Часть третья, глава пятнадцатая. КАЖДОМУ СВОЕ.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

КАЖДОМУ СВОЕ

«И она не будет ждать милости от природы. Она возьмет от природы все, что ей нужно для полного счастья, то есть для удовлетворенности. Материально-магические силы сами извлекут из окружающей природы все ей необходимое. Счастье данной модели будет неописуемым!»

Амвросий Выбегалло, профессор.

7 марта 1940 года. 17:30. Кабинет И. В. Сталина. Москва, Сенатский дворец Кремля.       После взятия Вийпури советскому правительству стало окончательно ясно, что войну, в целом, Советский Союз уже выиграл. Осталось лишь понять, как закончить ее с максимальной для страны выгодой.       Для выработки решения по данному вопросу вечером седьмого марта в кабинете товарища Сталина состоялось совещание, на которое были приглашены нарком внутренних дел Киров, нарком иностранных дел Молотов, нарком обороны Ворошилов, начальник Генерального штаба Шапошников, начальник политуправления РККА Щербаков и начальник управления агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) Жданов.       - ...Таким образом, седьмая армия в настоящий момент заняла позиции как вокруг Вийпури, так и в самом городе, - докладывал Шапошников. - Командарм Мерецков просит перед продолжением наступления дать ему два дня для отдыха личного состава.       - Товарищ Шапошников, как, по-вашему, мы можем дать товарищу Мерецкову эти два дня? - поинтересовался Сталин.       - Можем, товарищ Сталин, - уверенно ответил Борис Михайлович. - В ходе взятия Вийпури седьмая армия истратила значительное количество боеприпасов, и нам требуется время для их восполнения. А пока в Вийпури разгружаются эшелоны с боеприпасами и продовольствием, красноармейцы вполне могут отдохнуть.       - Разрешите? - подал голос Молотов и, после разрешающего кивка Иосифа Виссарионовича, встал с места. - Сегодня утром из шведского посольства мне передали письмо министра иностранных дел Финляндии Юхо Эркко, в котором он предлагает нам начать мирные переговоры.       Товарищ Сталин, не лучше ли будет вместо наступления на Хельсинки пригласить в Москву финских представителей и в как можно более короткий срок приступить к переговорам? На мой взгляд, у нас сейчас достаточно сильная позиция, чтобы заключить мир на выгодных для нас условиях!       - Нет, Вячеслав Михайлович, есть мнение, что еще рано начинать переговоры с Финляндией, - покачал головой Сталин. - Нужно дать понять миру, что любое нападение на Советский Союз рано или поздно закончится тем, что мы придем в столицу напавшей на нас страны и спросим с ее правительства самым строгим образом.       Передайте финской стороне, что мирные переговоры между нашими странами возможны исключительно после подписания акта о капитуляции Финляндии. А чтобы господа Каллио и Эркко не тянули с принятием решения, седьмая армия товарища Мерецкова продолжит наступление на Хельсинки.       - Товарищ Сталин, - поднял руку Жданов. - Я уверен, что после того, как мы потребуем от Финляндии капитуляции, буржуазная пресса не преминет выставить нас агрессорами и измазать самой черной краской. Наверняка еще и историю с этим чёртовым полком приплетет!       - Товарищ Жданов, мне кажется, вы придаете слишком много значения проступку, совершенному пятьсот девяносто шестым полком, - заметил Сталин. - Ведь что, в сущности, совершили красноармейцы данного полка? Они не убивали гражданское население Финляндии или солдат, уже находящихся в плену, они просто игнорировали слова финских солдат о сдаче, делая это, замечу, в условиях боя.       Подобных поступок можно считать проявлением самосуда, но никак не военным преступлением. Безусловно, командир и комиссар полка должны быть примерно наказаны за то, что не пресекли подобное, но не стоит говорить о произошедшем, как о чем-то совершенно чудовищном.       - Я проконтролирую, чтобы командир и комиссар полка понесли наказание, - тут же сообщил Щербаков. - Но еще я хочу понять, как такое вообще могло произойти! Случившееся в госпитале вызвало у красноармейцев желание отомстить за своих товарищей, это понятно и естественно, но ведь в плен-то они не брали совершенно других людей!       - Этот вопрос нужно рассматривать диалектически, товарищ Щербаков, - задумчиво произнес Сталин. - Наши недостатки являются естественным продолжением наших достоинств, и, если мы признаем за нашим народом право принимать решения, мы должны быть готовы к тому, что некоторые из принятых народом решений нам не понравятся. Но мы отвлеклись. Товарищ Жданов, вы начали говорить о реакции буржуазной прессы на наши действия...       - Да-да, товарищ Сталин, - вновь поймав утраченную было мысль, продолжил Жданов. - Есть предложение...       - И я даже догадываюсь, чье именно, - ехидно вставил Киров.       - Так вот, есть предложение в ответ на злобствования буржуазной прессы опубликовать в зарубежных газетах статьи о зверствах белофиннов, снабженные соответствующими фотографиями, - недовольно зыркнув на Сергея Мироновича, закончил Жданов.       - Это хорошая идея, - согласился Сталин. - Это очень хорошая идея, товарищ Жданов, кто бы вам ее не подсказал. Займитесь этим вопросом и постарайтесь, чтобы все получилось не хуже, чем летом прошлого года, когда подобными публикациями в зарубежных газетах мы отразили все обвинения в срыве переговоров с Англией и Францией.       - Сделаю, товарищ Сталин! - кивнул Жданов.       Утром восьмого марта Вячеслав Михайлович Молотов все так же, через шведское посольство, довел до министра иностранных дел Финляндии требование капитуляции, а десятого числа седьмая армия начала наступление на Хельсинки.       Как и было предсказано на совещании, в английской, французской и даже германской прессе появились статьи, авторы которых, словно пытаясь перещеголять друг друга, стремились выставить русских тупыми, но воинственными дикарями, злобность и кровожадность которых жидобольшевики используют для того, чтобы уничтожить весь цивилизованный мир. Статьи в респектабельных буржуазных изданиях, разумеется, отличались более корректными формулировками, но общий посыл в них содержался точно такой же.       Однако, товарищ Жданов был готов к подобному развитию событий. По каналам Коминтерна узнав даты публикаций статей, он организовал все так, что в тот же самый день, когда на страницах «Таймс» и «Фигаро» появились статьи, призывающие к сочувствию несчастным финнам, из последних сил сопротивляющимся русской агрессии, в более мелких газетах вышла статья «Кого вы защищаете», снабженная настолько качественными фотографиями, насколько вообще была способна полиграфия тех лет.       Статья эта произвела эффект разорвавшейся бомбы. Публиковать в газетах настолько натуралистичные фотографии было как-то не принято, поэтому впечатление на читавших газеты они производили самое гнетущее. Мнения европейцев по поводу советско-финляндской войны незамедлительно разделились, кто-то так и остался на стороне Финляндии, но многие начали сочувствовать уже Советскому Союзу.       Словом, можно было сказать, что и на информационном поле нами была одержана пусть и не большая, но решительная победа! 20 марта 1940 года. Свердловский зал. Москва. Сенатский дворец Кремля.       Тринадцатого марта председатель Совнаркома Каганович утвердил списки лауреатов Сталинской премии за прошедший, тысяча девятьсот тридцать девятый год.       В этой реальности Сталинская премия была учреждена на пять лет раньше и имела ряд отличий по сравнению с той премией, что существовала в прошлом Максима. Так, например, премия за выдающиеся достижения в области литературы появилась одновременно с остальными, а не была учреждена годом позже, да и знак лауреата Сталинской премии в виде медали с профилем Иосифа Виссарионовича в этой истории стал вручаться с самого начала.       Как и в иной истории, соискатели премии представляли свои работы в один из двух специально созданных комитетов при Совнаркоме: либо в комитет по Сталинским премиям в области науки, военным знаниям и изобретательству, либо же в комитет по Сталинским премиям в области литературы и искусства, только в этот раз делать это они могли не до первого октября, а до тридцатого декабря.       В течение последующих двух месяцев члены комитетов изучали выдвинутые на соискание работы и составляли списки лауреатов, которые первого марта ложились на стол председателя Совнаркома. Тот, при необходимости, корректировал эти списки, подписывал их, после чего назначал дату церемонии присуждения премии, проходившей обычно во второй половине марта.       Тысяча девятьсот сороковой год не стал исключением. Двадцатого марта в Свердловском зале Сенатского дворца Кремля состоялась торжественная церемония присуждения премий имени Сталина, на которую, помимо самих лауреатов, были приглашены члены их семей и иные гости. Присутствовал на церемонии и выбравшийся, наконец, из карельских лесов Максим Белов.       Среди отличившихся в минувшем году были и академик Петр Леонидович Капица, опубликовавший научную работу с таким названием, что его и прочитать было трудно, не то, что выговорить, и академик Алексей Николаевич Крылов с его работой «Основания теории девиации компаса».       Из людей творческих в этом году были отмечены режиссер Михаил Ильич Ромм, снявший фильм «Ленин в 1918 году», и актер Борис Васильевич Щукин, исполнивший в данном фильме главную роль. Последний, к сожалению, получил вполне заслуженную им награду уже посмертно.       Но что особенно обрадовало Максима, так это вручение премии первой степени Павлу Феликсовичу Здродовскому, Владимиру Александровичу Барыкину и Андрею Степановичу Груденкову - коллективу ученых из Всесоюзного института экспериментальной медицины имени А. М. Горького, создавшему «новую эффективную методику лечения туберкулеза».       