Часть третья, глава тринадцатая. ПЕРВЫЕ ВЫСТРЕЛЫ.

«Женя, а когда же мы будем охотиться?»

Райво Хаапасало, финский студент.

18 ноября 1939 года. 08:23. Союз Советских Социалистических Республик.       Утром восемнадцатого ноября граждане Советского Союза, купившие свежие выпуски газет, с удивлением обнаружили в них статьи, посвященные событиям Гражданской войны в Финляндии.       Суть этих статей сводилась к тому, что финны не оценили доброго отношения к ним со стороны Советской Российской Республики и, едва обретя независимость, обратили оружие против проживавшего на территории Финляндии русского населения.       Особое внимание было уделено так называемой Выборгской резне как наиболее яркому проявлению черной неблагодарности финнов. Тогда, в апреле тысяча девятьсот восемнадцатого года, взявшие Выборг войска Маннергейма устроили самую настоящую этническую чистку, расстреляв и переколов штыками более трех тысяч человек. А ведь самым младшим из жертв белофиннов было по двенадцать-тринадцать лет!       На следующий день в советских газетах вышла статья, посвященная человеку, командовавшему белофиннами во время этой чудовищной резни. В этой статье автор полностью развенчивал миф о Маннергейме как человеке, верном престолу и отечеству. И если вопроса о верности престолу автор особо не касался, то с верностью отечеству, по его мнению, у Густава Карловича все было печально.       «Если бы Маннергейм в семнадцатом году вступил в Белую армию и сражался за единую и неделимую Россию, тогда можно было бы говорить о его патриотизме, пускай и ложно им понятом, - говорилось в статье. - Или же он мог присоединиться к Красной армии, как это сделали генералы Брусилов и Маниковский. Однако Маннергейм предпочел другой путь…»       Со слов автора статьи выходило, что финский швед Маннергейм никогда не любил Россию, но, пока власть в ней была сильна, предпочитал верно служить русскому царю. Так ему было выгоднее. А вот когда власть ослабла, он продемонстрировал свою истинную националистическую сущность и ненависть к русским людям.       Справедливости ради нужно сказать, что автор статьи не стал приписывать Маннергейму приказа убивать русских людей в Выборге, отметив при этом, что никто из его солдат и офицеров не понес никакой ответственности за учиненную ими резню. Не забыл автор упомянуть и тот факт, что одними из первых жертв белофиннов стали офицеры Русской Императорской армии, надеявшиеся на помощь и защиту со стороны Маннергейма, их, как им казалось, собрата по оружию.       Статьи, снабженные немногими сохранившимися с тех времен фотографиями, вызывали у читавших их советских граждан праведный гнев, притупляемый, впрочем, непониманием того, а зачем, собственно, вспоминать об этом более чем через двадцать лет?       Лишь двадцать пятого ноября, когда в газете «Правда» вышла статья о том, что Выборгский мясник Маннергейм был доставлен сотрудниками соответствующих органов на территорию СССР, где был осужден за военные преступления, совершенные им в годы гражданской войны, и расстрелян во внутренней тюрьме НКВД, все встало на свои места.       Максим Белов, как и положено человеку, занимавшему довольно высокое положение в советской системе, в обязательном порядке читал газету «Правда». И, ознакомившись со статьями о Выборгской резне, он смог по достоинству оценить работу товарища Жданова и его Управления Агитации и Пропаганды. После этих статей суд над Маннергеймом и его казнь воспринимаются советскими гражданами как восстановление справедливости, что крайне важно для русского человека.       И теперь любые агрессивные действия, совершенные финнами в ответ на захват Маннергейма, вызовут у советских людей ту самую, еще не воспетую в песне, «ярость благородную», а мысль о захватнических целях грядущей советско-финляндской войны даже не закрадется в их головы. В кои-то веки советская пропаганда сработала на «отлично»!       Двадцать седьмого ноября в газете «Красная Звезда» была опубликована заметка о вручении более чем пятидесяти семи тысячам красноармейцев и командиров медали «Воин-интернационалист» с монгольским флагом на аверсе.       А вот о чем в газетах не писали, так это о состоявшейся на следующий день церемонии награждения, проходившей в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца. За операцию по захвату военного преступника Маннергейма трое сотрудников госбезопасности, восемь бойцов спецназа разведки и один финский лесник были торжественно награждены орденами Красной Звезды.       Но известно об этом было только узкому кругу посвященных. 29 ноября 1939 года. 15:41. Кабинет К. Каллио. Хельсинки, Президентский дворец.       В Хельсинки же тем временем царили совершенно иные настроения. Пропажу Маннергейма обнаружили примерно в полдень. Когда маршал не прибыл в Вийпури, комендант гарнизона заволновался и сделал запрос в Хельсинки. Там сперва подтвердили, что Маннергейм выехал в Вийпури, а затем тоже заволновались и отправили по маршруту его следования патруль, который и обнаружил кортеж маршала и тела сопровождавших его лиц.       