр Николаевич? Киров на проводе! Да, будьте добры!       Даже не слыша реплик собеседника Кирова, Каганович легко сообразил, что тот звонит Сталину.       «Неужели вопрос с Вавиловым настолько серьезный, что требует вмешательства лично Сталина?» - недоуменно подумал Каганович.       - Здравствуй, товарищ Сталин! - после паузы произнес Киров. - Тут у товарища Кагановича один интересный вопрос образовался, и я подумал, что стоит посвятить его в тайну Осинформбюро. Да, с раскрытием информации об источнике. Да, товарищ Сталин, я думаю, что это будет полезно товарищу Кагановичу, во всяком случае, товарищ Молотов, будучи председателем Совнаркома, активно запрашивал в Осинформбюро информацию. Само собой, я проконтролирую, чтобы товарищ Каганович дал все необходимые подписки! До свидания! - повесив трубку, Сергей Миронович посмотрел на Кагановича. - Ну вот, товарищ Сталин разрешил ознакомить вас с источником информации, на основании которой принимаются особо важные государственные решения.       - И что же это за источник? - спросил сгорающий от любопытства Каганович.       - Не здесь, - покачал головой Киров. - Данный вопрос я готов обсуждать в кабинете товарища Сталина, в моем собственном кабинете и на территории Осинформбюро. Все прочие места я считаю недостаточно надежными. Сейчас я сделаю еще один звонок и мы с вами отправимся в Осинформбюро.       - Все настолько серьезно? - спросил Каганович.       - Более чем, - кивнул Киров, вновь снимая трубку. - Алло, Максим? Здравствуйте, это Сергей Миронович! Вы не могли бы подойти в Осинформбюро? Нам с товарищем Кагановичем нужен ваш совет. Хорошо, Максим, до встречи! - закончив разговор, Сергей Миронович повесил трубку. - Ну вот, товарищ Каганович, нужный нам товарищ подойдет минут через сорок пять, я как раз успею ввести вас в курс дела. Идемте! 29 сентября 1939 года. 18:19. Особое информационное бюро. Москва, Кремлевский арсенал.       - Даже не знаю, во что мне труднее поверить, - покачал головой Каганович. - В то, что существует источник информации из будущего, или же в то, что вы с товарищем Сталиным так легко решили ему довериться!       - Ну, пока что большая часть сведений из будущего соответствует действительности, - заметил Киров. - Некоторые же расхождения объективно обусловлены внесёнными нами изменениями в историю.       В это время в дверь переговорной, где сидели Киров и Каганович, постучали.       - Разрешите? - поинтересовался заглянувший в переговорную молодой человек.       - Да, Максим, заходите! - ответил Киров. - Вот, познакомьтесь, товарищ Каганович, это тот самый Максим Белов, про которого я вам только что рассказывал!       - Здравствуйте, товарищ Каганович, - вежливо кивнул Белов. - Здравствуйте, Сергей Миронович! - пожал он руку Кирову.       Пока Белов пристраивал на вешалку кожаный плащ и краповый берет, Каганович вовсю его рассматривал. В конце концов, не каждый же день увидишь человека из будущего!       Гость из будущего оказался высоким молодым человеком лет двадцати на вид. Одет он был в повседневную форму сотрудника НКВД, придававшую ему весьма серьезный вид, усиленный к тому же двумя орденами Красного Знамени и нагрудной кобурой с крупным пистолетом внутри.       - Так вот вы какой, товарищ Белов, - произнес, наконец, Лазарь Моисеевич. - А выглядите неплохо, по-боевому! Скажите, а как вы в столь молодом возрасте заслужили целых два ордена Красного Знамени?       - Первый орден я получил за разработку комплекса пехотного снаряжения, а второй - по совокупности заслуг в Испании, - ответил Белов.       - Вот как? - заинтересовался Лазарь Моисеевич. - А…       - Товарищ Каганович, я думаю, у вас еще будет возможность пообщаться с Максимом и задать ему интересующие вас вопросы, - мягко перебил Кагановича Киров. - А сейчас давайте все-таки вернемся к вопросу, ради которого мы здесь собрались. Присаживайтесь, Максим, и взгляните на один любопытный документ!       