Глава 6. Орнитофобия

      – Кар-кар! Кар! – с истеричными хриплыми криками вороны срывались в чистое небо, кружились над долговязым мальчишкой, которого в школе непременно бы назвали каланчой, поглядывали на него с высоты полета своими маленькими злобными глазками с красным отблеском заходящего солнца.       Ребенок заливисто смеялся, широко размахивая не по возрасту длинными худыми руками, словно воображаемыми крыльями, вновь вбегая в толпу пирующих птиц, распугивая их своими энергичными движениями.       Ему безумно нравился шелест их мощных крыльев, надрывное карканье и клубы серой пыли, которые взмывали за ними в след. В широко распахнутых ярко-голубых глазах отражались медленно опадающие черные перья, а губы, растянутые в счастливой детской улыбке, подрагивали от радостного ощущения внутри.       Он остановился у края недавно вспаханного кукурузного поля, уперся ладонями в колени и тяжело дышал ртом. Для десятилетки мальчик выглядел слишком высоким и нескладным, бледным и худым.       – Совсем больной! Что же ты творишь, ирод неблагодарный?! – послышался гневный голос вдали. – А ну иди сюда, посмешище!       Это был единственный голос на всем белом свете, способный в мгновение ока опустить плечи и ссутулить спину. Взъерошенный мальчик боязно оглянулся на звук. Улыбка тут же сползла с лица, а вдоль позвоночника пробежали мурашки. По проселочной дороге, поросшей сухой колючей травой, спешила пожилая женщина, грозно размахивая клюкой. Подкрадывающееся к горизонту солнце золотило ее седые волосы и перекошенное злобой лицо.       Мальчик неосознанно отступил на шаг, запнулся пяткой о выпирающий бугор земли и, неуклюже оступившись, шлепнулся задом прямо в рыхлую почву. Увидев беспомощность жертвы, старуха ускорила шаг, оскалив коричневые от табака зубы. Ее глаза сверкали яростью.       – Ах, ты паршивец! Свинья! – оказавшись рядом, клюка опустилась всего в сантиметре от детской испачканной ладошки. А следом сухая старческая рука отвесила увесистую оплеуху нерадивому ребенку.       Боль была резкой и внезапной. Слезы выступили на глазах, но больше от несправедливости и обиды. Он плотно сжал сухие губы, пытаясь заставить подбородок не дрожать. Но не издал ни звука, лишь часто засопел носом.       – Вставай, дрянь! Посмотри на себя! Весь в грязи, как и твоя неблагодарная матушка! – хрипела старуха, цепко хватая детское угловатое плечо и силой поднимая на ноги. Несмотря на свой возраст, у нее были сильные жилистые руки, оставляющие фиолетовые отметины на теле. Мальчика дернуло вверх. От резких движений он больно прикусил язык. Металлический привкус наполнил рот, и его затошнило. – Посмешище! Посмотри, на кого ты похож? – малыш сжался, но очередной удар все же настиг его, опаляя жаром участок чуть выше правой лопатки. Глаза предательски защипало. – Пугало! Вот кто ты!       Джонатан медленно открыл глаза и рассеянно осмотрелся. Потолочные светильники на длинных витых проводах неподвижно застыли над головой, свисая с деревянных балок. Темно-оливковые стены спальни приятно успокоили взгляд. Он вытащил ладони из-под невесомого теплого одеяла и провел по щекам, чувствуя под пальцами отросшую за ночь щетину.       В тишине комнаты было что-то тревожное, давно забытое.       Впервые за последние несколько лет ему приснился сон. Яркий. Живой. И такой пугающе настоящий. Обычно он засыпал моментально, едва голова касалась плоской ортопедической подушки, и проводил без сновидений спокойные три или четыре часа. Больше его организм не требовал. И вот сейчас он был уверен, что наручные часы, оставленные на прикроватной тумбочке, показывают полвторого ночи.       Тяжелый шумный выдох вырвался из груди. Ощущение липкого и вязкого сна не спешили покинуть Крейна, отдаваясь неприятным зудящим покалыванием в области затылка. Он приподнялся на локте, взгляд задержался на широком окне, за стеклом которого беспокойно спал смазанный ночным туманом Готэм.       Шальной луч фар прорезал комнату, скользнув по черному постельному белью, выхватил оголенное мужское плечо и затерялся среди балок на потолке.       Не кошмары мучили его, вовсе нет.       Воспоминания.       Загнанные в самый темный угол, заколоченные десятками ментальных барьеров, погребенные под грудами осколков боли и жалости к себе, они зашевелились, робко, слепо и с опаской прощупывали костлявыми тонкими пальцами его сознание. Будто не веря, что их позвали. Дали им шанс на возможное искупление.       Крейн склонился над раковиной из серого камня и плеснул ледяной водой в лицо. Еще раз. С шумным выдохом выпрямился, зачесывая волосы назад мокрыми руками. Нагретые теплом тела капли лениво сползали по шее и торсу. Странно, но его отражение в зеркале было бледным. Ни намека на внутренний жар или хоть какую-то переживательную эмоцию. Лишь глаза выдавали бушующий хаос внутри.       Это она.       Милая Лия выпустила демонов из черствой души, которые раскрошили плотину спокойствия и прорвались наружу, желая порезвиться в его сознании, прокручивая все то, что он тщетно пытался забыть всю свою жизнь.       Она вернулась в лабораторию притихшей, с пепельным лицом и задумчивым взглядом. Ему даже показалось, что все веснушки на гладком лице побледнели на несколько тонов. Движения были нервными и резкими, но она всеми силами пыталась скрыть это от него и скорее взять себя в руки.       Крейн спокойно наблюдал, откинувшись на спинку кресла и спрятав кисти в карманах брюк. Препарат на предметном стекле тут же лишился пристального изучения, уступив внимание Сесилии.       Показать ей безвольного и лишенного сознания Стюарта было рискованным шагом, бесспорно, но необходимым. Если она действительно согласилась остаться и пойти следом, то ей необходимо было узнать некоторые тонкости. Не все, конечно. Но многие.       