Началось расследование. Осмотр места засады дал лишь большое количество гильз от немецких винтовочных патронов, да три пули крупного калибра, одну из которых нашли в стволе дерева метрах в трехстах. Зато, пройдя по ведущим на юг следам, егеря вышли к хутору Калакс, жители которого и сообщили, что видели у причала какой-то корабль, на который грузились какие-то люди, по виду напоминавшие солдат.       По всему выходило, что маршал Маннергейм был похищен, и что похитители скрылись именно на этом самом корабле. Но что это был за корабль, оставалось загадкой. Очень хотелось обвинить во всем русских, но без доказательств делать это было чревато.       Доказательства появились только двадцать седьмого ноября, когда министр иностранных дел Юхо Эркко, в силу должности обязательно изучавший иностранную прессу, в том числе и советскую, прочитал перевод статьи в газете «Правда», из которой и узнал о казни Маннергейма. Эркко немедленно позвонил президенту и потребовал от него созвать совещание, которое и состоялось двадцать девятого ноября.       Совещание проходило в кабинете президента Финляндии, располагавшемся на третьем этаже роскошного дворца, построенного когда-то для богатого гельсингфорсского купца Юхана Хейденштрауха. Позже дворец был преобразован в императорскую резиденцию, а после провозглашения независимости Финляндии превратился в Президентский дворец.       В настоящий момент в кабинете, помимо президента Кюёсти Каллио и министра иностранных дел Юхо Эркко, присутствовали также недавно вернувшийся из Москвы Юхо Паасикиви и, в качестве особого гостя, прибывший с официальным визитом в Финляндию министр иностранных дел Великобритании Эдуард Вуд, первый граф Галифакс.       Эдуард Вуд также читал советские газеты, и стоило ему узнать о казни Карла Густава Маннергейма, как он немедленно поручил английскому посланнику в Хельсинки договориться о его официальном визите в Финляндию. Поскольку реакция финляндского правительства на это известие была абсолютно предсказуема, граф Галифакс собирался воспользоваться удачно сложившейся ситуацией и задействовать финнов в своей политической интриге.       - Эти чёртовы красные перешли все границы! - заявил Эркко, взяв со стола газету «Правда» с прикрепленными к ней машинописными страницами с переводами статей на финский язык. - Они не только подло выкрали и убили нашего дорогого маршала, но и откровенно гордятся этим! Вот посмотрите, что они пишут в своей гнусной газетенке! «Выборгский мясник получил по заслугам!»       Юхо Эркко раздраженно бросил газету на стол.       - Я вполне понимаю ваше негодование, господин Эркко, - произнес президент Каллио. - Совершенно очевидно, что таким образом красные мстят финскому народу за его нежелание отдавать им часть нашей территории. Но сейчас нам нужно решить, как реагировать на их поступок.       - Между прочим, если бы господин Эркко не прикладывал столько усилий, настраивая наше общество против любых компромиссных решений, итог переговоров мог бы быть иным, - заметил Паасикиви.       - Если бы мы передали русским часть наших территорий, мы бы продемонстрировали всему миру нашу слабость! - возразил Эркко.       - Взамен передаваемых территорий близ Ленинграда русские предлагали нам земли в Карелии вдвое большей площади, - возразил Паасикиви. - А еще они обещали нам свое согласие на милитаризацию Аландских островов и военную поддержку в случае войны с Германией.       Господин Каллио, я прошу вас вернуться к переговорам с Советским Союзом, пока не стало слишком поздно! Согласившись на предложение Сталина, мы получим и землю в Карелии, и полезного нам союзника. А за похищение маршала Маннергейма мы в ходе переговоров можем потребовать от них дополнительных уступок!       - Ни о каком возврате к переговорам не может быть и речи, господин Паасикиви, - ответил Каллио. - После совершенного русскими злодеяния говорить с ними мы будем только на языке оружия!       - Вы что же, собираетесь объявить войну Советскому Союзу? - потрясенно воскликнул Паасикиви. - Одумайтесь, господин Каллио, и прикиньте, сколько времени наша армия сможет продержаться против русских? Покойный маршал Маннергейм, помнится, говорил что-то о двух неделях...       - В словах маршала Маннергейма есть резон, но только в том случае, если речь идет о полноценной войне, ведущейся по всем правилам, - заметил Эдуард Вуд, до сего момента с вежливым интересом наблюдавший за шедшим в кабинете спором. - Но вам ведь не обязательно воевать со всей Россией разом, не так ли?       - Что вы имеете в виду, господин Вуд? - не понял Каллио.       - Стремительный марш-бросок на Петербург, в ходе которого патриоты Финляндии немного в нем порезвятся, станет отличным ударом возмездия за то, что русские сделали с маршалом Маннергеймом, - пояснил свою мысль граф Галифакс. - А затем вы укроетесь за линией укреплений и будете с улыбкой наблюдать, как беснуется русский медведь, не способный до вас добраться!       Каллио и Эркко переглянулись. В таком виде война с русскими начинала им нравиться.       - Допустим, вы правы, господин Вуд, - сообщил Эркко. - Но не сможем же мы вечно сидеть в обороне?       - Это и не потребуется, - ответил Галифакс. - Вам достаточно будет продемонстрировать свою решимость и продержаться хотя бы пару месяцев. Затем вы обратитесь к правительству Великобритании за военной помощью и, разумеется, получите ее. В Балтийское море войдет английская эскадра и, под угрозой обстрела Петербурга, вынудит русских прекратить войну.       - Было бы лучше, если бы вы полностью снесли этот проклятый город! - пробурчал Эркко. - Река Нева была бы лучшим местом для границы на Карельском перешейке!       - В зависимости от поведения русских возможен и такой вариант, - обтекаемо ответил Вуд.       - Это очень интересное предложение, - заявил Каллио. - Думаю, парламент поддержит его, особенно если оно будет подкреплено пакетом финансовой помощи!       - Разумеется, господин Каллио, - вежливо улыбнулся Вуд.       На следующий день Каллио вынес предложение о войне с Советским союзом на голосование. Юхо Паасикиви, будучи разумным и умеренным политиком, до самого конца пытался отговорить правительство и парламент от этой авантюры. Но все было бесполезно, парламент, после похищения Маннергейма находившийся где-то посередине между обмороком и истерикой, подавляющим большинством голосов поддержал предложение президента «о начале военных действий против Большевистской России».       Эдуард Вуд, сразу же после заседания финского парламента улетевший в Лондон, был доволен. Разумеется, отправлять Королевский Военно-морской флот в Финский залив он не собирался, тем более, что это было не в его компетенции. Целью министра иностранных дел Великобритании было спровоцировать военный конфликт между Финляндией и Советским Союзом, ну а дальше - «проблемы индейцев шерифа не волнуют», как говорят их заокеанские «кузены».       Граф Галифакс считал скрытность, проявленную русскими в ходе состоявшихся летом этого года военных переговоров, нежеланием демонстрировать слабость их армии. И ему очень хотелось, чтобы слабость русских увидел весь мир, и в первую очередь - Германия, с которой Англия находилась в состоянии войны.       После разгрома Польши боевые действия на французско-германской границе прекратились, однако, по мнению Имперского Генерального штаба, они должны будут возобновиться вновь. И Вуду очень хотелось, чтобы Гитлер вместо Франции напал на Советский Союз, давая «лягушатникам» время на подготовку к обороне и избавляя доблестных английских солдат от необходимости их защищать. 1 декабря 1939 года. 19:00. Особое Информационное бюро. Москва, Кремлевский арсенал.       Даже если советскому руководству и были известны подробности голосования в финском парламенте, Максиму о них никто не докладывал. Да и его самого они не очень-то и интересовали, у него были другие проблемы.       В Осинформбюро перестал работать ноутбук. Как рассказал Николай Виноградов, с утра пораньше сообщивший Белову «радостную» новость, вчера вечером лаборант, занимавшийся переносом информации с ноутбука на бумагу, выключил его, как обычно, а утром тот просто не включился.       Максим не был специалистом по ремонту электроники, тем более - такой сложной, но все же поспешил в Осинформбюро, чтобы осмотреть ноутбук. Обнаружив, что не только нажатие кнопки включения не вызывает в нем никакой реакции, но даже индикатор подключения зарядного устройства гореть отказывается, Белов предположил, что в ноутбуке накрылся контроллер питания, починить который он был не в состоянии.       Все, что после этого оставалось Белову - это подключить к принтеру запасной ноутбук, а старый убрать в сейф до тех времен, когда будет понятно, что с ним делать. То ли когда-нибудь в будущем уничтожить вместе с другими артефактами из будущего, то ли разобрать на запчасти и некоторые из них передать в разные КБ в качестве образцов.       - Слушай, а чего он так быстро сломался? - поинтересовался расстроенный поломкой Виноградов после того, как работа Осинформбюро была восстановлена, а сам вместе с Максимом и сопровождавшими того девушками устроились с чаем у него в кабинете.       - Николай, производители обычно дают на ноутбуки гарантию в два года, максимум - в три, - вздохнув, принялся объяснять Максим. - Наш же пять лет проработал, причем последние три с половиной года - по шестнадцать часов в день! Лаборанты ведь в две смены материалы печатают.       - Ну, если смотреть с такой точки зрения - то да, пять лет - это немалый срок, - протянул Николай. - Надо же, как быстро время летит! Вроде бы мы только недавно начали этим заниматься - а выходит, что уже пять лет прошло!       - Ну да, как-то так, - согласился Максим, после чего замолчал и скосил взгляд на висевший на стене отрывной календарь. - А еще выходит, что у меня сегодня юбилей... Ровно пять лет, как я оказался в этом времени! - удивленно закончил он.       - А ведь и правда! - прикинув что-то на пальцах, просиял Виноградов. - Мы ведь именно первого декабря впервые пересеклись, вскоре после покушения на товарища Кирова!       - На товарища Кирова покушались? - заинтересовалась Киу.       - Да, в моей истории он был убит первого декабря тысяча девятьсот тридцать четвертого года прямо в коридоре ленинградского городского комитета партии, - сообщил Максим. - А предотвращение его убийства было первым, что я сделал, оказавшись в этом времени.       - Ты нам об этом не рассказывал! - с укоризной в голосе заметила Грета.       - Разве? - в свою очередь удивился Белов. - Ну, значит, сейчас расскажу.       Началась вся эта история еще «там». К октябрю двадцать первого года наша подготовка уже завершилась, а приказа на заброску все не поступало и не поступало. Вот, чтобы нас чем-то занять, нам и поручили разработать собственный план операции по заброске в прошлое с максимально быстрым выходом на правительство Советского Союза.       Мой план как раз и заключался в том, чтобы предотвратить убийство Сергея Мироновича и уже с его помощью выйти на товарища Сталина. План понравился руководителю проекта «Хронос» полковнику Ершову, что, как я понимаю, и стало одной из причин того, что в прошлое отправили именно меня.       В тридцать четвертый год меня отправили буквально за несколько минут до покушения, открыв проход прямо в уборную на третьем этаже ленинградского горкома партии...       - А я-то все гадал, как ты в Смольном оказался! - не удержался Виноградов. - А все просто оказалось!       - Ну, для меня все и правда оказалось просто, - хмыкнул Максим. - А вот профессор Клейн, я думаю, был бы по этому поводу несколько иного мнения.       Как бы там ни было, вышел я из уборной на лестничную площадку, и тут мимо меня Сергей Миронович прошел. А следом за ним - и гражданин Николаев. Поскольку доказать намерения Николаева совершить убийство я не мог, пришлось обезвреживать его уже после того, как он достал «наган». Выстрелить он, кстати, сумел, только не в Сергея Мироновича, а в потолок.       - Рискованно, - покачала головой Грета. - Разве нельзя было оказаться в прошлом чуть раньше и сообщить о готовящемся покушении как самого товарища Кирова, так и соответствующие органы?       - Не получилось бы, - вместо Максима произнес Николай. - Прежде чем что-то предпринимать, Максима бы задержали и долго мурыжили бы на допросах, выясняя, кто он такой и откуда знает о готовящемся покушении, которое за это время вполне могло бы и состояться.       - А мне потом еще и соучастие бы приписали, - хмыкнул Максим.       - Вполне могли бы, - кивнул Виноградов. - При Ягоде всякое бывало, не зря его сперва сняли с должности, а потом и расстреляли. Так что нет, Грета, несмотря на риск, другого выхода у Максима не было, тем более - если стояла задача не только предотвратить покушение, но и заявить о себе.       - И как, получилось заявить? - поинтересовалась Киу.       - Получилось, - подтвердил Максим. - Когда Николаева скрутили, я предложил Сергею Мироновичу поговорить у него в кабинете, где продемонстрировал ему планшет и вкратце рассказал о событиях ближайшего и не очень будущего. Сергей Миронович мне поверил и позвонил товарищу Сталину, рассказав ему о покушении и пригласив в Ленинград. Ну, а дальше состоялось мое знакомство с товарищем Сталиным и предъявление доказательств моего иновременного происхождения уже ему.       Вот так, собственно, и была выполнена задача по выходу на контакт с правительством Советского Союза. Ну, а о том, что было дальше, вы в общих чертах знаете.       - А Николай во всей этой истории где? - поинтересовалась Грета.       - А я в то время служил в ленинградском управлении НКВД в должности оперуполномоченного и сразу после покушения был привлечен к охране дома, в котором проживал товарищ Киров. Там-то мы с Максимом и пересеклись.       - Поня-я-ятненько, - протянула Киу. - Максим, а тебе не кажется, что такую дату стоит как-то отметить?       - Пожалуй, что можно, - согласился Белов.       - «Коктейль-Холл»? - предложила Грета.       - Согласен! - поддержал предложение Максим. - Николай, ты с нами?       - Не могу, меня жена с маленьким Ванькой дома ждут! - развел руками Виноградов, буквально пару месяцев назад ставший отцом.       - Понимаю, - кивнул Максим, как мало кто иной понимавший ценность семьи.       Допив чай, Максим с девушками ушли. Виноградов же вызвал машину и отправился на доклад к Сергею Мироновичу Кирову. Вся работа Осинформбюро была строго засекречена, а потому докладывать о таких вещах, как поломка ноутбука, нужно было исключительно лично.       Выслушав доклад Виноградова, подкрепленный словами Максима о сроках работы ноутбука, Сергей Миронович только руками развел. Поломка явно относилась к вещам, которые невозможно было ни предугадать, ни предотвратить.       После же того, как Виноградов упомянул в разговоре о том, что сегодня исполнилось ровно пять лет с появления Максима в этом мире, Киров непроизвольно потер затылок и подумал, что и у него сегодня есть повод отпраздновать. В конце концов, пять лет без пули в голове - это дата, вполне достойная, чтобы ее отметить! 2 декабря 1939 года. 20:00. Главная ставка финской армии. Миккели, Ристимяенкату, дом 4.       