Каганович достал из папки докладную записку и протянул ее Белову.       Едва только взглянув на шапку документа, Белов едва заметно поморщился. Читал он быстро, но по его сосредоточенному выражению лица было ясно, что он не просто просматривает текст, а тщательно усваивает содержащуюся в нем информацию.       - Сожгите, - произнес Белов, брезгливо, словно дохлую крысу, кладя документ на стол.       - Боюсь, это невозможно, - сообщил Каганович, удивленный реакцией молодого человека. - Это официальный документ, и…       - Лысенко сожгите, - пояснил Белов. - Документ оставьте.       - Все настолько серьезно? - спросил Киров, не дав возмутившемуся Кагановичу произнести ни слова. - Максим, сколько я вас знаю, вы были противником крайних мер…       - Ну, насчет «сжечь» я, пожалуй, погорячился, - признал Белов. - А вот посадить его лет на десять определенно стоит! Мало кто принес советской науке столько вреда, сколько Трофим Денисович Лысенко!       - И у вас есть подтверждающие это сведения? - уточнил Каганович.       - Информация о Лысенко у нас должна быть, - ответил Белов. - Одну минуту, я принесу запасной ноутбук!       Белов вышел из переговорной и через несколько минут вернулся с ноутбуком подмышкой. Воткнув вилку блока питания в розетку, он открыл крышку ноутбука и нажал кнопку включения. Через пару секунд на экране засветился четырехцветный флажок Microsoft.       - Максим, если я ничего не путаю, раньше для включения ноутбука вы пользовались настольным трансформатором, - заметил Киров.       - Мы установили в электрощитовой стационарный трансформатор и развели по некоторым помещениям сеть на двести двадцать вольт, - ответил Белов. - Так, сейчас найду, что у меня есть на Лысенко…       Вооружившись мышкой, Белов принялся листать папки в поисках нужной статьи.       - Вот, нашел! - удовлетворенно кивнул Белов, открывая нужный файл. - Итак, Трофим Денисович Лысенко, родился двадцать девятого сентября тысяча восемьсот девяносто восьмого года. Так, это не интересно…       Вот… В двадцать пятом году Лысенко окончил Киевский сельскохозяйственный институт по специальности «агрономия», после чего был направлен на селекционную станцию в городе Гянджа. Ему была поставлена задача по выращиванию в Азербайджане бобовых культур с целью их последующего запахивания в почву в качестве «зеленых удобрений».       Тут Лысенко просто повезло. Зима была мягкой, и высаженный им горох выжил. Зато, когда в Гянджу приехал корреспондент «Правды», Лысенко по полной использовал представившийся шанс. Впечатленный общением с молодым агрономом журналист написал о нем крайне хвалебную статью, в которой назвал его «босоногим профессором».       Там же, в Гяндже, Лысенко начинает работу по так называемой яровизации, то есть контролируемому охлаждению семян перед посевом с целью сократить сроки вегетации растений и обеспечить их вызревание в более холодном климате. Первоначально его в этом поддерживал Николай Иванович Вавилов, который видел в яровизации способ синхронизации цветения различных видов растений, что было необходимо ему для опытов по перекрестному опылению.       Лысенко же видел в яровизации способ повышения урожайности зерновых, утверждая, что этот прием позволит получить всходы на четыре-пять дней раньше обычного. Не дожидаясь проверки, Лысенко приступил к внедрению метода яровизации в колхозах. Массовое внедрение яровизации окончилось неудачей. Основными причинами провала было отсутствие точных методик для различных сортов и разных регионов страны. Но, поскольку для сбора данных использовались рассылаемые по колхозам анкеты, Лысенко мог фабриковать данные, замалчивать неудобные для него результаты и говорить о яровизации как о небывалом успехе.       Затем Лысенко переводят в Одессу, где он занимается выведением новых сортов пшеницы ускоренным методом. Свойства гибридов в первом поколении весьма нестабильны, именно поэтому опытные селекционеры выводят новые сорта в среднем за десять-двенадцать лет.       