За этой крайне расплывчатой формулировкой скрывается разработка антибиотика стрептомицина и технологии его промышленного получения. Максиму об этом было прекрасно известно, поскольку Осинформбюро, по линии которого в ВИЭМ было отправлено задание на разработку стрептомицина, всегда очень внимательно отслеживало, как продвигаются порученные им работы. Оттуда же Максим знал, что препарат уже проходит клинические испытания и демонстрирует высокую эффективность при лечении туберкулеза.       После того как всем лауреатам премии были вручены папки с дипломами и коробочки со знаками премии, стулья были сдвинуты к стенам, в зале появились уставленные напитками и закусками столы, и начался фуршет.       Задерживаться на фуршете Максим не собирался, поскольку пить он не любил, налегать на закуски не собирался, да и поговорить на данном мероприятии ему было особо-то и не с кем. Поэтому он из вежливости выпил бокал шампанского, закусил его маленьким бутербродиком с черной икрой и направился к выходу из зала, возле которого его и отловил смутно знакомый сотрудник госбезопасности из управления товарища Власика, предложивший ему следовать за собой.       Сотрудник госбезопасности отвел Максима в кабинет товарища Сталина, располагавшийся здесь же, в Сенатском дворце. В кабинете, помимо его хозяина, находились также и товарищи Киров и Ворошилов, встретившие Максима добродушными улыбками.       - Здравствуйте, Максим Иванович, проходите, - произнес Сталин.       - Здравствуй, Максим, с возвращением! - поприветствовал Белова Ворошилов. - Как тебе Карелия?       - Холодно, - с улыбкой ответил Максим. - Зимнюю форму мы, конечно, хорошую разработали, но, похоже, кое-что нужно будет доработать.       - Нет предела совершенству, да? - рассмеялся Климент Ефремович. - Изложи свои мысли в докладной записке на мое имя. Нам вскоре предстоит серьезный анализ этой войны, так что твои идеи тоже рассмотрим!       - Сделаю, - кивнул Максим.       - Товарищи, мы с Сергеем вам не мешаем? - ехидно заметил Сталин, и Максим с Ворошиловым тут же умолкли. - За значительный вклад в оборону Союза Советских Социалистических Республик и по представлению наркома обороны товарища Ворошилова вам присуждается Сталинская премия первой степени.       Однако, поскольку вы являетесь секретоносителем высшего уровня, вручить вам диплом лауреаты было решено не на общей церемонии, а в моем кабинете, в кулуарной, так сказать, обстановке.       Поздравляю вас, товарищ Белов!       - Служу Советскому Союзу! - отчеканил Максим, принимая из рук Иосифа Виссарионовича папку с дипломом и коробочку с медалью.       - Поздравляю, Максим! - произнес Киров, пожимая Белову руку.       - Уже знаешь, как премию тратить будешь? - поинтересовался Ворошилов.       Вопрос заставил Максима крепко задуматься. В принципе, жил он сейчас заметно лучше, чем большинство граждан Советского Союза, имея все, что было необходимо, и даже кое-что сверх того.       - Даже не знаю, - так ничего и не придумав, ответил Максим. - Я, в общем-то, и на всем казенном себя неплохо чувствую. Квартира у меня хорошая, автомобиль, опять же, служебный... дачи, конечно, нет, но мне проще путевку в санаторий взять, так отдыхать получается и проще, и комфортнее.       - Что, неужели совсем ничего не нужно? - заинтересовался Ворошилов. - А то наши чиновники постоянно что-то хотят, им чего ни дай - все мало!       - Ну-у-у, разве что телевизор куплю, чтобы не отставать от прогресса, - предположил Максим и рассмеялся от пришедшей в голову мысли. - Забавно, в мое время среди людей, считавших себя продвинутыми, смотреть телевизор считалось делом почти что неприличным, а сейчас это самая передовая вещь, какую только можно представить!       - Ну, некоторое, весьма ограниченное число людей, может представить себе и не такое, взять хотя бы ваш ноутбук, - заметил Киров. - Но да, из хоть сколько-нибудь доступной населению техники телевизор является самой современной. Ну хорошо, купите вы телевизор, а остальную часть премии куда?       - Пусть пока лежит, - решил Максим. - А там или появятся идеи, куда их потратить, или с началом войны построю на них именной танк и подарю его Женьке, то-то она обрадуется!       - Да уж, танков ей еще никто не дарил! - рассмеялся Сергей Миронович. - Что ж, Максим, я рад, что деньги вас не испортили. Так держать, как говорили мои знакомые моряки! 22 марта 1940 года. 10:00. Кабинет В. М. Молотова. Москва, улица Большая Лубянка, дом 5.       Требование о капитуляции, выдвинутое товарищем Молотовым от лица советского правительства, привело руководство Финляндии в состояние крайнего замешательства.       Юхо Эркко, еще в декабре прошлого года сложивший с себя полномочия министра иностранных дел, отнюдь не утратил своего политического влияния, да и его резко антисоветские взгляды никуда не делись. Будучи членом весьма влиятельной Национальной прогрессивной партии, Эркко регулярно выступал перед парламентом, громогласно заявляя, что никаким большевикам не подавить стремление финского народа к свободе и что доблестная финская армия до последней капли крови будет отстаивать независимость своей страны.       Вот только отстаивать независимость Финляндии было особо-то и нечем. Второй и третий корпуса понесли значительные потери и представляли собой отряды непонятной численности, из которых, если по-хорошему, нужно было заново формировать полки и дивизии. Из двух дивизий первого корпуса шестая была разгромлена под Хонканиеми, а бойцы девятой, увидев, что стало с их боевыми товарищами, отнюдь не рвались в бой. Четвертый же корпус находился значительно севернее и повлиять на обороноспособность столицы никак не мог.       Между тем, седьмая армия планомерно наступала на столицу Финляндии. Командарм Мерецков щадил вверенных ему бойцов, следя, чтобы во время суточных переходов они проходили не более двадцати пяти - двадцати семи километров вместо положенных по уставу тридцати, и через каждые три дня марша давая им сутки отдыха.       Будучи проинформированным о том, что его главной задачей является оказание давления на правительство Финляндии, Мерецков стремился в первую очередь избежать маршевых потерь и отставания обоза, ну и сделать так, чтобы к штурму Хельсинки, если он все же состоится, его бойцы приступили отдохнувшими и полностью боеспособными. Командующий Ленинградским фронтом Рокоссовский, до которого осторожный и обстоятельный Кирилл Афанасьевич довел свои соображения, полностью их одобрил.       Таким образом, к двадцать первому марта седьмая армия остановилась на суточный отдых в двенадцати километрах от Хельсинки, а президент Каллио, осознавший, наконец, что советские войска стоят в менее чем половине суточного перехода от столицы и если не завтра, то послезавтра начнут ее штурмовать, подписал в этот день пакт о капитуляции Финляндии.       Когда об этом было объявлено по радио, страна впала в состояние шока, ведь официальная финская пропаганда не спешила сообщать населению о поражениях на Карельском перешейке, наоборот, предпочитая рассказывать о стабильном положении дел в районе северной Карелии, где части Красной армии так и топтались возле границы.       В результате финское общество раскололось на две части. Одни придерживались взглядов Юхо Эркко и его товарища по партии, премьер-министра Ристо Рюти, продолжавших твердить о предательстве национальных интересов Финляндии, другие же, в особенности родственники погибших и находящихся в плену солдат, соглашались с носителями более умеренных взглядов, еще до начала войны говоривших о необходимости поиска компромиссов в отношениях с Советским Союзом.       Но, как бы то ни было, пакт о капитуляции был подписан, а уже двадцать третьего марта финская делегация прибыла в Москву для заключения мирного договора. Возглавлял делегацию лично премьер-министр Финляндии Ристо Рюти, который хоть и придерживался откровенно антисоветских взглядов, однако был реалистом и понимал, что войну нужно заканчивать именно сейчас, пока еще можно ограничиться территориальными уступками.       Помимо Рюти в финскую делегацию вошли также опытный дипломат и бывший министр иностранных дел Каарле Вяйнё Войонмаа и представитель Главного полевого штаба при кабинете министров генерал Карл Рудольф Вальден. Также по личному распоряжению президента в состав делегации был включен Юхо Кусти Паасикиви, довольно умеренный политик, имевший к тому же опыт переговоров с Советским Союзом.       С советской стороны переговоры ожидаемо возглавил народный комиссар иностранных дел Вячеслав Михайлович Молотов, а помогали ему в этом нелегком деле Александр Михайлович Василевский, представлявший Генеральный штаб, и Андрей Александрович Жданов, направленный на переговоры от Политбюро.       Вячеслав Михайлович Молотов не преминул воспользоваться заметно более сильной позицией Советского Союза, нежели это было в «тот раз», и стребовать с Финляндии несколько больше.       В результате на севере вместо присоединения к советской территории финских частей полуостровов Рыбачий и Средний мы получили всю финскую часть Лапландии к востоку от финско-норвежской границы. Отныне Финляндия на севере граничила исключительно со Швецией.       В Карелии же Советский Союз получил не только города Вийпури и Сортавала, но и Лаппенранту, все три, разумеется, с прилегающими к ним территориями. Таким образом, граница была отодвинута от Ленинграда на значительное расстояние, а на территории Советского Союза оказалось не только Ладожское озеро, но и Сайменский канал, что должно было стать весьма ощутимым ударом по финской экономике.       Помимо передачи Советскому Союзу части территорий, Финляндию обязали выплатить и контрибуцию в размере восьмисот миллионов марок, что примерно соответствовало двумстам шестидесяти миллионам рублей. Сумма была не то, чтобы большой, но совсем обойтись без контрибуции было никак невозможно. На примере Финляндии руководство страны хотело продемонстрировать последствия нападения на Советский Союз.       