Главнокомандующий вооруженными силами Финляндии генерал-лейтенант Хуго Эстерман сидел в своем кабинете и изучал полученные за день доклады о подготовке финской армии к войне с большевистской Россией, периодически делая пометки в блокноте.       Мобилизация финской армии, объявленная вскоре после провала переговоров в Москве, завершилась ко второму декабря. Начатая как мера защиты против возможного советского наступления, на поздних своих этапах она приобрела совсем иные цели. Всего финны поставили под ружье двести пятьдесят тысяч человек, составивших девять дивизий, пять бригад, тридцать три отдельных батальона, двадцать три отдельные роты, а также четыре отдельных артиллерийских дивизиона и пять отдельных батарей. Было в составе финской армии и два бронепоезда.       Организационно финские части были сведены в четыре армейских корпуса, три из которых составляли так называемую Армию Перешейка, командующим которой был назначен генерал-лейтенант Эрик Хейнрикс.       Местом своей ставки Хейнрикс выбрал город Вийпури, до обретения Финляндией независимости на шведский манер именовавшийся Выборгом. Неподалеку был расквартирован и находившийся в резерве первый армейский корпус, состоявший из шестой и девятой дивизий, танкового батальона, имевшего на вооружении тридцать два английских танка «Vickers Mk.E», одного егерского, одного самокатного и восьми пехотных батальонов, дополненных тремя отдельными саперными ротами.       Второй армейский корпус, входивший в армию перешейка, стоял между Финским заливом и рекой Вуоксой, состоял из четвертой, пятой и одиннадцатой дивизий, первой кавалерийской бригады, двух егерских и шести пехотных батальонов и трех артиллерийских дивизионов. Также в состав второго корпуса входили батальон самокатчиков на велосипедах, две танковые роты, укомплектованные французскими танками «Renault FT», одна моторизованная, пять пограничных и пять саперных рот.       Третий же корпус в составе армии перешейка имел в своем составе восьмую и десятую дивизии, третью пехотную бригаду, четвертый егерский и шестой отдельный пехотный батальоны, четвертый отдельный артиллерийский дивизион, три пограничные и три саперные роты.       Севернее Ладожского озера, в районе озера Колласъярви, дислоцировался четвертый армейский корпус, состоявший из двенадцатой и тринадцатой дивизий, двух самокатных и четырех пехотных батальонов, одной отдельной артиллерийской батареи, одной пограничной и двух саперных рот.       Самый север же советско-финляндской границы прикрывали сводные группы «Северная Карелия» и «Лапландия», каждая из которых включала в себя три пехотных батальона, пограничную роту и отдельную артиллерийскую батарею.       Отложив в сторону последний доклад, Хуго Эстерман еще раз пробежался взглядом по своим заметкам и пришел к выводу, что подготовиться к войне лучше, чем сейчас, финская просто не сможет. А значит, начинать наступление нужно как можно скорее, ведь каждый день промедления играет на руку русским! 3 декабря 1939 года. 21:00. Ленинградский военный округ.       Советский Союз начал готовиться к войне раньше Финляндии, и делал это не менее основательно.       К пятнадцатому ноября на территории Ленинградского военного округа было сформировано пять армий, насчитывавших в общей сложности четыреста двадцать пять тысяч красноармейцев и красных командиров при двух тысячах танков и тысяче самолетов.       Шестнадцатого ноября совместным постановлением Совета Народных Комиссаров и Центрального комитета ВКП(б) была создана Ставка Верховного командования, коллегиальный орган, предназначенный для осуществления стратегического руководства всеми вооруженными силами Советского Союза.       В состав Ставки вошли нарком обороны Климент Ворошилов, начальник Генерального штаба РККА Борис Шапошников, нарком Военно-морского флота Николай Кузнецов и нарком внутренних дел Киров. Последний был введен в состав по рекомендации товарища Ворошилова, посчитавшего, что нарком, в подчинении которого находятся весьма многочисленные пограничные и внутренние войска, тоже должен присутствовать среди членов Ставки.       Председателем же новосозданного органа стал товарищ Сталин, поскольку уверенно координировать совместную работу трех силовых наркоматов и генерального штаба мог только человек, обладавший авторитетом Иосифа Виссарионовича.       В первые же дни после своего образования Ставка продемонстрировала свою эффективность. Первоначально Ворошилов предполагал, что каждая из пяти сформированных армий будут действовать каждая на своем направлении, отчитываясь непосредственно перед Ставкой, но идея эта была мягко раскритикована Шапошниковым, считавшим, что для успешного ведения боевых действий необходимо единое командование, для чего нужно объединить все армии в единый Северо-западный фронт.       В ходе обсуждения этой мысли члены Ставки вспомнили успешный опыт недавней польской кампании и решили, что два фронта с меньшими зонами ответственности будут эффективнее одного, после чего было принято решение о формировании Ленинградского и Карельского фронтов.       