Ее высокие моральные качества, доброта и откровенная близорукость должны были не слабо всколыхнуться от увиденного в палате «138». На то и был расчет – столкнуть Лию лицом с еще одним страхом – пойти против своих убеждений и наперекор самой себе. Итогом же этой борьбы станет ее освобождение от внутренних предрассудков и границ. Иммунитет ко всем внешним антропогенным воздействиям и ментальным угрозам со стороны общества.       Ни это ли истинная свобода? Власть.       Но спешить с раскрытием всех своих тайн он не намеревался.       Она одарила его дерганной фальшивой улыбкой и намеренно задержалась у дальних полок стеллажа, делая вид, что проверяет, верно ли выставлена программа на спектрофотометре. И все молча, не проронив ни звука. Задумчиво потерла ладонью шею, всячески избегая смотреть на него.       Притворство.       Злоба и разочарование моментально подожгли кровь. Крейн сжал ладони в кулаки.       Да, малышка, ты быстро учишься.       Он медленно подошел к ней со спины, напряженный и опасный. Услышал, как на долю секунды Лия задержала дыхание, чтобы затем вновь втянуть носом воздух, старалась дышать как можно бесшумней. Приблизившись почти вплотную, уже ощущая тонкий сиреневый аромат, исходивший от кожи, Крейн поймал себя на мысли, что его заводит ее страх. Ладони мягко, но в то же время требовательно легли на острые плечи, чуть сжали. Сесилия еле заметно вздрогнула, поворачивая голову и скользя взглядом по его руке.       – Получила ответы на свои вопросы? – от горячего дыхания шевельнулись тонкие завитки волос над горловиной водолазки. Джон, как завороженный глядел на этот горящий янтарь, рассыпанный по черному полотну.       Лия сглотнула и кивнула несколько раз поджав губы. Кисть взметнулась к лицу, чтобы поправить несуществующие очки.       Усмешка перекатилась от одного угла рта к другому.       – Врешь.       Коротко и резко.       Пальцы уловили дрожь под тканью, еле уловимую, но осязаемую, сказавшую ему куда больше, чем любые слова. Он буквально чувствовал вкус ее страха на кончике языка. Такой сладкий и тягучий, свежий и манящий. Пряный сироп, клейкая и вязкая живица хвойного дерева. Хотелось вгрызться в него зубами, терзать и вылизывать. Джон заметил, что его дыхание участилось, а желание распалялось все сильнее.       Он почувствовал ее страх еще до того, как дверь в отсек с тихим шорохом отъехала в сторону. До того как она проскользнула внутрь, а каблуки отбили неровный, сбитый ритм. Еще до того, как с губ сорвался первый нервный вздох.       – Боишься меня. Нового меня, которого не знала раньше, – низкий голос вибрировал около уха, выжигая каждое слово под кожей. – Не видела. Не подозревала. Что ты теперь чувствуешь, м? Лишь страх, Сесилия! Ужас, парализующий твое сознание!.. – внезапно она резко обернулась, встречая кипящий злорадством взгляд. Не ожидая подобного, Крейн на долю секунды замешкался и не успел стереть с лица тень разочарования.       А она заметила.       Ладони переместились на лопатки, обнимая выпирающие косточки, пресекая мысль о побеге.       Лия всматривалась, чуть изогнув брови. В глазах отражалась внутренняя борьба. Она прислушивалась к себе, к своим ощущениям. Да, она боялась. Да, она трепетала в его руках, но все равно смело и открыто глядела, перебегая взглядом с одного глаза на другой, словно в попытке найти различия или те самые ответы, о которых говорил Джон.       Согласие с его словами, принятие. Ни спора, ни отрицания.       Ни попытки бегства.       Ее действительно пугал Джонатан до дрожи, как и его поступки и желания. Но он предоставил ей самостоятельно выбирать или, по крайней мере, создал иллюзию выбора.       – Но ведь я все еще здесь, – небольшая пауза, ее глаза слегка замерцали, – верно?       Он сжал ладонями ее лицо, поглаживая большими пальцами щеки с неожиданным для себя облегчением. Сердце замерло на долю секунды и возобновило спокойный ритм.       Невероятная.       – Верно, – выдохнул он, чувствуя непонятное инородное тепло внутри, как от глотка хорошего виски.       Слабая улыбка тронула губы.       Она не ринулась к Лаунису, не отправилась прямиком в Готэмский полицейский участок, а вернулась к нему. Покорная и молчаливая.       – Чтобы ты не сделал в прошлом, мое мнение и чувства к тебе не изменятся, – призналась Лия и задержала дыхание, ожидая ответной реакции на слова, повисшие в воздухе между ними. Слух зацепился за фразу, переворачивая ее и препарируя, разбирая на атомы и исследуя мельчайшие полутона и ища завуалированный смысл.       Лед в глазах дрогнул.       Отражение в зеркале коснулось холодной небритой щеки, все еще помнящей нежное прикосновение Сесилии.       Ох, он бы с радостью избавился от своих чувств и чертовой памяти. Вырвал с корнем, выпотрошил бы собственное сознание, выжигая даже малейшие отголоски этих славных воспоминаний. И готов был поспорить, что Лия поступила бы точно так же со своими, которые не имели к нему отношения.       – Доктор, сделайте что-нибудь с этим паршивцем! – с порога заявила пожилая худая женщина в коричневом твидовом костюме и пропихнула в кабинет вперед себя перепуганного ребенка, бесцеремонно толкая на твердый деревянный стул. Мальчик с шумом приземлился и чуть не соскользнул с сидушки, вовремя вцепившись в нее пальцами. – Он совершенно невменяем!       Маленький Джон до белизны стиснул гладкое дерево под ладонями и затравленно зыркнул по сторонам, даже не представляя, что с ним сделает этот странный человек, невозмутимо восседающий за широким массивным столом. Ни один мускул не дрогнул на лице мужчины, безэмоционально взирающем на разыгрываемый спектакль.       – Выпишите ему таблетки! Какое-нибудь снотворное. А лучше уколы, я сама буду делать! Или, может, вы используете электрошоковую терапию? – продолжала женщина, сотрясая пространство громким скрипучим голосом.       Все внутри задрожало от ужаса.       Уколы! Острые иголки!       Он тихо заскулил, натягивая рукава флисовой рубашки на ладони. Страх давным-давно сковывал каждую клеточку тела, а от незнакомого слова «электрошок» услышанного последним, так и веяло загадочным, неотвратимым страданием.       Ему снова сделают больно.       – Мамаша, заткнитесь.       Спокойный твердый голос прозвучал куда громче всех визгов пожилой мадам вместе взятых. Она вылупилась на мужчину, открыв густо намазанный малиновой помадой рот от удивления. Так с ней никто не смел разговаривать. Злобно раздувая ноздри, она пожевала сморщенными губами и возмущенно уселась на соседний стул. И, о боги, действительно замолчала.       Джон сначала не поверил тишине и избегал смотреть на доктора, но потом робко глянул из-под всклоченной челки на того героя, кто только что свершил, казалось бы, невозможное. Но за столом напротив сидел лишь обычный человек с серьезным, но открытым и добрым взглядом внимательных карих глаз. Лицо его было гладко выбрито, а белый халат почти сливался по цвету с короткими, чуть вьющимися волосами.       Внезапно Джон выпрямился, чувствуя необъяснимый эмоциональный подъем и уже во все глаза смотря на мужчину, нет, на доктора.       Доктор.       Вот кем отныне он точно хотел стать, когда вырастет. Чтобы лишь одним словом ставить на место и затыкать таких невыносимых и злобных сук, как собственная бабушка. И тогда никто не сможет причинить ему вред. Мысль была неожиданной, но настолько простой и понятной, что он с воодушевлением заерзал на неудобном стуле.       – С чего вы решили, что ваш сын болен? – осведомился доктор, рассматривая мальчика, отмечая мельчайшие ссадины и плохо скрытые за мешковатой одеждой синяки на торчащих ключицах.       – Он мне не сын! – выплюнула мадам и смерила парнишку таким взглядом, словно он был мерзким уродливым насекомым. – Это ублюдок моей потаскухи-дочери.       Джон вновь сжался от сочащихся ненавистью слов. Страх перед бабулей вытеснял все благоприятные мысли, обрывисто возникающие у него в голове. Доктор Стилл, так, по крайней мере, было написано на деревянной табличке у края стола, постучал пальцем по столешнице, привлекая внимание мадам Крейн. Она резко повернулась, кривя лицо, будто под носом прорвало трубу с дерьмом.       – Я попрошу воздержаться от брани в сторону моего пациента, – карие глаза недобро сверкнули, а старуха недоуменно выпрямилась на стуле, – даже со стороны...кхм... родственников. Как вас?.. – он вопросительно изогнул широкую ровную бровь.       – Фелиция Крейн, – высокомерно вздернула нос женщина, словно представилась именем Великой королевы. Психиатр коротко, равнодушно кивнул и переключил внимание на мальчика.       – Привет, парень. Меня зовут доктор Стилл. А тебя? – мужчина добродушно улыбнулся, облокачиваясь на стол и наклоняясь в сторону ребенка. Его голос в миг поменял интонацию, так сильно удивившую мальчика. Раньше к нему так никогда не обращались. С уважением, как к равному.       По необъяснимой причине он почувствовал бешеную энергетику от доктора, его самоуверенность и манера держать себя была завораживающей. И маленький Джон тоже захотел стать таким. Поэтому расцепил пальцы и выпрямился на стуле, не сводя пристального щенячьего взгляда.       – Я Джон.       Доктор Стилл вновь улыбнулся. А Фелиция презрительно фыркнула, но он не обратил внимания, полностью сконцентрировавшись на мужчине за столом.       – Отлично, Джон. Какое мужественное имя, – щеки мальчика вспыхнули, ведь доктор буквально высказал то, о чем он сам только что размышлял. – Ты можешь мне сказать, почему мадам Крейн считает, что ты болен?       – Я... – он запнулся и с опаской глянул на бабушку, продолжавшую тихо сопеть рядом, а потом вновь поднял большущие глаза на доктора. Тот ободряюще кивнул. – Я не знаю. Она постоянно ругает меня, лупит, а за что я не понимаю...       – Лжец! Закрой свой поганый рот!       Мальчик протестующе нахмурил брови, но тело все равно сжалось в комок, по привычке ожидая оплеухи или пинка.       – Мадам Крейн! Прекратите!       – Этот выродок врет! Ему необходима шоковая терапия! Я читала, я слышала о таком! Взгляните на него! Он же больной!..       Фелиция Крейн. Его родная бабушка по материнской линии.       Лезвие бритвы замерло на шее у сонной артерии, и Джонатан поймал свой напряженный взгляд в отражении. Рука мелко дрогнула. Глаза в ярком освещении ванной комнаты сверкали чистым лазурным небом.       Казалось, что она стоит за его спиной и до сих пор поливает отборным дерьмом. Возникла из неоткуда, как будто всегда там и была. И никуда не девалась. Жива-здорова.       Но позади него была пустая душевая кабина. И никого. Лишь фантомные крики бабули.       Он возненавидел старуху сразу, как только у него появились первые зачатки наглядно-действенного мышления. За издевательства и оскорбления, за пинки и за одно лишь свое существование. И уже к четырем годам он желал ей медленной и мучительной смерти.       Лезвие плавно и уверенно скользнуло вверх, сбривая тонкие темные волоски.       Ну уж нет, старая карга, ты больше не выбьешь меня из равновесия! Ты лишь воспоминание. Отвратительное, мерзкое и никчемное.       – Чем ты любишь заниматься?       – Люблю заниматься? – бесцветно повторил мальчик, хмурясь и явно не понимая сути вопроса. Доктор Стилл взмахнул кистью и щелкнул пальцами, меняя подход.       – Что приносит тебе радость?       – Радость?.. – он готов был заплакать, перебегая затравленным взглядом с доктора на стену позади него, на которой висели какие-то непонятные бумажки в рамках, по виду безумно важные.       – Что тебе нравится? – не сдавался доктор, но выражение лица становилось все жестче, особенно когда он глядел на самодовольную бабушку этого несчастного ребенка, не знающего ни радости, ни каких-либо других положительных эмоций. Будь это в его силах, он лишал бы опекунских прав таких особ, рядом с которыми дохнут даже неприхотливые кактусы. Все же иногда детям лучше оказаться в приюте, чем расти, как сорняк, в месте, где их гнобят и ненавидят.       – Птицы, – голубые глаза просияли. – Вороны. Мне нравится наблюдать за ними. И кормить. А еще смотреть, как они хлопают крыльями. Звук очень приятный, – он вздрогнул, словно сболтнул лишнего, и опустил взгляд на колени. Но продолжил уже менее уверено и приглушенно, ковыряя пальцем дырку на штанах: – поэтому я иногда специально их распугиваю, чтобы они взлетали и шумели.       Доктор Стилл плотно сомкнул челюсти. А Фелиция Крейн, хитро сощурив глаза, ловила каждое робкое слово, сказанное нелюбимым внуком.       Ощущение, что теперь все будет иначе, не покидало его весь обратный путь до дома.       Джон станет доктором. Уверенным в себе. И непоколебимым. Будет помогать людям справляться с их страхами.       Крейн грустно вздохнул, промакивая лицо распаренным теплым белоснежным полотенцем и убирая остатки крема для бритья. Темные волосы мягкими волнами от чрезмерной влажности упали на виски.       Никогда не забыть этот путь. Принятие себя, не просто ставшего кошмаром, а уже являвшимся им, родившимся таким. Нет, раньше. Еще в утробе он ощущал страх и безысходность.       Тогда, в детстве, он не понимал, почему отец сбежал, стоило узнать о положении матери. Знал ли он вообще, что у него родился сын? И каким издевательствам подвергается? Странно, но с течением времени Джонатан так и не нашел ответа на эти вопросы. Он похоронил их вместе с воспоминаниями о том времени.       А она... Карен Крейн. От нее осталось только имя. И только имя было много-много лет назад. Она бросила его на растерзание больной бабки и ни разу не навестила, не искала с ним встречи, даже после того, как он остался совершенно один. Жива ли она? Но так же, как и в случае с отцом, ему это было не интересно. Для него они все были мертвы.       Джонатан скрипнул зубами и отвернулся от зеркала, стянул белье и зашел в душевую кабину. Горячая вода пролилась на напряженные плечи, возвращая искусственное тепло.       – Птицы, вороны... Нравятся птицы, пугало? Поганец! Выродок! Посмотрим, как ты теперь будешь к ним относиться...       Осторожно выглядывая из темноты коридора и не понимая, что бормочет бабушка себе под нос, Джонатан мог видеть лишь сгорбленную спину старухи в желтом пятне тусклой лампочки, вымачивающую какие-то тряпки в коричневой жиже в жестяном тазу. Он чувствовал едкий и тошнотворный химический запах, с каждой секундой становившийся все более невыносимым.       Может, бабуля тронулась умом после того, как доктор Стилл сказал, что с ним все в порядке и что это ей нужна терапия электричеством и таблетки? Джон закрыл нос рукавом, продолжая тихо сидеть у верхней ступени, как мышка. Но тревога витала в воздухе, въевшись в старые деревянные панели не только сырого подвала, но и всего небольшого дома.       И она не заставила себя долго ждать.       – Вставай, одевайся и следуй за мной. Живо! – кровать пошатнулась и мерзко скрипнула от тяжелого пинка. Джон нехотя проснулся, вытаскивая лохматую голову из-под тонкого и холодного одеяла, но тут же отпрянул от фигуры в проходе, подсвечиваемой желтой лампочкой со стороны лестницы. Ему в лицо прилетел смятый ком одежды. В нос тут же ударил знакомый едкий запах.       – А что... – попытался заговорить Джон, усаживаясь на жестком матрасе и потирая кулаком глаза.       – Закрой рот и натягивай свою чертову одежду! – рявкнула Фелиция. Мальчик инстинктивно зажмурился, приготовившись к удару, но, к удивлению, его не последовало. Лишь удаляющиеся шаркающие шаги.       Медленно разомкнув веки, он повернулся и посмотрел в окно. Над кукурузным полем клубился утренний туман, а далеко-далеко с края светлела рассветная полоса.       Что же на этот раз придумала бабушка?       Надевая не то чтобы чистые штаны, Джон прокручивал в голове возможное прегрешения, которые, по ее мнению, он мог сотворить.       Не помолился перед сном?       Грубая ткань футболки скользнула по ушам и лицу, распространяя тошнотворный аромат. Почему его одежда так мерзко пахнет? Хотя уже такого наказания было бы вполне достаточно для вечно пачкающегося ребенка, чтобы напрочь отбить желание лезть в грязь.       Широко зевая, Джонатан спустился со второго этажа. Фелиция ждала у распахнутой входной двери, тщетно пытаясь выветрить невыносимую вонь из дома. Лишь завидев внука, ее глаза тут же злобно сощурились, а сухие губы вжались внутрь рта. Костлявая пятерня грубо сграбастала мальчишку под локоть и потащила через порог и покосившееся крыльцо на грунтовку, лентой уходившую вдоль серо-зеленого поля.       Джон молчал. За годы, прожитые с бабулей, он научился не спрашивать ни о чем. Отпор дать он все еще не мог, но зато перед сном придумывал все новые и новые счастливые воспоминания своей выдуманной жизни вдали от Фелиции и разговорчивого кукурузного поля.       Он спотыкался, путался в собственных ногах, еще не до конца проснувшийся, пытался поспевать за бабушкой. Поле тихо шелестело, словно посмеивалось над ним.       Туман был липкий и плотный. Запах от одежды сводил спазмом желудок, залепляя глотку спертым воздухом.       На удивление, Фелиция тоже молчала, не рассыпалась в привычных ругательствах и оскорблениях, лишь кряхтела, когда подтаскивала отстающего внука. Она достаточно резво двигалась для своих лет. Джон сосредоточенно нахмурился, пытаясь вспомнить ее настоящий возраст. Ведь чем старше бабуля, тем ближе она к смерти, так? По его скромным подсчетам, ей оставалось от силы года два-три. И тогда он будет свободен.       