Часть ночь хны или угрозы

Пар густыми облаками стелился по мраморному полу, поднимался к высоким сводам и оседал на коже горячими каплями. Воздух был насыщен ароматом эвкалипта и мыла, а отражения десятков свечей танцевали на гладких плитках. Суна сидела на краю бассейна. Белое полотенце лежало на плечах, волосы собраны в узел, по вискам скатывались капли влаги. Вокруг неё полукругом расположились женщины — каждая из них была частью её прошлого, настоящего или будущего. Эсме склонилась к дочери, осторожно поправила полотенце — как когда-то, когда Суна была маленькой. Сейран брызгала водой, смеясь и дразня подруг; её голос звенел, как серебряный колокольчик. Ифакат подливала воду на камни, разгоняя пар, и протирала руки Суны ароматным мылом, словно смывая следы прошедших бед. Гюльгюн, бывшая свекровь, сидела чуть в стороне. В её лице сохранялась строгость, но глаза светились теплом. Асуман, Нилюфер и Айбиге вносили в обряд весёлую суматоху: смех, брызги, припевы старинных песен. И над всем этим возвышалась Нюкет. Величественная в шёлковом халате, она не смеялась и не подпевала — лишь внимательно смотрела на Суну. В её взгляде переплетались древняя традиция и материнская строгость. — Сними полотенце, kızım, — негромко, но властно сказала она. Парная затихла. Сердце Суны ухнуло вниз, но она понимала: это не прихоть, а обычай. Свекровь должна убедиться, что невестка достойна её сына. Суна кивнула, сняла полотенце и положила рядом. Пар окутал её тело, капли влаги стекали по коже, мерцая в свете свечей. Взгляд Нюкет был строг, но не враждебен. Несколько долгих секунд — и лёгкий кивок. — Güzel… — сказала она тихо. — Хорошая невестка для моего сына. Воздух ожил. Сейран прыснула водой, подруги засмеялись, напряжение растворилось. Эсме прижала дочь к себе и прошептала: — Ты будешь счастлива. На этот раз всё будет иначе. Суна закрыла глаза. Пар смывал не только усталость, но и тени прошлого. После хамама женщин ждали масла, халаты и чай с пахлавой. Смех и разговоры наполнили комнаты спа, но Суна всё ещё ощущала на себе взгляд Нюкет. Испытание было пройдено — её приняли. --- Пока Суна наслаждалась паром, Кайя с друзьями направился в клуб. Музыка гудела в груди, огни мигали, воздух был густ от дыма и алкоголя. На барной стойке стояли бокалы с коктейлями, вокруг звучал смех. — Ну что, скоро жених станет мужем, — выкрикнул один из друзей, хлопая Кайю по спине. — А ты справишься с женой? — подколол Бурак, и компания разразилась смехом. — Конечно справится, — ответил Алекс. — Помнишь, как за ним бегали девчонки? Кайя улыбнулся, но в глазах блеснуло нечто другое — ожидание, предчувствие перемен. Компания собралась в VIP-зоне. На столах — виски, шампанское, фрукты, закуски. Кайя, в расстёгнутой рубашке, сидел в центре, окружённый старыми друзьями — теми самыми, с кем когда-то учился в Сорбонне. — За смерть свободы нашего Кайи! — поднял бокал Оливер, американец с широкой улыбкой. — Пусть земля будет ей пухом! Хохот заглушил музыку. — Женитьба и армия — почти одно и то же, — заметил Алекс. — Форма, дисциплина, подчинение. — Только жена увольнительные выдаёт по праздникам, — добавил Эрик, француз с мягким акцентом. — После свадьбы Кайя будет приходить к нам в клуб по расписанию, — подхватил Бурак, турок, сын ювелиров. Смех снова перекрыл музыку. — Ладно вам, — поднял руку Кайя. — Суна не мегера, как твоя жена, Алекс. — София у меня не мегера, — усмехнулся тот. — Просто слишком хорошо знает, чем заканчиваются наши вечеринки. — Помнишь, как вы поженились? — поддел Оливер. — За неделю до экзаменов! Мы ещё в полицию попали — и кто нас вытащил? Твой брат! Хохот вспыхнул снова. еще мой дед говорил если встретил тут самую хватай и в ЗАГС — усмехнулся Алекс. — Отец приучил. — А я помню, как мы тусовались в Латинском квартале, — добавил Бурак. — Оливер тогда влюбился в каждую третью француженку. — В каждую вторую, — поправил Эрик. Оливер театрально развёл руками: — Что поделать, господа? Париж, вино, девушки — кто мог устоять? Кайя отпил виски. Перед глазами вспыхнули воспоминания: узкие улочки Парижа, запах