Командовать Ленинградским фронтом, в зону ответственности которого входил исключительно Карельский перешеек, был назначен командарм Рокоссовский. Константин Константинович неплохо показал себя в Польше, поэтому нарком Ворошилов и начальник генерального штаба Шапошников, посовещавшись, приняли решение продвинуть столь перспективного командира и назначить его на должность командующего фронтом.       В состав Ленинградского фронта входили две армии.       Седьмая армия, командующим которой с самого начала был назначен командарм Кирилл Афанасьевич Мерецков, дислоцировалась на берегах озера Сестрорецкий разлив и имела в своем составе девять стрелковых дивизий, три танковые бригады и шестнадцать отдельных артиллерийских полков. Приданные армии авиационные части включали в себя двенадцать авиаполков различного назначения, в общей сложности насчитывавшие более шестисот самолетов!       Седьмая армия была самой многочисленной и укомплектованной наибольшим количеством артиллерии и авиации, но и задачи перед ней были поставлены соответствующие. Именно седьмой армии предстояло сперва отразить удар финнов, который, по убеждению советского генштаба, будет нанесен именно на карельском перешейке, а затем прорвать линию финских укреплений.       Тринадцатая же армия, командовал которой комкор Филиппа Алексеевича Парусинова, сосредоточила свои силы в северной части Карельского перешейка, а ее штаб располагался в поселке Ладожское Озеро. В нее входили девять стрелковых дивизий, три артиллерийских полка, два отдельных артиллерийских дивизиона, одна танковая бригада и один кавалерийский полк. Авиационная поддержка у тринадцатой армии была поскромнее, чем у седьмой - всего пять авиаполков.       Севернее, от берегов Ладожского озера и до самого полуострова Рыбачий, растянулся Карельский фронт, командовать которым предстояло командарму Тимошенко. Изучив биографию Семена Константиновича, Ворошилов пришел к выводу, что тот является одним из наиболее компетентных командиров, действовавших в годы Великой Отечественной войны, и принял решение назначить его командующим фронтом.       В распоряжении Тимошенко было три армии, располагавшиеся на линии фронта протяженностью более тысячи километров.       Севернее всех дислоцировалась четырнадцатая армия, командовал которой комдив Валериан Александрович Фролов. В его распоряжении имелись одна горнострелковая дивизия, две обычные стрелковые, четыре артиллерийских полка, два из которых были гаубичными, и два отдельных танковых батальона.       Казалось бы, зачем формировать целую армию против двух финских группировок по три батальона каждая? Но дело было в том, что основной задачей четырнадцатой армии было прикрытие северных границ Советского Союза от англо-французского десанта. И пусть маршал Ворошилов и командарм Шапошников знали, что в «той истории» никакого десанта не было, они предпочли подстраховаться. Испания и Халхин-Гол показали, что эта история порой идет совсем другим путем.       Южнее, на территории Северной Карелии, заняла позиции девятая армия, командующим которой был назначен комкор Василий Иванович Чуйков. В его распоряжении было три стрелковых три стрелковых корпуса, две танковые бригады и шесть артиллерийских дивизиона.       И, наконец, в районе Петрозаводска дислоцировалась восьмая армия, которой была нарезана не менее значимая задача, чем седьмой, а именно - остановить возможную попытку четвертого армейского корпуса Финляндии обойти Ладожское озеро и атаковать Ленинград с северо-восточного направления. Для выполнения этой задачи в состав восьмой армии были включены шесть дивизий, одна танковая бригада и два авиаполка. Командовать же данной армией было поручено легендарному командарму Григорию Михайловичу Штерну, за успешное командование советскими и монгольскими войсками при Халхин-Голе получившему звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда».       Борис Михайлович Шапошников предполагал, что наступление начнется после того, как в Хельсинки станет точно известно о судьбе маршала Маннергейма, поэтому, начиная с двадцать пятого ноября, силы Ленинградского и Карельского фронтов были приведены в состояние повышенной боевой готовности.       Над Карельским перешейком, недосягаемые ни для зенитных орудий, ни для самолетов, летали первые высотные разведчики, построенные на базе совсем недавно принятого на вооружение фронтового бомбардировщика ТУ-2. На земле работали группы фронтовой разведки, посильную помощь которым оказывали пограничные войска при Ленинградском, Карельском и Мурманском военных округах, приказом Кирова подчиненные командующим соответствующими фронтами. 4 декабря 1939 года. 05:20. Ленинградская область, город Сестрорецк.       Как бы тщательно Генеральный штаб РККА ни готовился к отражению нападения Финляндии, обстрел Сестрорецка оказался для него неожиданным.       Стремясь минимизировать потери среди мирных граждан, советское правительство постаралось по максимуму эвакуировать жителей приграничных населенных пунктов. И если для эвакуации жителей деревень и поселков вроде Васкелово или, скажем, Красноострова не было никаких препятствий, то с Сестрорецком все обстояло несколько сложнее.       