Лучший друг

      Орлов, как и многие другие водители, любил нарезать круги по городу. Зелёный коридор, низкий трафик машин и отсутствие велосипедистов-хрустиков в дневное время суток приподнимали уголки губ — хоть что-то хорошее с девяти утра до семи вечера. Ведь стоять в пробке, материть лихача двухколесного или проклинать спринтера-пешехода, что на тот свет спешит по диагонали — развлечение сомнительное, нервопожирающее, сигаретозажигающее, к карме плюсов не добавляющее. А вот пустой чистый асфальт, расчерченный белыми полосками, завораживающе притягательный для поездок. Особая романтика — глотать ночной прохладный воздух и пить остывший кофе из «Мака» под любимую музыку. Топить педаль в пол и по объездной проветривать мысли или философствовать со штурманом. У Вани было много таких свиданий с бывшей женой. По ним он иногда даже скучал. А сейчас, глядя на поющую рядом Леру, подумывал: не возобновить ли вылазки, главное, чтобы согласилась.       — А давай на лодочную станцию? — подмигнул Орлов, остановившись на светофоре.       — Только еды возьмём, — загорелись глазки.       «Как в далёком детстве…» — подумал Ванька и тепло улыбнулся лобовому стеклу. Демонстрировать эмоции не хотелось, а воспоминания нагло подбрасывали картинки прошлого.       Калейдоскоп минувших дней завращался вокруг семилетней Малышевой. Ещё с того времени стоило Лерке предложить что-то интересное: сахарную вату там, карусель, игру на гитаре или попеть в три ночи в соседнем дворе с Толиком, как огоньки веселья и азарта освещали серо-голубое небо. На лице расцветала глупая улыбка, так и хотелось дать шутейный щелбан по носу. Что Ваня не удержался и сделал. Только сейчас, пока она в ответ морщила и сводила брови, захотелось не привычно рассмеяться, а поцеловать в гладкий лобик. Как поцеловать? Так коснуться сухими губами, лишь бы смутить — небу всегда подходит розовый оттенок щёчек. Какая она хорошенькая в такие моменты оказывается. Тогда лет десять, семь, пять назад Орлов этого не замечал. Младшая сестра — не больше. Максимум, что можно было ей сказать, чтобы шорты длиннее носила и не портила милоту чёрным карандашом для глаз. Слова о красоте, о желании поцеловать и не мелькали на языке, а вот сейчас перекатывать их и глотать становилось всё труднее. Будто ангина напала, и каждое движение горла отдавало болью. А самое интересное: ты уверен в том, что приступ кашля последствий может достать тебя до рвоты, что точно вывернет наизнанку все светлые воспоминания, так еще и замарает их навсегда.       — А тут классно! — потянулась Валерия, рассматривая ровный ряд лодочек. От вида речной природы даже уведомления из соцсетей не могли оторвать.       — Ага, — выдохнул Иван, все ещё размышляя: болеть ему тонзиллитом или полирнуться антибиотиком; а может, это временная слабость перед бациллкой, и его антитела сейчас сожрут антигены с потрохами, и пусть тело ломит у кого-то другого, кто ещё не владеет иммунитетом против Малышевой-кокка. — Я тут Вере предложение делал.       — Я в курсе, — обернулась Малышка и подмигнула. — Видела в инстаграме у неё.       — Всё ещё подписана? — рассеянно спросил Орлов.       Разговоры о бывшей точно не входили в его планы. В его планы вообще мало что входило. Спонтанное решение провести Леру молнией ударило в светлую голову, стоило просмотреть ленту соцсети. Электрическая волна убеждения прокатила по телу, вынуждая нейроны повиноваться воле свыше. Быстрый поиск контакта, письмо, отсутствие ответа, и вопреки всем вопящим знакам, что ему могут быть не рады, Ванюша, закончив работу на пару часов раньше, помчался по городу, лишь бы успеть до конца занятий.       «А ты знаешь, когда конец?» — голос разума выбрал самый противный до скрежета зубов тембр бывшей и задал не менее приятный тупиковый вопрос. Верочка всегда умела подмечать детали и разыгрывать их себе на руку. Поставить в безвыходность — козырным тузом доставалась из фешен рукава и ложилась на стол поверх нелепых контратак шестёрок, а после оппонент позорно сдавался. Орлов часто поднимал ручки кверху и обречённо вздыхал под победоносный взгляд подведённых карандашом глаз. Но разве по-девичьи Рыбакова сейчас имела хоть каплю власти над бывшим мужем?       Откинув все отчаянные крики женского голоса, Ваня вырулил на парковку, с которой отлично просматривался главный вход в универ. На солнце его янтарные глаза горели желанием выцепить из толпы учащихся тёмноволосую макушку, лучше бы в одиночестве, а нет — по обстановке. Увидев Малышеву вроде с одноклассником, или кем он там ей приходится, орёл расправил крылья. Он быстрым шагом направился к ним, почти полетел. Сердце мужчины билось гулко, дышать ровно не получалось, коленки то ли дрожали, то ли подкашивались, совсем не по-взрослому. Мысли-мушки назойливости звонко жужжали — на лице всё написано, а так хотелось не спугнуть девушку внезапным напором чувств. Хотя Лера никого не боится, и точно сможет постоять за себя, пусть и хрупкой кажется на вид, в делах любовных может повести себя непредсказуемо слабо или по-тупому упёрто глупо. Один вариант лучше другого, но кто не рискует, тот не пьёт шампанского! Нельзя упускать свой шанс, когда ситуация сама складывается на руку: и Бондарёв смылся, и Баранчика нет в поле зрения, и Лера мороженое хочет.       — Эх, Верка, модельная карьерка, ушла от самого замечательного мужчины в расцвете сил и потеряла верного подписчика с большим запасом сердечек, — приободряюще обняла друга Малышка и нежно погладила по выпирающему животику. — Дура, что скажешь. Не унывай, Ванька, и на твоей улице будет праздник. Глядишь, Женька глаза разует и увидит тебя, хорошего умного, богатого, и бросит Вадима, дольку апельсина, в коктейль одиночества.       — Морозова-то мне зачем? — снисходительно, как ребёнку, ответил Ваня и, пользуясь случаем, осторожно приобнял девушку, словно боялся спугнуть решившуюся на ласки дикую кошечку, и толкнул лобиком в бровь.       — Как зачем? — резко отпрянула от него Малышка, округлив лупетки. — Дружище, она реально офигенная: готовит, стирает, налево не ходит, мужской фигурой не избалованная и весёлая… — загибая пальцы, перечисляла подруга: — И грудь у неё ничего, сам зависал.       — А кто-то любит колючих плоских стерв, — выдохнул мужчина, переводя взгляд на ровную воду. Глубокая, мутная, серо-зелёная, только подкрасит ресницы и стрелку пустит, точно Верка лукаво щурится.       — На такой ты уже был женат, может, попробуешь что-то новенькое? — ворчунья легонько толкнула в бок. — Вань, я тебе Женьку как лучшему другу советую. Может, мне её тоже в хорошие руки пристроить хочется? Лучший друг и лучшая подруга, — вскинула ладони Лера, взялась за две невидимых половинки чего-то и соединила их, — вместе! Круто же! Я точно буду крёстной.       Сам порыв Малышевой нельзя назвать оскорбительным. Она же со всей душой желала счастья близким. Правда, видела его по-своему, но была искренна в чувствах. Вот только Орлов не мог её поддержать. У него набатом стучало слово из четырёх букв, что с приятного вдруг обрушилось ругательством на него.       