Из этих мыслей его вывело привычное далекое хриплое карканье ворон. Он вскинул голову, отбрасывая отросшие спутанные волосы, забывшие о наличии расчески, и тут же узнал дорогу и местность вокруг.       Могучий старый дуб с раздвоенным стволом от попадания молнии во время прошлогодней жуткой грозы.       Крутой изгиб дороги, резко уходившей вниз.       Покосившийся ржавый крест, вырастающий из-за холма.       Желудок перевернулся несколько раз, разливая тягучий холод по груди и конечностям.       Они шли к заброшенной церкви.       К его тайному месту размышлений и игр.       Джон сглотнул слюну и поднял дрожащий взгляд, встретив лишь гадкую усмешку.       Откуда она прознала?       С ужасом голубые глаза спрятались за веками.       Зажмурившись, Крейн открыл глаза и сурово свел темные брови, всматриваясь в мокрый кафель стены. Горячая, почти обжигающая вода потоком омывала волосы и лицо, стекала по подбородку вниз. Удивительно, но грудная клетка часто вздымалась, а влажный воздух резко просачивался сквозь стиснутые зубы. Опустив взгляд, он заметил, что ладони были сжаты в напряженные кулаки и упирались костяшками в мраморный рисунок плитки.       Неужели ударил стену?       Помнит. До сих пор. Этот страх никуда не делся, остался с ним навеки. Он пытался забыть, стереть, уничтожить, но все было напрасно. Будь у него средство, он непременно вытравил, выжег все это из себя. Выжал по капле каждую мысль, каждое чувство. Лишь бы освободиться, избавиться навсегда и никогда больше не вспоминать.       Кулак впечатался в гладкий узор.       Вся его злоба, весь его сдерживаемый гнев и глухая к состраданию боль – все это скручивалось водоворотом, перемалывая без разбора все на своем пути.       Бессилие. Бесконтрольность.       Еще один удар в стену.       Маленькая и невзрачная церквушка смотрела на приближающуюся парочку выбитыми высокими окнами, подмигивала заколоченными досками, которые разбухли от сырости и кое-где отошли от заржавелых гвоздей. Зловещий купол возвышался над тленом времени, сквозя проржавевшими медными дырами. Штукатурка давно поотвалилась, явив на свет перекошенную кирпичную кладку. Местами раствор давно рассохся, и часть стены вывалилась наружу, усыпав серую сухую землю мелкими черепками.       Джон знал, что в высоте все еще крепких балок, под самой крышей вили свои гнезда вороны, жили там целыми пернатыми семьями. Он неоднократно приходил сюда, устраивался на сыром деревянном полу в окружении черных огарков церковных свечей и таких же черных перьев. Вороны со временем привыкали к мальчику и не обращали на него внимания. Некоторые, самые смелые, даже умудрялись спуститься к нему и вальяжно расхаживать среди обломков скамей.       Так же он знал, что раз Фелиция узнала о месте, которое ему нравилось и вызывало теплые эмоции, то непременно уничтожит его.       – Заходи, – прошипела бабушка, толкая ребенка в раскрытые покосившиеся двери.       Джон обхватил плечо, на котором непременно останутся следы от костлявых пальцев, чуть потер через рукав кофты и нерешительно замер на пороге. Дверь справа мерзко поскрипывала, раскачиваясь на ржавых петлях. На него пахнуло сыростью, как в погребе, и прелым птичьим пометом.       Внутренний инстинкт самосохранения отчего-то не пускал его вперед, притормаживал, не давал войти в заброшенное помещение. Он затравленно оглянулся, и первые косые лучи яркого рассветного солнца заставили глаза зажмуриться и заслезиться.       – Иди внутрь, отродье нечестивого!       – Бабушка...       – Не называй меня так! – взвизгнула Фелиция и топнула ногой, от чего несколько воронов с возмущенными криками взметнулись с облупившегося креста.       Джон чувствовал, как предательский комок подпирает горло изнутри, а слезы обжигают глаза. С другой стороны, чего ему боятся внутри? Старуху он боялся куда больше. Выпятив подбородок, он развернулся и вбежал в церковь.       Его окружила полутьма и запустение. Влажный спертый воздух облепил со всех сторон. Рваное дыхание клочками вырывалось из горла и поднималось ввысь, туда, где десятки ворон нашли себе пристанище и угол. Джон всхлипнул и закусил губы. Если даже птицы смогли обжиться и найти свое место, может и у него получится? Сбежать от бабки. Найти подобное заброшенное здание и научиться жить самостоятельно. Навряд ли будет хуже, чем сейчас.       Желтый свет солнца, бьющий в спину, внезапно оборвался, а двери за ним протяжно скрипнули и с глухим стуком плотно закрылись.       Джон в испуге обернулся вокруг и бросился к выходу, но ладони лишь врезались в деревянное полотно. Звук эхом отскочил от развалин и поднялся к куполу, где в темноте недовольно защелкали клювами десятки потревоженных птиц.       – Ба-бабушка? Что ты делаешь?       Снаружи послышалась возня и странный скрежет по бокам дверных откосов. У мальчика зашевелились волосы на затылке. Он ударил по двери, но та не поддалась. Глаза лихорадочно забегали по сторонам, оглядывая запертый выход, ладони скользили по сухому дереву, занозы глубоко впивались в пальцы.       – Нет!       – Сиди со своими любимцами, выродок! – приглушенный голос прозвучал торжественно, что испугало маленького Джона еще сильнее. Он неистово заколотил ладошами.       – Выпусти меня! Бабушка! Открой!       Но Фелиция Крейн не произнесла больше ни слова. Она деловито осмотрела массивную балку, надежно размещенную в проушинах, развернулась и отправилась к дому. Скоро по телевизору должно было начаться ее любимое утреннее шоу.       