Расположенный в городе завод производил не только разнообразный инструмент, но и станки, и даже дифференциальные анализаторы - механические вычислительные машины, пусть и весьма сложные в производстве, однако заменявшие собой труд сорока счетных работников. И останавливать работу завода на неопределенный срок очень не хотелось.       В связи с этим было принято решение провести частичную эвакуацию города. В полном составе были эвакуированы две школы и фабрично-заводское училище, а отдыхавшие и лечившиеся на Сестрорецком курорте, равно как и его персонал, получили путевки в различные лечебно-оздоровительные учреждения страны. Фактически к первому декабря в Сестрорецке работали только завод, больница и городское управление НКВД, в подчинение которого входили также милиция и пожарная охрана.       И вот четвертого декабря за час до рассвета на дома со спящими рабочими обрушились первые снаряды крупного калибра. Дома в Сестрорецке были в массе своей деревянными и легко разрушались фугасными снарядами крупного калибра, хороня своих жителей под обломками.       Многие из разбуженных грохотом взрывов людей выскакивали из своих домов, зачастую в одном исподнем, и метались по улицам, не зная, куда им бежать. Кричали раненые, задетые разлетавшимися во все стороны обломками домов, что только усиливало царившую на улицах панику.       Надо сказать, что местные органы, предупрежденные о возможном нападении со стороны Финляндии и находившиеся в состоянии повышенной готовности, сработали наилучшим образом. Пожарные оперативно тушили горящие дома, правоохранительные органы при поддержке бригад содействия милиции быстро наводили порядок и направляли людей на завод, за крепкими стенами которого вполне можно было переждать обстрел, а спешно разбуженный председатель горисполкома принялся названивать в Ленинград, дабы сообщить о происходящем.       Однако первыми об обстреле сообщили пограничные разъезды на боевых разведывательно-дозорных машинах, патрулировавшие границу близ Сестрорецка. Быстро сопоставив доносившуюся с северо-запада канонаду с разрывами снарядов на окраине Сестрорецка, пограничники доложили о происходящем на заставу, откуда их доклады по команде ушли в управление пограничных войск при Ленинградском военном округе, временно подчиненное командованию Ленинградским фронтом.       И пока начальник штаба Ленинградского фронта комкор Иван Васильевич Смородинов докладывал об обстреле Сестрорецка в Ставку, командующий фронтом Рокоссовский, в последние дни буквально ночевавший в штабе, отдал приказ о приведении седьмой и тринадцатой армий в полную боевую готовность.       Управление пограничных войск при Ленинградском военном округе же получило приказ о проведении разведки боем и уничтожении артиллерийских батарей, ведущих обстрел Сестрорецка. Когда приказ, спущенный по команде, дошел до разъездов, несколько бронеавтомобилей, рыкнув дизелями, пересекли границу и направились на поиск финских орудий.       Обнаружить их повезло разъезду лейтенанта Ибрагимова, направившему свою машину на звук выстрелов и вскоре обнаружившему чуть южнее Коуккулы батарею ста двадцатидвухмиллиметровых орудий образца тысяча девятьсот девятого года, изготовленных на заводах Круппа по заказу Русской армии, а после семнадцатого года частично оказавшихся в Финляндии.       Объехав батарею с востока и приблизившись к ней на дистанцию в полкилометра, лейтенант Ибрагимов отдал приказ на открытие огня из автоматической пушки. Стрелок в его экипаже был что надо, первой же очередью он прошелся по расчетам финских гаубиц, превратив их в кровавый фарш. Не останавливаясь на достигнутом, стрелок «причесал» и сами орудия, и сложенные позади их снарядные ящики.       Приказав прекратить огонь, лейтенант Ибрагимов высунулся из люка и несколько секунд любовался дымящимися воронками, в которых при большом желании можно было разглядеть искореженные куски стали. Удовлетворенно улыбнувшись, Ибрагимов скрылся в люке и приказал возвращаться на советскую территорию. Все произошло настолько быстро, что финны опомнились только когда батарея была уже уничтожена.       В это самое время части седьмой армии готовились к отражению нападения. На всем протяжении оборонительного рубежа Сестрорецкий разлив - Сертолово - Токсово пехота занимала свои места в окопах, танкисты прогревали моторы своих машин, а артиллеристы выкатывали орудия на позиции и вскрывали снарядные ящики.       В воздухе уже кружились самолеты-разведчики, а возле взлетно-посадочных полос аэродромов выстраивались ряды истребителей и бомбардировщиков, готовых в любой момент подняться в воздух и оказать поддержку сухопутным силам.       С задержкой буквально в несколько минут аналогичная подготовка к отражению нападения началась и на Карельском фронте. Конечно, Генеральный штаб предполагал, что наступление основных сил финской армии произойдет в зоне ответственности Ленинградского фронта, но командарм Тимошенко не собирался ждать милостей от судьбы и готовился встречать врага во всеоружии.       