Ну и в качестве своеобразной «вишенки на торте» численность армии Финляндии была ограничена тридцатью тысячами человек, что было даже меньше ее численности до начала предвоенной мобилизации. Разумеется, Молотов и Василевский прекрасно понимали, что в случае войны с Советским Союзом в качестве союзника Германии никто не помешает финнам увеличить армию, но тогда это станет еще одним пунктом договора, который финны нарушат.       Премьер-министр Финляндии Ристо Рюти сперва пытался смягчить условия договора, но после того, как Александр Михайлович Василевский с доброй улыбкой напомнил ему, где именно в настоящий момент стоят части седьмой армии, он поник, после чего договор, наконец, был подписан.       Советско-финляндская война завершилась однозначной победой Советского Союза. Начался планомерный вывод частей седьмой и тринадцатой армий с территории Финляндии.       Генеральный штаб же приступил к подведению итогов только что отгремевшей войны.       Так же, как и после Испании, Монголии и Польши, сержантам, командовавшим отделениями, было поручено опросить подчиненных им красноармейцев на тему, что в армии было хорошо, а что не очень. Затем рапорты сержантов обобщались командирами взводов, рот и так далее, вплоть до командующих армиями. Такая система опросов давала генштабистам отличную обратную связь и позволяла посмотреть на недостатки армии, что называется, «снизу».       Созданная при Генеральном штабе аналитическая группа тщательно изучала рапорты командиров всех уровней, и, отдельно - отчеты политруков, комиссаров и особистов, дававшие зачастую особый, непредвзятый взгляд со стороны. По итогам всестороннего анализа боевых действий был составлен доклад, который и был зачитан заместителем начальника генштаба Василевским на расширенном заседании ставки.       Из доклада выходило, что Красная армия в настоящий момент готова к большой войне на твердое «хорошо». Командиры, особенно высшего уровня, перестали в большинстве своем действовать нахрапом и стремиться приурочить победу к той или иной памятной дате, предпочитая вместо этого следовать заранее разработанным планам.       В качестве примера подобного грамотного планирования Василевский привел действия командарма Мерецкова, предпочитавшего порой снизить скорость марша своих войск ради недопущения отставания обоза и других тыловых частей. В результате таких действий его войска всегда оказывались обеспечены провиантом, топливом и боеприпасами.       Другим примером хорошо продуманной операции Василевский назвал взятие города Вийпури, к моменту чтения доклада, уже вновь ставшего Выборгом. Именно высочайший уровень взаимодействия между пехотой, танками и артиллерией, достигнутый в ходе данной операции и позволил взять город быстро и с минимальными потерями.       Говоря об уровне материального оснащения, Василевский крайне положительно отозвался о портативных радиостанциях, благодаря которым, собственно, и было достигнут впечатливший всех высокий уровень взаимодействия частей под Вийпури. Также похвалы удостоились и малогабаритные аптечки, которые с начала сорокового года стали выдавать штурмовым подразделениям. Перевязочные материалы и эффективные обезболивающие препараты из этих аптечек спасли жизни многих красноармейцев.       В докладе также отмечались надежность стрелкового оружия, прекрасно работавшего в суровых зимних условиях, и особенно - оснащенность пехотных частей автоматическим оружием. На отделение из одиннадцати человек приходился один пулемет и два пистолета-пулемета, или, если речь шла о штурмовых подразделениях - два пистолета-пулемета и две автоматических винтовки, благодаря чему части Красной армии на голову превосходили финнов по плотности огня.       Положительно была оценена и зимняя форма одежды, принятая еще в тридцать шестом году. До того не представлялось возможности оценить ее в реальных боевых условиях, а тут таковая возможность появилось. И шинели с подстежкой из искусственного меха и зимние шапки ушанки с честью выдержали испытания и аномально холодной зимой, и ледяными ветрами, дувшими как с Финского залива, так и с Ладожского озера.       Однако, и недостатков в докладе было отмечено немало. Так, например, шинель, будучи весьма теплой, оказалась довольно неудобной для передвижения по снегу, даже с пристегнутыми к поясу полами, потому-то фронтовые разведчики и предпочитали во время выходов за линию фронта надевать ватные куртки. Да и скопированный с немецкой шинели образца сорок второго года широкий воротник, даже будучи поднятым и застегнутым на специальный хлястик, плохо защищал от ветра.       В плане вооружения было отмечено практически полное отсутствие огнеметов. Еще летом прошлого года ранцевый огнемет, разработанный товарищами Клюевым и Сергеевым, успешно прошел испытания и был принят на вооружение, однако, в войска попало всего несколько единиц, продемонстрировавших потрясающую эффективность, особенно при штурме ДОТов и других фортификационных сооружений.       То же можно было сказать и о ручных противотанковых гранатометах, также принятых на вооружение, однако, имевшихся в частях РККА в каких-то смешных количествах. И пусть на минувшей войне особой потребности в ручных противотанковых средствах не наблюдалось, в самом ближайшем будущем они будут крайне востребованы, что бы не говорили по этому поводу некоторые скептики.       Да и с дисциплиной у красных командиров все было хоть и неплохо, но далеко не идеально, взять, например, тот случай, когда командующий сорок четвертой дивизией Виноградов вместо того, чтобы изобразить наступление и отступить при столкновении с финскими войсками, самовольно принял решение наступать всерьез, в результате чего завел дивизию в западню.       В заключении Василевский озвучил ряд требований и предложений по улучшению Красной армии, сформулированных по итогам анализа боевых действий в Монголии, Польше и Финляндии.       Так, например, народному комиссару оборонной промышленности Ванникову было выдвинуто требование наладить производство огнеметов в количестве, необходимом для оснащения каждого отделение штурмовых частей одним экземпляром данного оружия. Ручных гранатометов от «оборонки» требовали больше, чтобы создать по гранатометному расчету сперва в каждом взводе частей первого эшелона, а в дальнейшем - в каждом отделении всей Красной армии. Услышав последний пункт, Ванников только пот со лба утер.       Были также предложения увеличить количество ручных пулеметов в отделениях до двух, а также доработать шинель, оснастив ее воротником из искусственного меха, как это было сделано на ватных куртках, но данные предложения еще нужно было тщательно обдумать.       Но, если все вопросы новых видов вооружения и экипировки упирались лишь в финансовые и промышленные возможности государства, то с исправлением недостатка дисциплины и опыта у красных командиров все было гораздо сложнее. Тут могли помочь только курсы повышения квалификации, программу для которых уже начали готовить.       Словом, Красную армию ждал очередной виток изменений, начавшийся с введения указом Президиума Верховного Совета генеральских и адмиральских званий.       Инициатором введения новых званий был лично нарком обороны Климент Ефремович Ворошилов, посчитавший, что это позволит избежать путаницы в случаях, когда, например, командира дивизии в звании комбрига именуют не комбригом, а комдивом, причем, не только при устном обращении, но и в приказах. Правда, в этой истории, чтобы не ломать стройную систему званий, созданную в тридцать пятом году, он предложил ввести всего три генеральских звания вместо четырех.       Некоторым из членов Президиума Верховного Совета предложение Ворошилова показалось идеологически неправильным, так как, по их мнению, означало отказ от революционных завоеваний и возвращение к царским порядкам. Возникший было спор быстро пресек председатель президиума товарищ Калинин, обратившийся за разъяснением этого момента к главе партии большевиков товарищу Сталину.       Иосиф Виссарионович рассудил, что содержание всегда преобладает над формой и что суть красного командира не изменится от того, что его назовут генералом, наоборот, со временем должно измениться значение слова «генерал». После этого разъяснения все споры быстро утихли, и двадцатого апреля Указ о введении новых званий был подписан.       Не стоит, однако, думать, что после подписания указа все комдивы стали генерал-майорами, а командармы - генерал-полковниками. Была объявлена переаттестация высшего командного состава, а для ее проведения - создана специальная комиссия, которая, собственно, и определяла, присвоить тому или иному командиру звание, соответствующее его текущему, либо же изменить его в большую или меньшую сторону.       Так, например, Валериан Александрович Фролов, начавший советско-финляндскую войну в звании комдива, а в конце декабря ставший комкором, по итогам переаттестации получил звание генерал-полковника, что соответствовало старому званию командарма. Впрочем, это было логично, ведь именно армией в этой войне Фролов и командовал, причем, весьма и весьма успешно.       А вот Василию Ивановичу Чуйкову по итогам переаттестации было присвоено звание генерал-лейтенанта, что вполне соответствовало его старому званию комкора. Несмотря на то, что он, как и Фролов, командовал армией, ему припомнили разгром сорок четвертой дивизии и более высокое звание решили не присваивать.       Одновременно с указом в введении новых званий двадцатого апреля Президиум Верховного Совета подписал указ о присвоении Константину Константиновичу Рокоссовскому, Семену Константиновичу Тимошенко, Борису Михайловичу Шапошникову и Григорию Михайловичу Штерну звания Маршалов Советского Союза, а Николаю Герасимовичу Кузнецову - вновь вводимого звания Адмирала Советского Союза.       Таким образом, к первому мая сорокового года в стране стало на четверых маршалов больше, а с учетом адмирала Кузнецова, чье звание приравнивалось к маршальскому - то на все пять. И все они, сияя золотыми петлицами на парадных белых кителях, присутствовали на первомайском параде, командовал которым маршал Буденный, а принимал - маршал Ворошилов.       