Собственно, селекционеры и выступали против ускоренного метода, но тогдашний нарком земледелия Яков Аркадьевич Яковлев потребовал «прекратить играть в науку и повернуться лицом к требованиям социалистического сельского хозяйства». Кончилось все предсказуемо: всходы полученных ускоренным методом сортов оказались неравномерны, а зерна - плохого качества. Лысенко пообещал быстро исправить недостатки новых сортов, да только воз и ныне там.       Впрочем, были у Лысенко и реальные успехи. Именно он предложил методику чеканки растений, которая заключалась в обрезании побегов в определённый период их роста, что ускоряет переход растений к плодоношению. Методика эта используется и в двадцать первом веке.       В тридцать шестом году на выездной сессии ВАСХНИЛ Лысенко вступил в дискуссию с Вавиловым, в ходе которой отрицал как общетеоретические знания своих оппонентов, так и их практическое воплощение в селекционной работе.       Не имея познаний в области генетики, позволявших на равных дискутировать с Вавиловым и другими учеными, Лысенко начал обвинять своих оппонентов в пособничестве мировому империализму, приверженности лженаучным буржуазным теориям, вредительстве и прочих грехах.       К борьбе Лысенко с генетиками можно отнести и запрет на участие советских ученых в седьмом международном генетическом конгрессе в Эдинбурге, упомянутом в данном… э-э-э, документе, - было видно, что Белову хотелось сказать другое слово, но он сдержался. - А ведь если бы этим летом наши ученые во главе с Вавиловым приняли участие в конгрессе, это показало бы всему миру, что советская наука развивается на одном уровне с ведущими державами!       Кончиться это противостояние должно тем, что в сороковом году, после череды доносов, Вавилов будет арестован и… - тут Белов прервался и открыл другой файл. - Вот, нашел… В «той истории» Николай Иванович Вавилов умер в саратовской тюрьме в тысяча девятьсот сорок третьем году.       Вернувшись к статье про Лысенко, Белов быстро пролистал ее до конца, по диагонали просматривая ее содержимое.       - Про послевоенные подвиги Лысенко нужно читать? - уточнил Белов. - Там тоже много чего интересного.       - Не нужно, - покачал головой Киров. - Будущие подвиги гражданина Лысенко к делу не пришьешь, так что не стоит и тратить на них время. Хотя, распечатайте мне эту статью, я с ней потом ознакомлюсь!       - Сделаем, Сергей Миронович! - кивнул Белов.       - Товарищ Белов, исходя из прочитанного вами выходит, что Лысенко без малого пятнадцать лет обманывал руководство страны? - спросил Каганович, все еще относившийся к информации из будущего с определенным недоверием.       - Получается, что так, - кивнул Белов. - Впрочем, есть у меня мысль, почему так вышло…       - И почему же, по-вашему, так получилось? - заинтересовался Каганович.       - Дело в том, что неспециалисту очень трудно оценить потенциал генетических исследований, - ответил Белов. - Для непосвященных генетика - это нечто непонятное, что-то, что требует многих лет исследований, причем без гарантии полезных результатов.       Лысенко же предлагал простые решения, обещавшие быстро решить все проблемы сельского хозяйства. Понятно, что руководство страны отдавало предпочтение тому, кто обещает решение быстро и недорого, а не тем, кто предлагает долгие исследования с неясными перспективами.       Я, конечно, тоже хорош! Вспомни я про Лысенко году в тридцать пятом и доложи Сергею Мироновичу - все могло бы быть гораздо проще…       - То, что вы, Максим, не вспомнили про Лысенко раньше - это, конечно, плохо, но кроме вас в НКВД еще много людей работает, и никто из них ничего не заметил, - возразил Белову Киров. - Так что все мы в данной ситуации хороши!       - Самокритика, товарищи, это, конечно, прекрасно, но что мы теперь будем со всем этим делать? - спросил Каганович.       - В армии, насколько мне известно, спрашивать обычно начинают с младших по званию, - усмехнулся Киров. - Максим, у вас есть идеи?       - Давайте используем докладную записку как повод начать расследование, - подумав, предложил Белов. - Сперва вызовем для беседы Вавилова и некоторых его единомышленников, установим, что в записке содержатся факты клеветы и оговоров уважаемых ученых, после чего займемся уже Лысенко, Презентом и прочими их соратниками.       - Допустим, - кивнул Киров. - Под это дело мы заодно установим факты мошенничества и подтасовок со стороны Лысенко, после чего его можно будет арестовывать.       - Арест Лысенко может вызвать возмущение в научных кругах, - возразил Белов. - А его сторонники могут выставить его мучеником, пострадавшим в результате происков наймитов мирового империализма, ну, или как там еще они клеймят своих оппонентов. Надо нам такое счастье?       На мой взгляд, Лысенко нужно сперва вывести на чистую воду, причем так, чтобы это признало большинство наших ученых, и только потом принимать в отношении него какие-то меры.       - Значит, после сбора доказательств нужно организовать публичную дискуссию, на которую пригласить как сторонников Лысенко, так и его противников! - осенило Кагановича. - И пусть он публично ответит на каждый пункт обвинений.       - А еще нужно потребовать, чтобы Лысенко публично развенчал теории, которых придерживаются Вавилов и его сподвижники, - добавил Белов. - Научно, замечу, развенчал, а не как обычно, при помощи идеологических штампов. Кстати, факт использования марксистско-ленинской риторики в целях унижения своих оппонентов также можно поставить ему в вину, как вредящий не только советской генетике, но и коммунистической идее в целом!       - Интересная идея, Максим! Мы ее обязательно используем, - кивнул Киров. - Что ж, план действий мы наметили, думаю, на сегодня пора заканчивать. Мне еще товарищу Сталину обо всем этом докладывать, а ведь он тоже в свое время поверил Лысенко и всячески поддерживал его начинания! Мне трудно даже представить, как он воспримет новость, что его много лет обманывали… 2 октября 1939 года. 18:45. Кабинет И. В. Сталина. Москва, Сенатский дворец Кремля.       - Вот, значит, как, - произнес Сталин крайне спокойным тоном, за которым скрывалась тщательно сдерживаемая злость. - Значит, товарищ Лысенко, которого мы так поддерживали и на которого возлагали столько надежд, на самом деле всего лишь самый обычный авантюрист и карьерист?       - Из имеющихся у Максима документов выходит, что так, - подтвердил Киров. - Точно же я смогу тебе ответить на этот вопрос только после проведения тщательной проверки.       - Действуй, Сергей, - распорядился Сталин. - И пусть твои сотрудники тщательно документируют каждый факт обмана или подтасовок, даже самый мелкий. Я знаю, ты не любишь публичные процессы, но в данном случае подобный процесс просто необходим. Мы должны показать, что никто не может безнаказанно обманывать партию и правительство, тем более настолько долгое время!       - Сделаю, - кивнул Киров.       Для расследования деятельности Лысенко на селекционные станции в Гяндже и в Одессе были отправлены сотрудники госбезопасности, причем не из местных управлений, а из центрального аппарата. На местные кадры Киров в данном случае предпочел не полагаться.       Чтобы уточнить список колхозов и совхозов, в которых проводились работы по яровизации, якобы дававшие высокие урожаи, были подняты подшивки журнала «Бюллетень яровизации», редактором которого был сам Лысенко и в котором публиковались результаты его работ. Предстояла долгая и кропотливая работа по сравнению победных реляций Лысенко с данными о реальной урожайности на местах.       Также на Сергея Мироновича свалилась еще и задача по организации охраны новой государственной границы. С четвертого октября начался отвод частей Красной армии на восток, и до его завершения пограничникам предстояло обустроить пограничные заставы, установить пограничные столбы и организовать контрольно-следовые полосы.       