Джон колотил что было сил, пока ладони не засаднило. Утерев вонючим рукавом кофты нос, он сделал шаг назад. Воздух со свистом выходил из грудной клетки, застревая в горле, а сердце колотилось, как сумасшедшее.       Через прорехи в крыше пытался пробиться тусклый свет, но солнце еще не взошло высоко. Зато удушливая вонь от одежды поднималась выше и выше, будоражила сознание пернатых хозяев церкви, заставляя их просыпаться и склонять головы вниз, чтобы получше рассмотреть источник раздражающего смрада.       Сверху послышалось хлопанье крыльев, и одна ворона спустилась перед ним. Ее блестящий желтый глаз изучал мальчика, а потом птица резко бросилась на него и клюнула в штанину, больно прихватив кожу на лодыжке.       – Отвали! – истерично вскрикнул Джон и топнул ногой. И в этот момент, как по команде, целая стая забила крыльями, оглушая мальчика шумом. Тем самым, который он так сильно любил. Вторая птица пролетела и клюнула прямо в шею, прокусив тонкую кожу. Третья цапнула за палец. – Прекратите!!! А-а-а!!!       Вороны, возбужденные его криками, взмыли в воздух, как единый организм. Кругом захлопали крылья, полетели перья и обрывки паутины, закружились объемные тени. Они заслоняли серый приглушенный свет, их глаза сверкали в темноте, клювы угрожающе щелкали. Ворона спикировала на голову и запуталась лапами в густой шевелюре мальчика.       Джон закричал что было сил. Завопил во всю свою детскую глотку, сдирая с головы тушку и в панике ломая птичье крыло. Руки покрылись чем-то теплым и липким.       Остальные спускались ближе, проносились вихрем к куполу и вновь нападали. Они издавали булькающие, щелкающие металлические звуки, так похожие на работу какого-то жуткого механизма, от которого волосы становились дыбом, а ноги отказывались слушаться.       – Помогите!!! – заорал мальчик охрипшим, сорванным голосом, в глубине души зная, что это напрасно.       Горячие слезы стекали по лицу, он судорожно утирал их рукавом, размазывая кровь и грязь, задыхался от неистовых рыданий.       Джон побежал, пряча лицо от острых птичьих когтей в сгибе локтя, но споткнулся и растянулся на полу, больно зашибив колени. Резво встал на четвереньки и попытался забиться под уцелевшую скамью. Птицы кричали и каркали над ним, дербанили вонючую ткань, задевая тело и врезались в когда-то отполированное дерево.       – Помогите! НЕТ!!! Не трогайте меня! Прочь!       Он дрыгал ногами, пытаясь отбиться от них. Вороны обезумели от запаха и бросались на него в ответ. Рвали кожу и одежду, царапали когтями и оглушающе каркали. Каждый взмах крыла заставлял Джона сжиматься в комок, а сердце биться в горле. Ободранные ладони обхватили голову мертвой хваткой, пытаясь хоть как-то защититься.       Грозное карканье, как скрежет металла по стеклу, становилось невыносимым многоголосьем. В голове колоколом звенел ужас, а разум превращался в сплошной тягучий кошмар, из которого он не мог найти выход. Дверь заперта снаружи, до выбитых витражей ему просто так не дотянутся, придется подтаскивать какой-нибудь предмет. За это время вороны растерзают его в клочья.       – Не трогайте меня! Перестаньте! – голос становился все тише, ломался, как хрупкий лед. – Помогите... – и совсем затих в живом потоке черных крыльев и красных глаз.       Из всего этого ужаса выплывала сгорбленная Фелиция Крейн, возвышалась над маленьким дрожащим тельцем, трясла своей клюкой и кричала хриплым, каркающим голосом:       – Ты пугало! Ничтожество! Лучше бы тебя сразу закапали в поле после рождения! Пугало! Урод! Пугало!       Он задыхался, вжимая ладони в уши, чтобы не слышать ни голоса, ни шелеста перьев, ощущая, как холодный липкий пот выступает на лбу, смешивается с кровью из раны и крупными каплями скатывается вниз. Глубоко в подкорке гулко отдавались звуки паники, а мозг уже отказывался воспринимать происходящее.       В его груди сжимался колючий ком страха, волна ужаса поднималась всё выше, охватывая разум и душу. Он открыл рот, чтобы снова позвать на помощь, но голос тут же сорвался, запутался в страхе, как рыбка в детском сачке.       И тут снова раскат крыльев. Внутри все взорвалось пустотой, будто он пропустил ступеньку и теперь бесконечно проваливался в никуда. Перед самым ударом по скамье он ощутил такой страшный внутренний ужас, что сердце, казалось, вот-вот остановится.       – Я умру здесь... – простонал Джон, ощущая, как вселенский страх запечатывает происходящее в каждой клеточке головного мозга и каждом нервном окончании. Пальцы на руках и ногах онемели.       Тогда он впервые почувствовал, что его внутренний мир разрывается на куски, точно так же, как и его рубашка под клювами десятка взбесившихся птиц.       – Помогите...       Но кого он мог просить о помощи? Кто был готов протянуть ему руку и дать защиту от этого кошмара?       Пугало.       Старческий голос вперемешку со скрипучим смехом и леденящим душу карканьем ворон просачивался сквозь пальцы и заползал в уши, заставляя сознание трещать и раскалываться.       Джон всхлипнул и закричал, но не услышал себя. Зато увидел как будто со стороны: забившийся под скамью комок оголенных нервов в изорванной разъяренными птицами одежде, лохмотьями, уже даже не прикрывающими его острые плечи и косточки позвонков.       Грязный, окровавленный.       Ничтожество.       Сломленный, брошенный.       Пугало.       – Помоги мне... – слабый отчаянный голос. Угасающая надежда, как далекий дрейфующий маяк во мраке. Еще секунда и станет поздно. Шквал унесет, сбросит, потопит. Ладони разжались и безвольно шлепнулись на настил. Голубые, искрящиеся болью и страданием глаза в темноте казались еще больше от переполнявших их слез. Пальцы дернулись, когда ворона клюнула в кисть. Джон продвинул руку вперед, шевеля пальцами в попытке дотянуться до чего-то. Или кого-то.       Пугало.       