На следующий день после парада маршал Шапошников лег на лечение в санаторий наркомата обороны «Архангельское», располагавшийся в бывшем подмосковном имении князей Юсуповых. Благодаря появлению стрептомицина лечение туберкулеза стало возможным, и, хотя у Бориса Михайловича болезнь находилась в тяжелой форме, не воспользоваться шансом на излечение, чтобы подольше прослужить своей стране, он не мог. Во время же его отсутствия исполнять обязанности начальника Генерального штаба предстояло генерал-майору Василевскому.       Командиры более младшего уровня тоже не были обделены званиями и наградами. Так капитан Маргелов, по поводу которого Максим Белов накатал-таки докладную записку товарищу Ворошилову, очень удивился, когда получил приказ явиться за новым назначением в управление ВВС Ленинградского военного округа. Василий Филиппович даже думал, что это какая-то ошибка, ведь где он, и где авиация?       Впрочем, когда он явился в управление ВВС, все встало на свои места. Оказалось, что служить ему предстоит в должности командира учебного парашютного батальона третьей авиадесантной бригады особого назначения, базировавшейся в пригородном Пушкине.       Бригада особого назначения - это было для Маргелова уже понятнее, все-таки в финскую войну он командовал отдельным разведывательным батальоном. Правда, с парашютом ему прыгать еще не доводилось, но Маргелов подумал, что навряд ли труднее, чем воевать с финнами в карельских лесах! Да и прилагавшиеся к новой должности майорские петлицы приятно грели ему душу!       Капитан Москвин был также повышен в звании и назначен командовать только что созданным отдельным дивизионом самоходных минометов особой мощности, подчиненном непосредственно Ставке Верховного командования. В дивизион теперь будут входить три батареи по четыре миномета в каждой, а также по одному тяжелому артиллерийскому тягачу для подвоза боеприпасов и много другой техники.       Забот у теперь уже майора Москвина должно стать примерно в три раза больше, чем раньше, но он особенно по этому поводу не унывал. Справился он с батареей, значит - справится и с дивизионом, не может же он подвести Ставку и лично товарища Сталина!       Хоть товарищ Сталин и сказал, что действия пятьсот девяносто шестого полка нельзя считать военным преступлением, он же отметил, что командир и комиссар полка должны быть наказаны за то, что допустили подобное. И подполковник Данилов вместе с полковым комиссаром Черновским были исключены из рядов партии и уволены из армии.       Максима же Белова сразу после получения Сталинской премии товарищ Киров капитально подключил к подготовке процесса, обещавшего стать не менее громким, чем дело Промпартии тридцатого года. 21 мая 1940 года: 11:22. Центральный дом ученых. Москва, улица Пречистенка, дом 16.       Трофим Денисович Лысенко, академик и президент Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени Ленина, сидел на заднем сиденье своего служебного автомобиля, что вез его в Дом ученых. Дискуссия, начало которой было назначено на сегодняшний полдень, изрядно беспокоила Лысенко, всем своим нутром ощущавшего, что его положение, прежде казавшееся непоколебимым, в последнее время зашаталось.       Трофим Денисович даже мог назвать время, когда это началось. Июнь прошлого года. Именно тогда докладная записка на имя председателя Совнаркома Молотова, составленная его верным сторонником Исааком Израилевичем Презентом и завизированная им самим, не получила ожидаемого отклика. Товарищ Молотов, казалось, просто не заметил ее!       Позже сменивший Молотова на посту предсовнаркома Каганович вроде бы дал записке ход, но результат оказался совсем не таким, на который рассчитывал Лысенко. Вместо того, чтобы немедленно арестовать этих «поклонников Вейсманизма-Менделизма», как Трофим Денисович даже в мыслях своих называл Вавилова и его сторонников, сотрудники НКВД побеседовали с ними и отпустили!       Хуже того, после Вавилова и его сторонников на беседу в НКВД вызвали сперва Исаака Израилевича, а затем и его самого! Сотрудник госбезопасности, с которым довелось беседовать Лысенко, крайне вежливо, но при этом настойчиво интересовался у него, можно считать ли его визу на докладной записке товарища Презента попыткой оклеветать уважаемых советских ученых, либо же имела место обыкновенная ошибка.       В тот раз Трофиму Денисовичу удалось отговориться тем, что он поддержал мнение своего коллеги товарища Презента, не до конца разобравшись в ситуации. На этом беседа, собственно, и закончилась, после чего Лысенко отпустили, предупредив, впрочем, что его могут вызвать для уточнения некоторых вопросов. Позже из разговора с Презентом Лысенко узнал, что тому также удалось отговориться тем, что свою докладную записку он составлял на основании слухов, и если его и можно в чем-то винить, то только в проявлении излишней бдительности.       И хотя все для Лысенко закончилось вроде бы благополучно, визит в НКВД вкупе с обещанием повторного вызова в данное учреждение произвели на него невероятное впечатление. Привыкнув к тому, что поддержка лично товарища Сталина делает его практически неприкасаемым, Лысенко внезапно обнаружил, что на самом деле все обстоит несколько иначе.       Данное открытие на пару дней выбило Трофима Денисовича из колеи, а затем он собрался с мыслями и предпринял попытку упрочнить свое положение, для чего решил позвонить товарищу Сталину. Дозвониться ему, что удивительно, удалось почти сразу.       - Я вас слушаю, товарищ Лысенко, - услышал Трофим Денисович хорошо знакомый голос с едва заметным акцентом.       - Здравствуйте, товарищ Сталин! - поздоровался Лысенко. - Я прошу вас оградить меня от нападок со стороны НКВД! Когда я начинаю думать, что меня могут повторно вызвать на допрос, мне становится трудно работать. У меня буквально руки опускаются!       - Вам не нужно бояться НКВД, товарищ Лысенко, - добродушным тоном сообщил Сталин. - Товарищ Киров крайне справедливый человек, он обязательно во всем разберется. Работайте спокойно!       Лысенко, собственно, и пугало то, что товарищ Киров во всем разберется. Слухи об эффективности работы НКВД под его руководством достигли даже Трофима Денисовича. Однако признаться в этом товарищу Сталину он не мог. Все, что ему оставалось, это поблагодарить Иосифа Виссарионовича и повесить трубку.       Ни на какую повторную беседу, впрочем, Лысенко никто не вызывал, и он уже поверил было, что эта история с докладной запиской окончательно забылась. Однако месяц назад ему позвонили из секретариата товарища Сталина, что двадцать первого мая состоится научная дискуссия между сторонниками генетической теории Вавилова и его собственной теории мичуринской агробиологии, и что председательствовать на этой дискуссии будет лично товарищ Сталин. Новость эта стала для него настоящим ударом!       Чтобы обеспечить себе преимущество во время дискуссии, Лысенко постарался сделать так, чтобы Вавилов и его соратники узнали о намечающейся дискуссии как можно позже и не сумели должным образом подготовиться, однако вскоре выяснилось, что Вавилову, точно так же, как и ему самому, сообщили о дате дискуссии из секретариата товарища Сталина.       Тогда Лысенко решил попытаться создать себе численное превосходство среди академиков ВАСХНИЛ и попробовал записаться на прием к товарищу Сталину, дабы, пользуясь, как ему тогда казалось, его безоговорочной поддержкой, протолкнуть на должности академиков группу своих сторонников. Но когда бы он ни звонил в приемную Сталина, товарищ Поскребышев неизменно отвечал ему, что товарищ Сталин очень занят и в ближайшие дни не сможет его принять.       Так товарищ Лысенко и метался до самого сегодняшнего утра, когда пришла пора ехать в Центральный дом ученых, в Большом зале которого и должна была проходить дискуссия. И когда его автомобиль уже ехал по Пречистенке, беспокойство Трофима Денисовича по поводу его пошатнувшегося положения сменилось азартом. Пусть ему заранее не удалось добиться преимущества, с ним еще оставались его навыки демагога и понимание того, что желают слышать партийные вожди, а значит, он еще сможет разгромить своих оппонентов!       Когда Лысенко вошел в Большой зал, все уже было готово к дискуссии. На сцене уже стояли расположенные буквой «П» столы, с левой стороны которых располагались места для «вавиловцев», а с правой - для сторонников мичуринской агробиологии. Места же по центру предназначались для президиума в лице товарища Сталина и тех, кого он сочтет нужным пригласить. На столах уже были установлены микрофоны, стояли стаканы и бутылки с минеральной водой.       За левой стороной стола уже сидели сам Николай Иванович Вавилов, Георгий Дмитриевич Карпеченко, Григорий Андреевич Левицкий, Леонид Ипатьевич Говоров, Константин Андреевич Фляксбергер и Николай Васильевич Ковалев. Все - известные и заслуженные ученые. С правой же стороны собрались его собственные сторонники - Исаак Израилевич Презент, Ольга Борисовна Лепешинская, Всеволод Николаевич Столетов, Марк Борисович Митин и Петр Васильевич Макаров.       Проход делил зрительный зал на две стороны, и, как заметил шагавший к сцене Лысенко, зрители, многих из которых он знал лично, предпочли занять места согласно своим научным пристрастиям. Трофиму Денисовичу в тот момент подумалось, что нужно обязательно сфотографировать левую сторону зрительского зала, чтобы потом знать, кого из присутствующих сегодня понизить в должности или даже изгнать из ВАСХНИЛ.       Исаак Израилевич Презент заботливо отодвинул стул, и Лысенко занял свое место во главе стола. Пару минут спустя из-за кулис вышли члены президиума во главе с товарищем Сталиным. Помимо Иосифа Виссарионовича за столом оказались нарком внутренних дел Сергей Миронович Киров, председатель комитета партийного контроля Николай Михайлович Шверник, президент Академии наук Владимир Леонтьевич Комаров и специально приглашенный из Ленинграда директор института физиологии имени И. П. Павлова Леон Обгарович Орбели.       