Согласно разработанным еще маршалом Маннергеймом военным доктринам, финское наступление началось с бомбардировки. Восемнадцать британских бомбардировщиков «Bristol Blenheim» со свастиками на крыльях поднялись в воздух, намереваясь сбросить на позиции Красной Армии восемь тонн бомб.       Штаб седьмой армии немедленно отдал приказ поднять в небо истребители, те просто не успевали вылететь на перехват, и финским скоростным бомбардировщикам удалось успешно отбомбиться по советским позициям, уничтожив две артиллерийские батареи и нанеся потери пехоте, которые еще только предстояло оценить. И пусть, хоть и с опозданием, но все же подоспевшие истребители сумели сбить шесть возвращавшихся на аэродром финских самолетов, утешением это было слабым.       На земле же все было с точностью до наоборот.       Две танковые роты, двигавшиеся в авангарде финского наступления, были выбиты в первые же минуты боя. Французские танки «Рено», производство которых началось еще в годы Империалистической войны, ничего не могли противопоставить огню сравнительно противотанковых «сорокопяток» и их «сестер», установленных в башнях танков БТ-7. Шедшую же следом за танками пехоту встретили проверенной временем шрапнелью из трехдюймовых орудий и массированным пулеметным огнем. А вернувшиеся на второй заход бомбардировщики на этот раз получили жесткий отпор, и никакое истребительное прикрытие им не помогло.       Словом, решительное наступление второго корпуса Армии Перешейка на Ленинград было остановлено и переросло в позиционный тупик. Попытка же третьего армейского корпуса обойти позиции седьмой армии севернее была пресечена решительными действиями комкора Парусинова, встретившего финнов в районе Матоксы.       В северной части Карельского перешейка очень много лесов и довольно мало дорог, и третий корпус, который, по замыслу его командира Пааво Тайвелы, должен был пройти через Васкелово на Матоксу, а затем повернуть на Токсово и нанести удар по правому флангу седьмой армии, оказался отличной мишенью для советской авиации.       В то время как самолеты пятнадцатой скоростной бомбардировочной авиационной бригады наносили удары по арьергарду третьего корпуса, его передовые части, достигшие Матоксы, наткнулись на мощный заслон, прорвать который они, при недостатке тяжелой артиллерии и полном отсутствии танков, оказались не в состоянии.       Таким образом, уже к девяти часам утра и командующему Армией Перешейка Эрику Хейнриксу, и главнокомандующему финской армией Хуго Эстерману стало понятно, что вместо стремительного наступления на Ленинград финнам предстоят несколько дней изматывающих позиционных боев с последующим отступлением за линию Маннергейма. 4 декабря 1939 года. 09:30. Кабинет В. М. Молотова. Москва, улица Большая Лубянка, дом 5.       Лишь два с половиной часа спустя после начала вторжения финский посол Аарно Юрьё-Коскинен явился на прием к наркому иностранных дел Молотову, чтобы вручить ему ноту об объявлении войны.       Согласно данному документу, причинами для начала войны были указаны «вероломное и преступное похищение и последующее убийство национального героя Финляндии Карла Густава Маннергейма, откровенно враждебная Финляндии риторика в советской прессе и сосредоточение возле советско-финляндской границы крупных соединений Красной Армии».       К этому моменту Вячеслав Михайлович был уже проинформирован и об обстреле Сестрорецка, и о последовавшем за ним вторжении финских войск на территорию Советского Союза. Поэтому визит финского посла не стал для него неожиданностью, да и по поводу содержания ноты ему было что сказать.       - Господин посол, учитывая все обстоятельства, каждый пункт данной ноты вполне может быть оспорен, - ознакомившись с документом, заметил Молотов. - Для нас господин Маннергейм являлся не национальным героем, а военным преступником, получившим за свои действия единственно возможный приговор. События сегодняшнего утра наглядно показали, что размещение советских войск возле границы с Финляндией было правильным решением. Что же касается «враждебной Финляндии риторики», то таковая не может считаться достаточным поводом для объявления войны, какой бы неприятной для вас она ни была.       Однако, поскольку нота об объявлении войны была вручена вами уже после фактического начала боевых действий, я не вижу причин как-либо обсуждать ее содержимое. Вместо этого я предпочту считать формальности соблюденными, а войну между Финляндией и Советским Союзом - официально объявленной.       Мною уже отдано распоряжение об отзыве из Финляндии наших политических и хозяйственных представителей в течение сорока восьми часов. Финскому посольству, господин Юрьё-Коскинен, предстоит в тот же срок покинуть Советский Союз.       - Но… - по растерянному лицу финского посла было понятно, что он ожидал от Молотова совсем иной реакции. - А как же переговоры… уступки?       - О, не волнуйтесь об этом! - улыбнулся Вячеслав Михайлович. - Когда мы сочтем необходимым приступить к переговорам, мы найдем способ уведомить вас об этом!       После этих слов финский посол закаменел лицом и, не проронив ни слова, развернулся и покинул кабинет.