В лагерях военнопленных и интернированных в Катыни, Тарнополе и других городах сотрудники НКВД приступили к сортировке контингента, чтобы определить, кого отправить домой, а кого передать Германии. А чтобы избежать обвинений в массовых убийствах польских солдат и офицеров сотрудниками НКВД, как это произошло в «той истории», Киров с одобрения Сталина пригласил в лагеря наблюдателей от Лиги Наций и Международного Красного Креста.       В Генеральном штабе РККА началась работа по осмыслению полученного во время польского похода опыта, что уже привело к появлению директив «О необходимости выдерживания темпов продвижения», составленной по итогам первых дней наступления, когда вырвавшиеся вперед части отрывались от тылов и оставались без топлива, и «О недопущении использования в бою танков без пехотного сопровождения», являвшейся осмыслением сражения за Вильно.       Не до отдыха было и наркому иностранных дел Молотову. Стоило ему немного отдохнуть от переговоров с Риббентропом, как к нему обратился японский посол Сигэнори Того с предложением обсудить условия урегулирования советско-монгольско-японского конфликта, выдвинутые им еще пятнадцатого сентября. На то, чтобы «дозреть» до переговоров, японцам потребовалось более двух недель.       Для участия в переговорах в Москву прибыл лично министр иностранных дел Японии Ёсукэ Мацуока. Вначале японцы не хотели признавать границу между Монголией и Маньчжоу-Го по состоянию на январь тысяча девятьсот тридцать девятого года, ссылаясь на более старые карты, но Молотов все же сумел их «дожать».       После соглашения о границе между Монголией и Маньчжурией по предложению советской стороны был заключен пакт о нейтралитете между Советским Союзом и Японской империей.       Пакт о нейтралитете был подписан четвертого октября, а уже на следующий день части шестой армии генерала Огису, более месяца сидевшие в окружении, были отконвоированы на территорию Маньчжоу-Го. К началу октября погода в Монголии заметно испортилась, по ночам бывали и заморозки, так что протяни японцы с переговорами еще неделю-другую, и среди японских солдат начался бы самый натуральный мор.       Словом, работы всем хватало.       Однако все когда-нибудь заканчивается, закончилась и советско-польская война. К шестнадцатому октября красноармейцы вернулись в пункты постоянной дислокации, а пограничные войска приступили к охране границы.       В Брест-над-Бугом, после вхождения в состав Белоруссии ставший просто Брестом, был направлен комдив Карбышев, лучший в Советском Союзе специалист по военно-инженерному делу. Ему предстояло провести оценку укреплений Брестской крепости и выработать рекомендации по их модернизации, а в дальнейшем - разработать план линии укреплений на всем протяжении советско-германской границы.       С перемещением границы на запад укрепление бывшей советско-польской границы и не думало останавливаться, более того, на строительство оборонительных сооружений были переброшены дополнительные рабочие и техника. По замыслу верховного главнокомандования эти укрепления должны стать второй линией обороны от германского вторжения.       В Монголию сразу же после подписания соглашения об урегулировании территориальных споров с Маньчжоу-Го с рабочим визитом был отправлен нарком пищевой промышленности Микоян. В задачу Анастаса Ивановича входило заключить с товарищем Чойбалсаном договор о поставках в Советский Союз большого количества говядины, баранины и конины в течение последующих пяти лет.       Таким образом, к октябрю тридцать девятого года на восточных рубежах Советского Союза наступил мир, а западные границы были отодвинуты от столицы страны и республиканских центров. Теперь предстояло отодвинуть границу и от Ленинграда, но товарищ Сталин, знакомый с событиями «той истории», предполагал, что и в этот раз это будет непросто.