В его воображении мелькнула фигура, стоявшая неподвижно во мраке церкви у развалившегося алтаря, с прорехами в мешке на голове и длинными заскорузлыми руками. Его светящиеся оранжевыми углями глаза, казалось, смотрели прямо на мальчика и чего-то ожидали.       Странно, но Джон не боялся этого существа.       – Надень, – скрюченные пальцы-ветки бросили ему пыльный мешок из дерюги, – давай, малыш, и больше никто не напугает тебя. Надень мешок, и все будет хорошо. Птицы не смогут тронуть тебя, ибо они слепы.       Джон замер, вслушиваясь в спокойный и знакомый тембр. Пугало говорило уверенным голосом доктора Стилла, того самого человека, похожим на которого он так хотел стать. Единственного, кто отнесся к нему как к обычному ребенку.       Неужели оно поможет? Защитит его?       Оно скалилось расшитым толстыми нитками ртом, словно знало истину, невероятно простую и одновременно ужасающую. И лишь ждало подходящего момента.       Неожиданное спокойствие стало расплываться от кончиков пальцев и выше, едва Джон сжал мешок израненной рукой.       – Крылья, крики – это все и есть страх, и есть ты! Это твои крылья и твои крики! Твой страх! – продолжало говорить существо, элегантно вертя скрюченными пальцами в воздухе. – Тебе стоит лишь примириться с этим, со мной. И отныне только мы будем вселять страх. Сеять, как зерно, а после собирать урожай из воплей и ужаса! Надень мешок! – он подошел совсем близко, присел на корточки перед дрожащим Джоном, который широко раскрытыми глазами взирал на него и прерывисто дышал ртом. – Я помогу тебе. Кругом лишь темнота. Внутри тебя тьма. Ты – тьма. И тьма – это ты! Это мы!       Голос звучал в голове, перекатывался, успокаивал и вселял уверенность. Плечи и шею жгло болью, Джон выполз из-под скамьи, и четыре вороны тут же поспешили забить крыльями по воздуху, атакуя мальчика. Страх теперь казался не просто ощущением, эмоцией, а осознанной частью его самого. Как рука или нога. Внутри появилась легкость, спокойствие полилось по венам.       Он закрыл глаза, прислушиваясь к себе и натягивая пыльный, пахнущий затхлостью и плесенью мешок.       В миг пропали все звуки, запахи и боль.       Первая ворона попыталась вцепиться в лицо сквозь ткань, но была ловко перехвачена ладонью. Пальцы сжались изо всех сил, с мерзким хрустом ломая тонкие полые косточки.       – Посмотри на меня!.. Они все боятся моей маски! – взревело зверем Пугало в самую душу, в глубину сознания, от которого вся церковь словно подсветилась изнутри, показывая расположение пернатых тварей.       Вороны с испуганным карканьем взметнулись к куполу. Вторая с жутким писком отлетела в стену, третья была безжалостно раздавлена детским кроссовком. В руках оказалась доска, отбивающая легкие окровавленные комки направо и налево, словно бейсбольные мячики. Они скользили по полу, конвульсивно дергались и затихали.       Тошнотворная вонь химикатов от его одежды смешалась с гнилью пережитого времени, тлена, крови и влажных перьев.       Джонатан дернулся, чтобы поудобней перехватить свое оружие, но руки оказались скованными невидимыми путами. Не выбраться.       Вспышка ослепительного белого света.       Ярко-оранжевые глаза горят в темноте, а детская окровавленная ладонь сжимает круглую дверную ручку.       – Посмотри на меня!..       – ...Пугало... ты пугало... пугало... нет... ты! Это все пугало!       – Джон, никого кроме меня здесь нет, – приятный женский голос ворвался в дрожащее, изуродованное сознание и подействовал как холодный компресс, который приложили к пульсирующей ране. Он жмурит глаза, смаргивая влагу, и бросает короткий непонимающий взгляд. Все плывет и не хочет фокусироваться, но он выхватывает бледное сосредоточенное лицо и взволнованные глаза цвета неба за стеклами очков и снова переводит внимание на монстра с мешком на голове, скалящего зубы через гниющую ткань. Оно стоит за спиной рыжеволосой девушки и водит пальцем по своему горлу в угрожающем жесте. Хочет, чтобы он убил ее. Чтобы они убили.       Джонатан снова крепко зажмуривается и упирается подбородком в грудь. Ему страшно. Внутри все сжимается.       – Посмотри на меня, – мягкое касание к щеке. Тепло. Покалывание под подушечками пальцев. Медленно разливается по коже. – Здесь только ты. И я. Слышишь? Я не могу быть пугалом. А ты можешь, Джон. Ты и есть Пугало.       Дрожащий взгляд останавливается и медленно поднимается к лицу девушки. Ее ладони сжимают его небритые щеки. Цепкий взгляд смотрит в глубину холодной стужи. Она так близко, что он даже чувствует тонкий запах весенних цветов. Ни гари и ни крови, а что-то нежное и другое.       Пугало за ее спиной застывает и рычит, явно недовольное развитием событий.       Она права. Ему не нужна маска, не нужен этот дурацкий псевдо-реквизит. Он и есть Пугало. Самый кошмарный ужас.       Тогда он принял себя окончательно. Перестал терзаться между двумя личностями, а соединил их в одно целое. Теперь не было необходимости показывать кому-то свою маску. Ее не стало, точнее, она вросла ему под кожу, слилась с ним.       Благодаря Сесси.       Банальная рационально-эмоционально-поведенческая терапия не должна была сработать. Не с ним. И не так. Но получилось. Сесилия Дрейман, сама того не подозревая, скроила его сознание, заново воссоединила противоборствующие доминанты в один сплоченный организм. Так тонко. И так изящно. По-женски. С того самого момента его новое «я» не могло просто дать ей уйти. Нет-нет. Никогда и ни за что.       Ах, милая, милая, добрая Лия. Как же ты смогла полюбить чудовище?       – Джон, все будет хорошо, ты слышишь?       И песенка на заднем фоне, как веселое напоминание, что Пугало и есть он и что они отныне одно целое:

«Черно-зеленое пугало печальнее меня,

Но теперь и он смирился со своей судьбой.