Друг…       Надо же: ещё в начале лета его вполне устраивал такой расклад вещей, а месяц июль изменил всё. И что теперь делать? Добиваться выхода из френдзоны или вовсе не ворошить улей? Вдруг осы слишком бешеные попадутся и покусают к чёртовой матери? Кто тогда будет делать спасительный укол антигистамины? С Лермонтовым он как бы на ножах сейчас, Толика жена давно похоронила под толстым слоем памперсов очередного ребёнка, а третий поросёнок из его компании в город вернётся нескоро. Надо поступать мудро, хитро! Прежде всего прощупать почву, а там маленькими шажками к великой цели.       — Лер, а какие у тебя отношения с Даном?       Холодный зелёный чай гейзером выстрелил из носу. Ошарашенный слонёнок точно не ждал подвоха. Ресницы хлопали. Язык прирос к нёбу, зубы стойко охраняли его покой — ни звука. Дыхание участилось, словно вспомнило, как утром Малышева-экспресс преодолевала последние метры до судьбоносной встречи. Калейдоскоп прошлого тошнотворно вращался перед глазами: бандана, поцелуй; мороженое, поцелуй; вранье, сосиски, поцелуй; игнор, встреча… Что-то постоянное выпало из списка.       — Ну это… он… — в голове мартышка с тарелочками работала на всю мощь батареек. — Он мой препод. Вот… Наверное, да. Ты знал что, — заколеблилась Лерка, подбирая имя. Как правильно «Даня?», «Даниил Петрович?», «Лермонтов?». Отыскав нейтральное, отвисла: — Ну знал, что он это… Устроился на работу? В смысле, в универе теперь преподаёт…       Память тут же зашелестела листиками из блокнота. Когда это Дан о таком говорил? Может, конечно, и упоминал где-то как-то, но чтобы прям точно — Орлов никак не мог воспроизвести речь друга. Наверное, стоило отвечать на его письма и предложения встретиться, а не динамить, прикрываясь работой. Но Ванька не мог, просто не мог смотреть товарищу в глаза. Так хотелось начистить самодовольную рожу. Ну почему он так не может? Почему не прижмёт к себе милую девицу и не зацелует, как это делал Лермонтов? Вот так легко, без «А» и «Б», сразу перейти к сути.       «Всё просто: это — девушка, что тебе нравится, это — ты, — показывал когда-то Даня, точно копируя жест Леры (одна ладошка — один человек), — вот вы целуетесь, — хлопнул мужчина и улыбнулся».       Орлов тогда смотрел на него, не веря ни единому слову-жесту. Может, смелости не хватало?       Вот же Малышева сейчас стоит на расстоянии вытянутой руки, тихо хомячит остатки картошки и любуется вялыми речными волнами — хватай, закидывай на плечо и тащи в пещеру. Не нравится варварский вариант — так встань рядом, задвинь романтику, обними, мол, девушка, наверное, замёрзла, а дальше тот же сценарий в конце с поцелуями. Главное — начать действовать, а не просто молча пялиться на неё, как бы красиво не было: носик морщинился, бровки сливались в одну, губы поджимались.       — О чём задумалась? — закурив, спросил Ваня.       — Какой он? — проронила Лера, боясь повторить странный, спонтанный, совершенно не нужный, колючий, как острая игла, способный пробить пузырёк мыльного спокойствия вопрос.       — Кто? Даня? — выпустил едкий дым и поморщился от имени. — Он… Он лучший друг, — яркая презентация замелькала судьбоносными слайдами перед глазами. Лермонтов первый, кто пожертвовал печень и зарплату, оплакивая брак Ивана. Всегда был готов прийти на помощь: толкать старенькую машинку или переть мебель на пятый этаж; встречать ночью с самолёта или присмотреть за пустой квартирой, не приводя девиц; просто выслушать пьяный бред или сходить на концерт группы, фанатом которой не является, он мог с лёгкостью безо всяких «бе». — Он надёжный…       — Как вы подружились? — осторожно поинтересовалась Малышева, будто не расспрашивала друга, а ступала по минному полю: если не взорвётся, то вляпается.       — Ну, эх… Верка подловила его возле универа, мы же все в одном учились. Принялась уговаривать стать моделью, а он всё отказывался. Сначала по вежливому пытался спровадить, прикрывался тогда Настей или Стасей, не важно, девушкой своей. Типа она не поймёт, не пустит, всё такое. И вообще лучше он уделит внимание своей барышне, чем назойливой дамочке. Ты же помнишь, Рыбакова настойчивая, — усмехнулся Ваня.       — Да, но и Даня — упрямый баран!       — Ещё какой, — заулыбался пернатый. — Он, как скала, навис над Веркой, руки на груди сложил, посмотрел на неё недобро, так и отрезал: «Нет!». Ну, малая в слёзы и ко мне. А я что? Я, конечно, пошёл защищать честь любимой. Увидел этого амбала вблизи и бить морду резко перехотелось. А отказаться не могу, Верка же смотрит. Ну, как-то проморгав азбукой Морзе, мол, поддайся, с меня пивас, я залепил ему в скулу. На крик девочек Давид прибежал, тут же растащил нас. Поматерился, узнав всё, и познакомил. А потом мы за гаражом курили, пили пиво и обсуждали девок наших. Так и начали общаться, сдружились…       Настырное пиликанье чредой сообщений сбило мемуарный настрой. Малышева спинным мозгом чувствовала, что отвечать не стоит, даже смотреть на отправителя не надо. Видимо, кто-то почувствовал, что его обсуждают, и решил выдать тра-та-та-та-та из виртуального автомата, заменяя патроны буквами. Раньше надо было думать!       «Ну уж нет, у меня броня восьмидесятого уровня», — подумала Лерка, продолжая игнорировать смену нот оповещений.       Пусть хоть по всем фронтам стреляет, она в танке и не выйдет оттуда. Дома глянет, конечно, авось ошиблась, и там мужчина её мечты галантно приглашает на свидание, но реальность не сказки и точно не девичьи грёзы. А значит, надо готовить чай, сладости и Женькины ушки, чтобы сливать негатив не равнодушному Мурчику, а крепкому плечу, водонепроницаемой жилетке и словоупорной стене.       — Поехали домой? — предложил Орлов, заметив, как нервно Лерка крутит телефон в руках, обходя вниманием мессенджеры. — Поклонники пишут?       — Ага! — фыркнула Малышка и задёргала губой. — Женька вчера наснимала всякой фигни, а сегодня я звезда инстаграма.       — Не впервые же, — Ваня открыл двери седана, приглашая сесть. — Что за праздник был?       — У Пашки днюха, — плюхнулась девушка. — Мы естественно выпили и начали чудить, а потом стыд накрыл с бодуном напару. И не говори, что ты не видел. Вот по ухмылке вижу, просматривал-таки. Да хорош ржать!       Под весёлые истории о празднованиях дней рождений Орлов привёз Леру к подъезду. Попрощался с ней короткими объятиями и задумался, стоит ли ему проверять квартирантов. Грустный взгляд скользнул по знакомым окнам. Сигарета сама собой оказалась зажатой меж губ. Вот бы сейчас бабушкиных пирогов… Верка так долго училась их печь, почти отчаялась, но с не первой, десятой попытки таки принесла любимому парочку не подгоревших с вишней. Вера… Вера пролетела, как мегера, в его жизни, успев побывать и богиней, и причиной длительного запоя, с которого три поросёнка вытаскивали четвёртого. Кстати, о свиньях…       Выбросив окурок, Орлов достал смартфон и набрал номер «Лермонтов Д.». Абонент ответил быстро, но таким пьяным голосом, что сразу стало понятно другу необходимы такси и капельница. Уточнив адрес, Ваня, чертыхнувшись раз пять, сорвался с места, позабыв о пирогах и вишнях. Сейчас надо заняться алкоголиком, а не непрочитанным сообщением, мелькнувшим на экране, автор которого точно не беспокоился о душевном состоянии адресата.