Такой состав президиума отнюдь не обрадовал Лысенко. Комаров и Орбели были крайне уважаемыми учеными, таким мозги трескучими марксистскими лозунгами не запудришь! Да и Киров со Шверником люди хоть и справедливые, но больно уж въедливые.       - Здравствуйте, товарищи ученые! - с приветственным словом обратился товарищ Сталин к собравшимся. - Мы собрались сегодня, чтобы поставить точку в споре между сторонниками школы классической генетики и школы мичуринской агробиологии, который давно уже перестал быть исключительно научным. Дошло до того, что некоторые представители этих школ уже начали писать доносы на своих оппонентов.       Эти слова очень не понравились Лысенко, поскольку он усмотрел в них неприкрытый намек на себя и некоторых своих соратников. Вавилов и другие «вейсманисты-менделисты», насколько он знал, доносов не писали, считая это ниже собственного достоинства.       - Поскольку именно сторонники мичуринской агробиологии выступают против сторонников так называемой классической генетики, а не наоборот, первое слово представляется именно им, - тем временем продолжил товарищ Сталин. - Товарищ Лысенко, прошу вас!       - Здравствуйте, дорогие товарищи! - встав, произнес Трофим Денисович. - Я хочу поблагодарить партию, правительство и лично товарища Сталина за возможность вывести, наконец, на чистую воду сторонников теорий Вейсмана, Менделя и Моргана! Последователи этих империалистических теорий являются безусловными врагами как нашего советского государства, так самой и идеи построения коммунизма!       Истинная, мичуринская генетика, в силу своей неудобности, не имела ни малейшего шанса зародиться при капитализме, поэтому там была создана своя, буржуазная генетика, предназначенная для обслуживания правящего класса, а потому включающая в себя много ложных понятий, не соответствующих объективной действительности!       Мы не должны забывать, что любая наука является классовой, и лучшим примером этой классовости являются непримиримые противоречия между буржуазной генетикой и диалектико-материалистической мичуринской биологией! И именно в силу своей классовой чуждости буржуазная генетика должна быть отвергнута советской наукой!       Лысенко замолчал и потянулся к стакану, заботливо наполненному кем-то из его коллег. Промочив горло, он окинул взглядом президиум, пытаясь понять, произвели ли его слова о классовых противоречиях в науке должное впечатление на его членов.       - Товарищ Лысенко, поясните, пожалуйста, что именно вы подразумеваете под понятием «буржуазной науки»? - воспользовавшись паузой, поинтересовался академик Орбели. - Это наука, созданная в буржуазном обществе, или же наука, законы который действуют только на представителей класса буржуазии?       - Разумеется, товарищ Орбели, я имею в виду науки, созданные в буржуазном обществе и обладающие всеми присущими этому обществу пороками! - проигнорировав смешки, прозвучавшие с правой стороны зрительского зала, ответил Лысенко. - Вы только послушайте, что утверждают эти поклонники буржуазной генетики! По их мнению, все свойства любого организма, в том числе и человека, роковым образом, фатально предопределены теми генами, которые он получает от своих родителей при слиянии яйца с живчиком, то есть в момент оплодотворения.       Какой же из этого следует вывод? А такой, что своими теориями вейсманисты-морганисты обосновывают разделение людей на расу господ и расу рабов, подводят теоретическую основу под расистские измышления империалистов и стремятся оправдать политику истребления народов и колониального гнета! Что это, как не доказательство буржуазности их теории?       - То, что вы говорите, товарищ Лысенко, заучит довольно неприятно, учитывая, что нам известна одна европейская страна, где подобная расовая теория возведена в ранг государственной идеологии, - произнес Сталин. - Однако, вы ничего не упомянули о доказательствах теории Вейсмана и Менделя. Скажите, существуют ли научные факты, подтверждающие либо опровергающие данную теорию?       - Сама идея того, что все свойства организма зависят исключительно от содержащихся в хромосомах генах, противоречит работам товарища Мичурина об изменении строения тела под влиянием условий внешней среды! - запальчиво ответил Лысенко. - Согласно теории Вейсмана-Моргана, превращение одних видов в другие невозможно, между тем отрицать, что пшеница при определенных условиях способна порождать зерна ржи, значит отрицать практический опыт!       - А если осла раскормить, сможет ли он под воздействием внешней среды переродиться в академика ВАСХНИЛ? - прозвучал выкрик из зала, встреченный одобрительными смешками.       - А почему, говоря о работах товарища Мичурина, вы не упоминаете о том, что он, в ходе опытов, направленных на опровержение теории Менделя, напротив, убедился в ее истинности? - пока Лысенко оглядывал зал, пытаясь найти автора выкрика, ему задал вопрос президент академии наук Комаров. - Выходит, вы опираетесь на те работы товарища Мичурина, которые он сам в поздние годы признавал ошибочными?       Ответа на этот вопрос у Трофима Денисовича не было. Он и в самом деле игнорировал поздние работы Мичурина, как и многие другие вещи, не укладывавшие в его теорию агробиологии, но не признаваться же ему в этом?       - Хорошо, товарища Лысенко мы выслушали, - прервал возникшую было неловкую паузу товарищ Сталин. - Теперь мы должны предоставить слово противоположной стороне. Товарищ Вавилов, расскажите нам, почему вы придерживаетесь идей господ Вейсмана, Менделя и Моргана, и почему отрицаете мичуринскую агробиологию товарища Лысенко?       - Товарищ Сталин, для начала я хотел бы опровергнуть слова товарища Лысенко о классовости науки, - вставший со своего места Вавилов казался полной противоположностью выступавшего ранее Лысенко. Он и выглядел гораздо солиднее, и говорил степенно, безо всякой патетики. - Наука, если она, конечно, настоящая, занимается исключительно установлением фактов, а то, как установленный факт будет использоваться на практике, это уже совсем другой вопрос.       Исходя из того, что нам уже известно о генах, говорит о том, что понимание того, какой ген в организме за что отвечает, даст нам не только возможность заниматься селекцией растений и животных на принципиально новом научном уровне, но и позволит лечить болезни, ранее считавшиеся неизлечимыми. Разумеется, для достижения подобных результатов потребуется еще не один год исследований, но оно, безусловно, того стоит!       Что же касается моего отрицания мичуринской агробиологии, то существует ряд критериев, по которым теория может считаться научной, и многим из них теория товарища Лысенко не соответствует.       Так, например, мичуринская агробиология противоречит принципу соответствия, согласно которому ни одна теория не должна входить в конфликт с уже доказанными и проверенными положениями науки. Так, например, агробиология широко опирается на теорию самозарождения клеток из неклеточного вещества, что противоречит принципу Рудольфа Вихрова «Каждая клетка - из клетки».       Также теория агробиологии противоречит принципу рациональности, ведь если каждая особь изменяется под воздействием внешней среды и передает приобретенные признаки своему потомству, то как можно объяснить существование биологических видов, как стабильных репродуктивно изолированных единиц?       Когда Вавилов замолчал, на несколько секунд воцарилась тишина, а затем зал взорвался аплодисментами. Лысенко только зубами скрипнул, поскольку наукообразные слова Вавилова, произнесенные к тому же спокойным уверенным тоном, звучали гораздо убедительнее наполненной политической риторики речи самого Трофима Денисовича.       Сидевшая рядом с Лысенко Ольга Борисовна Лепешинская тоже не удержалась от того, чтобы бросить на Вавилова неприязненный взгляд, ведь его слова о теории зарождения клеток из неклеточного материала были камнем в ее огород.       - Итак, товарищи, мнение сторон мы услышали, - подытожил Сталин. - Возможно, у кого-то есть вопросы к докладчикам?       - У меня есть вопросы к товарищу Лысенко, - произнес Киров, вставая и раскрывая лежавшую перед ним папку. - Трофим Денисович, из ваших статей в журнале «Яровизация» следует, что прибавка урожая от яровизации зерновых составляет один-два центнера с гектара, что при средней урожайности по Украине в двенадцать-семнадцать центнеров с гектара дает прирост от шести до семнадцати процентов.       Однако, по данным, полученным Комитетом по хлебозаготовкам от председателей колхозов, участвовавших в вашей программе яровизации, никакого хоть сколько-нибудь заметного прироста урожая от нее не наблюдалось. А академик Петр Никифорович Константинов, по моей просьбе анализировавший эти данные, считает, что в среднем прирост урожая после яровизации составляет четыре сотых процента, что можно считать статистической погрешностью.       Товарищ Лысенко, как вы можете объяснить подобное расхождение в цифрах?       - Не могу ответить на ваш вопрос, товарищ Киров, - стараясь скрыть нервозность, ответил Лысенко. - Сбор данных о результатах яровизации проводился методом рассылки по колхозам анкет, так что могу лишь предположить, что некоторые председатели колхозов указывали в анкетах завышенные данные.       - Да, такое возможно, - кивнул Киров. - Хотя, казалось бы, зачем им скрывать данные о росте урожая от комитета по хлебозаготовкам и одновременно сообщать их вам, зная при этом, что они будут опубликованы в научном журнале? Но это вопрос отдельный, так что не будем сейчас на нем заостряться.       А вот на чем мне хотелось бы заострить свое внимание, так это на вашей работе в Одессе. Скажите, товарищ Лысенко, для чего вы дали обещание вывести новый, особо урожайный сорт пшеницы за два с половиной года?       - Я действовал в соответствии со словами тогдашнего наркома земледелия товарища Яковлева о «необходимости прекратить играть в науку и повернуться лицом к требованиям социалистического сельского хозяйства»! - старательно изобразив голосом возмущение, заявил Лысенко.       - За свои необоснованные, а порой и вредительские требования гражданин Яковлев уже понес заслуженное им наказание, - заметил Киров. - Но неужели вы, будучи академиком ВАСХНИЛ, не знали, что свойства гибридов в первом-втором поколении весьма нестабильны и именно поэтому выведение новых сортов растений занимает обычно десять-двенадцать лет?       - Я всегда утверждал, что, если вы хотите получить определенный результат, вы его обязательно получите! - заявил Лысенко. - Страна отчаянно нуждалась в новых сортах яровой пшеницы, поэтому я и пообещал дать ей эти сорта в самые кратчайшие сроки. И, прошу заметить, что обещание это было выполнено мной в полном объеме!       - Ну, насчет полноты выполнения вами вашего обещания я бы поспорил, - возразил Киров. - Новый сорт пшеницы вы действительно получили, вот только, согласно отчетам участников выездной сессии ВАСХНИЛ, всходы данного сорта отличались неравномерностью, а зерна - повышенной мучнистостью, из-за чего плохо подходили для выпечки хлеба.       Вы обещали в кратчайшие сроки исправить недостатки выведенного вами сорта пшеницы, однако вместо этого распорядились выделить участок и засеять его пшеницей вашего сорта для выработки семенного фонда. И если вашу попытку вывести новый сорт ускоренным методом еще можно счесть окончившимся неудачей экспериментом, то вот засев семенных участков зерном низкого качества кажется мне, по меньшей мере, нецелевым использованием земельных и трудовых ресурсов.       - Товарищ Киров, семенной фонд был необходим мне для продолжения работ над улучшением нового сорта! - отвечая или, вернее, оправдываясь, Лысенко то и дело бросал взгляды на товарища Сталина, прося его прекратить этот допрос. Заметивший это Иосиф Виссарионович же отвечал ему вопросительным взглядом, показывая, что ему тоже интересно, что он ответит.       - По мнению академика ВАСХНИЛ Петра Ивановича Лисицина, для продолжения работ вам было вполне достаточно тех семян, что уже были вами получены, - заглянув в лист перед собой, сообщил Киров. - Но раз вам было нужно больше семян, значит, нужно. Следующий вопрос...       ...Домой Трофим Денисович Лысенко ехал в крайне подавленном состоянии. Своими провокационными вопросами Киров вытащил наружу практически все его неблаговидные поступки, причем сделал это не в кулуарной обстановке, а прямо на глазах у большинства академиков ВАСХНИЛ и многих других ученых!       Но это было бы еще полбеды, настоящая же беда состояла в том, что товарищ Сталин, на чью поддержку в последние годы Лысенко привык рассчитывать, ничего не сказал по этому поводу, предпочтя молча наблюдать за его унижениями.       Да и судя по разговорам, услышанным Трофимом Денисовичем в коридорах Дома ученых, те, кто еще утром безоговорочно поддерживали как его самого, так и его идеи, после дискуссии были настроены уже не так лояльно. Лысенко поймал себя на мысли, что не удивится, если узнает, что его сторонники наперегонки побежали каяться в своих научных заблуждениях.       Сам он, во всяком случае, именно так бы и поступил. 12 июня 1940 года. 22:15. Театр Сатиры. Москва, 1-я Брестская улица, дом 1/29.       Дискуссия, состоявшаяся в Доме ученых, широко освещалась в прессе, изрядно потеснив предыдущую сенсацию - появление на полках книжных магазинов столицы романа Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита».       Все те восемь месяцев, что писатель провел в различных санаториях Наркомата внутренних дел, он не прекращал работать над врученным ему капитаном Беловым текстом романа из будущего, старательно вымарывая из него ту отсебятину, что напихали в него неведомые редакторы из будущего.       По возвращении в Москву работа над романом продолжилась, завершившись лишь к апрелю сорокового года. Чистовая рукопись была отдана машинистке, перепечатавшей ее в пяти экземплярах, с одним из которых Булгаков и отправился в издательство «Художественная литература». И в тот самый момент, когда Михаил Афанасьевич переступил порог кабинета главного редактора, сумма накопившихся в «этой истории» изменений достигла критической отметки.       Первоначально главный редактор «Художественной литературы» Александр Антонович Кипяткевич не выразил особого желания публиковать роман Булгакова, известного своими неоднозначными отношениями как с Союзом писателей, так и с Советской властью в целом, а узнав от автора краткое содержание романа, собрался уже и вовсе отказать ему в публикации. Но перед тем, как он это сделал, в его кабинет зашел исполняющий обязанности директора издательства Петр Иванович Чагин.       Когда-то давно, в далеком тысяча девятьсот двадцать первом году, Чагин был отправлен на партийную работу в Азербайджан, где уже на следующий год был избран вторым секретарем Коммунистической партии Азербайджана, став, таким образом, заместителем Сергея Мироновича Кирова. Знакомство их продолжилось сперва в Ленинграде, в котором оба они оказались в двадцать шестом, а затем, после того как Сергей Миронович был назначен наркомом внутренних дел и перебрался в столицу, и в Москве.       Увидев в кабинете главного редактора Булгакова и узнав о цели его визита, Чагин припомнил, что во время одной из встреч Киров упоминал и самого писателя, и его роман, находившийся тогда в процессе мучительного рождения. И сейчас, узнав, что роман дописан и готов к печати, Чагин прямо из кабинета Кипяткевича позвонил своему старому знакомому, дабы уточнить, что ему делать.       Сергей Миронович, хоть и был в тот момент по самую маковку загружен подготовкой к дискуссии, живо вспомнил и просьбу своего особоуполномоченного, и распечатанный им роман, который он сперва с удовольствием прочитал сам, а затем отнес товарищу Сталину. И, памятуя о том, что Иосифу Виссарионовичу роман понравился, Киров посоветовал Чагину его издать, что тот и сделал, на глазах удивленного до невозможности Кипяткевича написав на титульном листе резолюцию «В печать!».       Ну и, наконец, Максим Белов, узнавший о скором выходе романа от Сергея Мироновича, потрудился приобрести его в первый же день появления его на прилавках. Цепочка знакомств, позволившая книге появиться на свет, наконец замкнулась.       Роман «Мастер и Маргарита», изданный, в соответствии с пожеланием автора, в двух томах, увидел свет тринадцатого мая. Случилось это за два дня до сорокадевятилетия Михаила Афанасьевича, и вид его нового романа на прилавках стал для него лучшим подарком!       Нужно отметить, что авторская версия книги понравилась Максиму куда сильнее, чем прочитанная несколько лет назад версия семьдесят третьего года, и главную роль, на его взгляд, тут сыграл тщательно отшлифованный текст, буквально пропитанный тем непередаваемым булгаковским слогом, повторить который не смогли ни супруга писателя, ни более поздние редакторы.       Роман по достоинству оценил не только Максим, книги сметали с прилавков быстрее, чем горячие пирожки. Помимо несомненных литературных достоинств романа, подобный интерес к нему был вызван еще и неоднозначными отношениями Булгакова с советской властью, ранее изрядно портившими ему жизнь, а в этот раз сработавшими лучше любой рекламы.       Чагин, из осторожности распорядившийся выпустить роман небольшим тиражом всего в тридцать тысяч экземпляров, уже подумывал о втором, большем по объему издании, но в этот момент в различных литературных изданиях, вроде «Нового мира» и «Литературной газеты», появился ряд статей, содержавших разгромную критику романа, быстро перешедшую в откровенную травлю самого писателя.       Первой вышла статья литературного критика Леопольда Авербаха. Занимавшая целую полосу в «Литературной газете», она была настолько пропитана ядом, что было удивительно, как он еще не капал со страниц! В частности, в статье содержались пассажи вроде: «...Пользуясь беспечностью главного редактора «Художественной литературы», злостный антисоветчик Булгаков предпринял попытку свести на нет всю ведущуюся партией и правительством работу по борьбе с религией!»       Отметился в критике романа также писатель и журналист Осаф Литовский. Этот, впрочем, больше напирал на то, что «автор, типичный декадент, преисполненный мизантропией и злобой на всех людей, в своем романе занимается очернительством Союза писателей, а также советских театров и других учреждений!» В конце статьи Литовский делал вывод, что «Задача организованного читателя и советской критики - дать отпор булгаковщине, бесцеремонно лезущей в нашу советскую литературу!»       Максим Белов в это время занимался подготовкой обвинительных материалов на академика Лысенко и о происходящем в литературном мире узнал лишь после того, как в «Комсомольской правде» перепечатали статью Авербаха.       - М-да, правду говорят, что ни одно доброе дело не остается безнаказанным... - протянул Максим, бросив «комсомолку» на журнальный столик. - Вот так посоветуешь руководству страны проводить репрессии точечно, не затрагивая родственников осужденных, а эти родственники потом вон что пишут!       - Да уж, мерзкая статейка, - прокомментировала Грета, пробежав газетную полосу глазами. - А этот Авербах - он кто?       - Это старший брат Иды Авербах, жены Генриха Ягоды, бывшего наркома внутренних дел, - пояснил Максим. - И, что характерно, если Ида после расстрела мужа предпочла уехать к семье в Ленинград и тихо работать простым следователем, то этот остался в Москве и даже места своего не потерял!       - Такие не тонут! - припечатала Киу.       - И то верно... - вздохнул Максим.       Но если Максима разгромные статьи в газетах разозлили, то товарища Чагина они откровенно напугали. Он даже позвонил Кирову и спросил, не допустили ли они ошибки, опубликовав роман Булгакова. Киров поспешил уверить Петра Ивановича, что все в порядке и что происходящее находится на контроле у самого товарища Сталина. Чагина такая новость пусть и не до конца, но все же успокоила.       