Потому что жизнь не такая уж и суровая,

И он не жалуется перед собой».

      Крейн бегло застегнул пуговицы на белоснежной рубашке, поднял воротник и ловко завязал темно-синий галстук.       Сесилия считала, что он не помнит палаты Аркхема. Не помнит, что именно она оказалась рядом и вытащила его из тьмы. Указала на ошибку в его жизненной формуле и помогла исправить уравнение, превратив изъян в независимую переменную. Постоянную и неизменную величину. Убийственную константу.       Ранее он надевал маску Пугала лишь для того, чтобы отправить преступников в психиатрическую клинику Аркхема вместо заключения в Готэмской тюрьме. Кто платил больше, у того и условия были лучше, правда, с одной небольшой поправкой. Он использовал психотроп страха, сводил с ума, исследовал и экспериментировал над преступниками. Так что в какой-то мере правосудие в итоге торжествовало.       Но в один момент его изобретение обернулось против него самого. И вот только тогда Крейн узнал, что на самом деле вовсе не бесстрашен. Его потаенные страхи оказались настоящими колоссами, как-то припрятанными в самых черных уголках сознания. И ему было не под силу справится с ними в одиночестве.       Руки скользнули в темно-синий пиджак, поправили лацканы и одернули манжеты.       Скоро он непременно все ей расскажет. Отблагодарит, но лишь после того, как она увязнет с ним окончательно. Когда у них не будет пути назад. Тогда и только тогда он раскроет все карты и поведает тайны. Не раньше.       Он взглянул на наручные часы. Через час состоится первая сделка по «пси-Фобосу», так он назвал свой новый токсин. Если все пройдет гладко, у него будет куда больше власти и возможностей, а у Сесилии больше причин доверится ему.       – Ты убьешь его? – голос дрогнул, но ее взгляд, полный надежды и какого-то нового упрямства, оставался прямым и открытым.       Крейн искренне удивился и даже отступил на шаг и медленно моргнул несколько раз. Темная пробудившаяся часть внутри него согласно заурчала.       – Считаешь меня убийцей?       Он развел руки в стороны.       – Я считаю тебя человеком способным, – Лия облизнула губы и уклончиво закончила: – на многое.       Джонатан сощурил глаза, пытаясь что-то высмотреть в ее лице, тот самый скрытый смысл, который не давал ему покоя. Но она упрямо не отводила взгляда, даже чуть вздернула нос. Ждала.       – Нет, Лия, – выдохнул Крейн, подходя ближе и упираясь ладонью в оргстекло за ее головой. – Я не убью твоего Стьюи.       Ресницы Лии дрогнули.       – Он не мой.       – Будь он немым, проблем было бы куда меньше, – с усмешкой заметил Джонатан, барабаня пальцами по стеклу. Он перевел взгляд на ее лицо, оглядел глаза, приоткрытые губы, словно что-то мысленно решая, какую-то очередную зубодробительную задачку. – Я подарю ему новую жизнь. Вдали от науки. Аркхема, – пальцы другой руки коснулись нежной кожи подбородка. – Тебя.       Ее зрачки сузились, как у кошки на свету. Лия моргнула и дернула головой.       – Так вот что ты сделал? Стер его личность?       Крейн поморщился. Ладонь сжалась в воздухе у ее лица.       – Я стер воспоминания, приносящие ему дискомфорт. В нашем случае о его пылкой страсти к науке и к тебе, – на последнем слове он сощурил ледяные глаза и убрал руку, выпрямляясь и нависая над Сесилией. – Он мой эксперимент, нулевой пациент. И ты увидишь, что я дам ему новую жизнь, полную возможностей стать тем, кем он действительно хочет, а не тем, кем его заставляет быть общество.       Лия стушевалась, поджав губы. То же самое он хотел сделать с ней. Она чуть подалась вперед, чтобы что-то сказать, но передумала, печально опустив плечи. Ей не выиграть этот спор.       Она протянула руку и коснулась гладкой прохладной щеки. Кожа под пальцами чуть дрогнула.       – Если когда-нибудь решишь стереть мою личность, лучше убей меня сразу.       Его глаза на какой-то короткий миг расширились, а затем загадочно сверкнули коркой февральского льда. Крейн медленно повернул голову, перемещая губы по ее ладони, оставляя горячий мягкий поцелуй.       – Будь готова к трем. У нас будет деловая встреча. И надень что-то менее сексуальное, чем сейчас.