Союз же писателей успокаиваться и не думал. Дело дошло до того, что на вечер третьего июня было назначено заседание, на котором планировалось составить коллективную петицию с требованием запретить роман Булгакова и изъять его из продажи, после чего отправить ее председателю Совнаркома Кагановичу. Но буквально за несколько часов до заседания в утренних выпусках газет «Правда» и «Известия» появилась обширная статья, скромно подписанная «И. Сталин».       «Роман «Мастер и Маргарита», вышедший недавно из-под пера талантливого писателя Михаила Афанасьевича Булгакова, с первого же дня стал причиной громкого скандала, - писал Иосиф Виссарионович. - В чем только не обвиняли писателя: и в религиозной пропаганде, и в клевете на советское общество, и даже в сатанизме! Так что же на самом деле написано в наделавшем столько шума романе?       Ключевой фигурой романа является Сатана, для своего появления в Москве принявший образ профессора черной магии Воланда. Многие недобросовестные критики, заметившие, что от действий Воланда и его свиты пострадали только мошенники, жулики и нечистые на руку чиновники, сочли его положительным персонажем, что стало для них поводом обвинить автора в сатанизме.       Это, товарищи, полная чушь. Сатана, являясь по сути своей абсолютным злом, стремится только к одному: отвернуть человечество от света и погрузить его в царство греха. А вредит он исключительно людям непорядочным только потому, что только такие люди с нечистой совестью и находятся в его власти, на людей честных он никак повлиять не может.       Итак, Воланд стремится отвернуть людей от истины. Что же он предпринимает для достижения своей цели? Он создает своего рода ложное Евангелие, в котором и сам Иисус Христос, и его учение представляются в самом дурном свете. Однако, являясь по своей природе бестелесным духом, сам Воланд ничего создать не может, поэтому он вдохновляет на написание романа некоего историка, явленного в произведении товарища Булгакова под именем Мастера.       И Мастер пишет роман, главным героем которого является Понтий Пилат. Иешуа же Га-Ноцри, под именем которого, без всякого сомнения, выведен Иисус Христос, представлен в романе фигурой не только второстепенной, но и весьма неприятной.       Нужно отметить, что реальный Понтий Пилат занимал должность префекта, а резиденция его располагалась в городе Кесария, что весьма далеко от Иерусалима. Таким образом, назвав своего героя прокуратором и поместив его во дворец царя Ирода, товарищ Булгаков дает читателю понять, что все, что Мастер написал в своем романе, является лживым.       Тут еще важно отметить, в какое время происходит действие романа. Точный год автор не указывает, но из сцены разговора Воланда с Левием Матвеем можно понять, что события романа происходят после тысяча девятьсот тридцать первого года. Разговор этот происходит на террасе дома Пашкова, с которой открывается отличный вид на разрушенный храм Христа Спасителя.       И если год, в котором развиваются события романа, мы можем только угадывать, то с днями все гораздо понятнее. Действие разворачивается во время Страстной Седьмицы, предшествующей христианскому празднику Пасхи. И чем же занимаются жители столицы в эти дни?       Вместо того, чтобы молиться и соблюдать строгий пост, одни жители столицы отчаянно делят дачи и гуляют в ресторане, а другие идут в варьете на сеанс черной магии, где едва не убивают друг друга из-за стремления получить модное платье или падающий с потолка червонец.       И казалось бы, общество, разрушившее храм, общество, уже отринувшее Бога, погрязшее в мещанстве и падкое на все красивое, должно с радостью принять роман Мастера и с радостью пасть в объятья Сатаны. Но вместо этого роман остается неизданным, а его автор заканчивает свой путь в клинике для душевнобольных.       Так что же помешало Воланду воплотить его планы в реальность? А помешали ему не партия, не милиция и не органы государственной безопасности, помешала ему наша советская критика, не позволившая роману Мастера увидеть свет! Сам советский народ в лице литературных критиков встал на пути зла!       Вот о чем на самом деле эта книга, товарищи!»       Дочитав до этого момента, Максим отложил газету и вышел на черную лестницу, чтобы перекурить и уложить в голове только что им прочитанное. Такой трактовки сюжета «Мастера и Маргариты», да еще и в изложении товарища Сталина, он никак не ожидал! Впрочем, Максим быстро вспомнил, что товарищ Сталин имел семинарское образование, а значит, должен был понимать религиозные отсылки Булгакова получше многих других.       «Мы, конечно, можем покритиковать товарища Булгакова за его религиозные убеждения, - вернувшись, продолжил читать статью Максим. - Однако, поскольку заложенные в роман идеи абсолютно правильны и применимы как к христианскому учению, так и к нашей коммунистической идеологии, мы не будем придираться к форме, в которой они изложены.       Так какие же выводы мы можем сделать из романа товарища Булгакова?       Самой главной идеей романа является то, что, только сплотившись, наш советский народ сможет защитить нашу страну от любого врага, будь то мифический Сатана или же мировая буржуазия. Если же народ останется безучастным, то и милиция, и органы государственной безопасности окажутся бессильны перед врагом!       Вторая, не менее важная мысль заключается в том, что пока мы не искореним в себе мещанство и склонность к бессмысленному накопительству, социализм и, тем более, коммунизм нам не построить. Мещанин готов забыть про любую, даже самую правильную идею, ради одной только возможности есть повкуснее и спать послаще.       Также в романе содержится предупреждение карьеристам, взяточникам и прочим нечистым на руку чиновникам. Именно таких людей наши враги постараются использовать в своих целях. Когда же они окажутся не нужны, их просто бросят, оставив дожидаться заслуженного ими наказания.       Тем же творческим людям, что готовы идти на сотрудничество с врагами, рассчитывая взамен обрести признание за границей, стоит не забывать о судьбе Мастера, получившего от Воланда уютный домик и вечность в обществе любимой женщины. Он стал волен писать все, что его душе угодно, но кто, кроме Маргариты, будет читать его книги?       Подводя итог, можно сказать, что вольно или невольно, но товарищу Булгакову удалось написать настолько социалистический роман, насколько это вообще возможно, и никакой религиозной пропаганды и, особенно, сатанизма в нем не содержится.       А тех товарищей, что обвиняли его в очернительстве советских учреждений, хочется попросить не путать сатирическое описание недостатков нашего общества с очернительством и, тем более, антисоветчиной. Иначе органам внутренних дел придется проверить, действительно ли в романе товарища Булгакова содержится клевета на их учреждения?»       После выхода статьи товарища Сталина весь Союз писателей, до того момента бурливший, словно кипящий котел, резко затих. На вечернем заседании вместо того, чтобы писать жалобу, писатели тихими голосами обсуждали, что теперь делать. По агентурным данным, а в Союзе писателей в НКВД «барабанил» примерно каждый пятый, писатели решили на время затаиться и подождать, пока гроза не пройдет мимо.       Из тех же агентурных сообщений было известно, что после выхода статьи Сталина в Союз писателей стали звонить из театров и других учреждений и требовать прекратить издавать свои статьи, пока НКВД и в самом деле не пришло к ним с проверками. В НКВД все эти учреждения «взяли на карандаш», но проверяющих отправлять не стали, решив подождать, пока работающие в них чиновники не расслабятся.       Больше же всех статья товарища Сталина удивила самого Булгакова. Из этой статьи выходило, что он, мысленно остававшийся в той, рухнувшей в семнадцатом году России и даже называвший себя порой антисоветским писателем, написал самое что ни на есть советское произведение? Значило ли это, что он, незаметно для себя, принял советскую власть и превратился в советского писателя? Эту мысль Михаилу Афанасьевичу еще предстояло хорошенько обдумать.       Впрочем, после статьи товарища Сталина писателю было не до рефлексий. Тираж второго издания «Мастера и Маргариты» составил уже триста тысяч экземпляров, что сулило писателю неплохие авторские отчисления, да и его пьесы вновь начали ставить, что тоже положительно сказалось на его достатке. Привыкший жить впроголодь, Михаил Афанасьевич в кои-то веки почувствовал себя обеспеченным человеком.       На одну такую постановку и отправились однажды Максим Белов и его подруги. Грета, наконец, закончила фельдшерские курсы, а такое дело обязательно нужно было как-то отметить. Праздновать в «Коктейль-холле» было сочтено банальным, в конце концов, там уже отмечали окончание Гретой первого года обучения. В конечном итоге было решено сходить в театр, тем более что ни Максим, ни Киу до того в театрах никогда не были. Грета же несколько раз была в оперном театре в родном Ганновере, в советских же театрах ей бывать также не доводилось.       Решено было сходить в Театр Сатиры, где в ближайшие дни должна была состояться премьера Булгаковского «Иван Васильевич». Ради данного мероприятия Максим счел возможным потратить некоторую часть премии на посещение Соломона Израилевича Розенталя - портного, у которого он еще с тридцать пятого года шил костюмы.       Соломон Израилевич сперва запричитал что-то на тему: «Ой-вэй, вы таки прямо без ножа режете старого еврея!», однако согласился в кратчайшие сроки пошить, или, как он старомодно выражался, «построить» для девушек достойные их красоты вечерние платья, а для Максима - новый черный костюм-тройку. Он же подсказал Максиму места, где девушки смогут приобрести соответствующие платьям туфли и ювелирные украшения.       Таким образом, в театр Максим с девушками явились при полном параде, и если о достатке самого Белова можно было судить лишь по качеству пошедшей на костюм ткани и мастерству портного, то его спутницы просто блистали! Причем украшения они ухитрились подобрать себе сравнительно скромные, не уподобляясь тем самым мещанам, которых высмеивал Булгаков и осуждал Сталин.       Сам спектакль Максиму не понравился. Нет, пьеса была написана весьма остроумно, да и актеры играли просто отлично, но после виденной еще в детстве великолепной экранизации Леонида Гайдая театральная постановка показалась Белову скучноватой. А вот девушкам постановка понравилась, тем более что они уже достаточно времени прожили в Советском Союзе, чтобы понимать, что именно в своей пьесе высмеивал Булгаков.       А вот что стало для Белова приятным сюрпризом, так это присутствие на премьере самого Михаила Афанасьевича, задержавшегося после спектакля, чтобы пообщаться с поклонниками. Желавших пообщаться, впрочем, было не слишком много, поскольку все помнили, что еще недавно писатель считался опальным, а потому осторожничали и не спешили к нему подходить.       - Добрый вечер, Михаил Афанасьевич! - Максим, которому после проявленного в судьбе писателя участия бояться было уже нечего, решил подойти к нему на пару слов.       Должно быть, голос Максима что-то напомнил Булгакову, поскольку тот вздрогнул и резко повернулся в его сторону. Увидев Белова, впрочем, писатель вполне по-доброму улыбнулся.       - Здравствуйте, товарищ Белов, - поприветствовал Максима Булгаков. - Рад видеть вас на сегодняшней постановке. Как вам спектакль?       - Замечательно, - постаравшись, чтобы его голос прозвучал искренне, ответил Максим. - Актеры сегодня были на высоте. И я рад, что ваши пьесы вновь начали ставить!       - Это всё из-за той статьи в «Правде», - признался Булгаков. - Я, честно говоря, сильно удивился, когда ее прочитал. Мне показалось даже, что товарищ Сталин понимает меня лучше, чем я сам!       - Вполне возможно, - кивнул Максим. - Товарищ Сталин вообще прекрасно разбирается в людях.       - Скажите, товарищ Белов, а вы уже исполнили свое желание прочитать мой роман в том виде, в котором он был задуман? - поинтересовался Булгаков.       - Успел, - рассмеялся Максим. - Уже и купил, и прочитал. И знаете, Михаил Афанасьевич, он мне понравился заметно больше, нежели тот черновик!       - Приятно слышать, - в свою очередь улыбнулся писатель, после чего посмотрел на миловидную женщину лет сорока на вид, что стояла рядом с ним и с недоумением слушала разговор. - Однако, прошу прощения! Товарищ Белов, позвольте вам представить мою супругу, Елену Сергеевну Булгакову. Лена, это товарищ Белов, тот самый человек, со встречи с которым и начались все перемены в нашей жизни!       - Ой, здравствуйте! - сообразив, наконец, кого она видит перед собой, улыбнулась женщина. - Я так благодарна вам и за лечение Миши, и за вашу помощь в написании его последнего романа! Если бы не вы...       От избытка чувств Елена Сергеевна сбилась с речи и только руками всплеснула.       - Рад был помочь, - улыбнулся Максим. - И, Елена Сергеевна, давайте на армейский манер назовем этот роман крайним. Мне хочется думать, что последний роман у Михаила Афанасьевича еще впереди!       - Ваши бы слова, да Богу в уши, - усмехнулся Булгаков. - Кстати, товарищ Белов, мы с труппой собираемся отметить премьеру моей пьесы, и я приглашаю вас к нам присоединиться!       - Я бы с удовольствием, Михаил Афанасьевич, но будет ли это удобно? - поинтересовался Белов. - Насколько мне известно, ваша творческая братия боится нашего ведомства как огня!       - Не беспокойтесь об этом, товарищ Белов, - твердо ответил Булгаков. - В этом театре всем известно, что именно ваше ведомство помогло мне с лечением, и, как вы можете видеть, никто не брезгует из-за этого со мной общаться.       - Ну, раз так, то я принимаю ваше приглашение, - кивнул Белов. - И хочу вам представить моих коллег Гертруду Шнайдер и Киу Линь. Это, как говорил один ваш персонаж, моя свита, и свита эта требует места! - с улыбкой представил он девушек.       - Что ж, в таком случае мне ничего не остается, кроме как пригласить вас троих, - рассмеялся Булгаков.       И, Михаил Афанасьевич, не стоит обращаться ко мне так официально, - добавил Белов. - Меня зовут Максим Иванович, впрочем, лучше называйте меня просто по имени, даже без отчества! 12 июня 1940 года. 22:50. Ресторан «Астория». Москва, улица Горького, дом 10.       Праздновать премьеру писатель и артисты театра Сатиры отправились в ресторан «Астория», располагавшийся на первом этаже одноименной гостиницы в нескольких кварталах от театра.       Несмотря на то, что Максим никогда раньше не был в данном ресторане, его интерьер показался ему знакомым. Это сперва вызвало у него удивление, но вскоре он сообразил, что видел его в одном широко известном фильме. Именно в этом ресторане милиционеры Жеглов и Шарапов устраивали засаду на Фокса.       В ресторане актерская братия была людьми известными, все же не раз и не два они здесь что-то праздновали. Поэтому, едва завидев знакомые лица, да еще и в компании с резко ставшим известным писателем Булгаковым, метрдотель «Астории» принял меры для обеспечения культурного отдыха всей честной компании. По одному его жесту несколько столов были составлены в один длинный стол, на котором столь же быстро появились разнообразные напитки и закуски. И вскоре вся компания уже гуляла.       По мере употребления спиртных напитков празднество распалось на группы по интересам. Максим, даже не собиравшийся скрывать свое место службы, быстро нашел общий язык с режиссером Николаем Михайловичем Горчаковым, бывшим, по совместительству, еще и художественным руководителем театра Сатиры. Прослуживший в Красной армии всю Гражданскую войну, Горчаков вполне лояльно относился к силовым структурам вообще и к НКВД в частности.       Подсказать уже опытному режиссеру Максиму было нечего, в искусстве он разбирался довольно слабо. Поэтому он предпочел просто поболтать с умным человеком, любившим и умевшим, к тому же, рассказывать истории. А разного рода баек за годы служения в театре Горчаков знал немало.       - Скажите, Максим, откуда вам стало известно о болезни Миши? - тихо произнесла Елена Сергеевна Булгакова, оказавшаяся рядом с Беловым, стоило лишь Горчакову отлучится в уборную. Женщина заметно волновалась и нервно теребила в руках сумочку. - И откуда у вас взялся черновик романа с главами, над которыми он даже и не начинал еще работать?       - Простите, Елена Сергеевна, но я не могу удовлетворить вашего любопытства, - так же тихо ответил Максим. - Могу только сказать, что у Михаила Афанасьевича и правда были все шансы умереть в тот день, который я ему назвал.       - Вы что же, способны заглядывать в будущее? - очаровательно округлив глаза от удивления, прошептала Елена Сергеевна.       - Вот видите, вы сами придумали отличную версию, прекрасно объясняющую все произошедшее, - улыбнулся Белов. - Правду же я вам в любом случае не скажу, поскольку она относится к тем самым знаниям, которые рождают многие скорби.       Елене Сергеевне только и оставалось, что вздохнуть и уйти ни с чем.       Сам же Михаил Афанасьевич с явным интересом беседовал с Гретой и Киу. Будучи человеком, подвергавшимся обыскам, он имел все основания недолюбливать НКВД, однако знакомство с капитаном Беловым и последующее лечение в санаториях органов госбезопасности заметно переменило его отношение к этому учреждению. Сегодня же он узнал, что в нем служат не только держиморды, как ему думалось раньше, но и прекрасные молодые девушки, и вполне естественно, что ему стали интересны причины, приведшие их на службу в органы.       Киу за последние годы ознакомилась с биографиями многих известных революционеров, после чего перестала стесняться своего преступного прошлого и стала относиться к нему спокойно и даже с определенной долей иронии. Вот и сейчас она весело рассказывала писателю о том, как уличная воровка сперва прониклась коммунистическими убеждениями, а затем отправилась в Советский Союз и стала сотрудницей НКВД.       - Не жалеете, что переехали в Советский Союз? - поинтересовался Булгаков.       - Ни капельки! - улыбнулась Киу. - Знали бы вы, какой кошмар сейчас творится в Китае! На фоне тамошней нищеты и коррупции Советский Союз, со всеми его проблемами, кажется просто сказкой! А еще мне очень приятно, что здесь никто не считает меня существом второго сорта, в отличие от наводнивших Китай лаоваев, что смотрят на китайцев, как на грязь под ногами!       К тому же, когда придет время, я собираюсь вернуться на родину, только уже в качестве опытного бойца, способного внести достойный вклад в борьбе Коммунистической партии за свободу китайского народа!       - Рад, что вам у нас нравится, - улыбнулся Булгаков. - А вы, Грета, что вас привело в НКВД?       - Когда фашисты убили моего отца, его знакомые нашли способ отправить меня в Советский Союз, - ответила Грета. - И Советский Союз меня принял. Мне дали крышу над головой, дали возможность закончить школу, и, когда товарищ Киров объявил комсомольский призыв в ряды НКВД, я просто не смогла остаться равнодушной!       Следующим утром Михаил Афанасьевич признается супруге, что разговор с этими необычными девушками помог ему разобраться в себе. Если уж они, будучи иностранками, всей душой болеют за Советский Союз и социалистический строй, то ему, природному россиянину, пришло время расстаться со своими антисоветскими взглядами и принять существующий режим.       Для Максима вечер также прошел с немалой пользой. До этого он воспринимал творческую интеллигенцию Советского Союза через призму семидесятых-восьмидесятых годов, считая ее рассадником диссидентства и антисоветчины. Разговор же с Горчаковым позволил ему увидеть, что в сороковом году люди творчества были гораздо более лояльны советской власти и привело его к мысли, что нужно будет обязательно проследить, чтобы наша интеллигенция не загнила, как это бывает с ананасами.       Словом, празднование премьеры прошло с большой пользой для всех участников.