кофе, смех, первые мечты о будущем. — Иногда я скучаю по тем временам, — тихо сказал он. — Когда всё было проще. Когда казалось, что весь мир — перед нами. — Мы тогда были студентами, — ответил Эрик. — А теперь — мужчины. У каждого своя ноша. — Главное, чтобы жена была красивая, — подмигнул Бурак. — Güzel, — с улыбкой сказал Кайя. — Красива. Но дело не только в этом. — Не боишься влюбиться? — спросил Алекс. Кайя посмотрел в бокал. — Боюсь разбить ей сердце. И её дочери. Оливер хлопнул его по плечу: — Тогда не играй с их чувствами. И будь что будет. Мы были с тобой, когда эта история началась. Музыка взвилась громче, огни мигали, смех снова заполнил зал. Но в глубине души каждый из них понимал: завтра их друг начнёт новую жизнь. --- Сквозь полупрозрачные гардины в комнату Суны проникал бледный свет. Дом жил своей жизнью — смех флористов, шаги, разговоры. Но в её комнате царила тишина. На столике лежала стопка писем. Первые — умоляющие: *«Ты ведь понимаешь, я сделал для тебя многое. Помоги, ты мне должна.»* Потом — холодные, требовательные: *«Расплатись. Ты пользуешься нашими связями — так заплати.»* А последнее — с угрозой: *«Пара намёков в прессу — и имидж Корханов рухнет быстрее, чем ты успеешь надеть фату.»* Руки Суны задрожали. В зеркале — безупречная женщина с усталостью в глазах. Она сложила письмо и спрятала в ящик. Никто не должен знать, насколько хрупок её мир. Она глубоко вдохнула и направилась к двери. — Мелек, солнышко, вставай, — позвала она. Девочка приподнялась, потянулась, улыбнулась. Суна прижала её к себе — тёплая, спокойная, настоящая. Она знала: скоро придётся отвечать. Но не сегодня. Сегодня — улыбка, платье, праздник. — Пока они видят только то, что я им показываю, — тихо сказала она, глядя в зеркало. — Пока я сильнее. --- Солнечные лучи ложились на стол, заставленный завтраком: сыр, мёд, оливки, горячий хлеб, фрукты. Из кухни доносился аромат кофе. Суна разливала чай. Мелек рядом намазывала хлеб маслом, испачкав нос мёдом. — Осторожно, — улыбнулась Суна. — Я хочу быть красивой, как ты, мама, — серьёзно сказала девочка. Кайя отложил газету и посмотрел на них. — Сегодня твоя ночь хны, — произнёс он. — Все будут смотреть только на тебя. — И на тебя тоже, — мягко ответила она. — Ты ведь жених. — Значит, вы оба самые красивые! — радостно сказала Мелек. Суна коснулась руки дочери — и невольно задела руку Кайи. Он не отвёл взгляда. — Суна, — тихо сказал он. — Я знаю, что всё началось не по нашей воле. Но, может, мы сможем сделать так, чтобы Мелек гордилась нами обоими? Она посмотрела ему в глаза, глубоко вдохнула и кивнула. — Ради неё — да. Мелек вскрикнула: — Я буду сыпать тебе хну, мам Для счастья! —Суна рассмеялась, и Кайя позволил себе редкую улыбку. Атмосфера на террасе наполнилась лёгким теплом, словно утро само давало им шанс начать всё с чистого листа. В особняке Корханов с самого утра царило оживление. Мужчины держались в стороне — сегодня дом принадлежал женщинам. Командовала процессом Хатидже-ханым: её голос то и дело раздавался в коридорах. Она распоряжалась слугами, проверяла каждую деталь, будто именно от этого зависела честь всей семьи. Несмотря на то что траур по Халис-бею ещё лежал тенью на доме, Хатидже держала себя прямо и твёрдо: обряды должны быть исполнены как положено. Помогала ей Ифакат — неутомимая и деятельная: она проверяла список приглашённых, следила за тем, чтобы каждому хватило угощений и подарков. В её руках одновременно оказывались подносы, ткани и даже список песен, которые должны были звучать вечером. В это же время Нюкет и Гюльгюн — мама Кайя и бывшая свекровь Суны — вместе осматривали главный зал. Они выбирали, куда поставить канделябры, как развесить красные покрывала и ленты, чтобы атмосфера получилась не просто праздничной, а торжественной, с оттенком старинных традиций. На кухне царила своя суета. Эсме прижимала к груди младенца Аслана, кормила и покачивала его, и одновременно успевала поправлять полотенце на плече. Несмотря на усталость, она время от времени заглядывала к Ифакат, чтобы убедиться, что всё идёт по плану. — Смотри, не забудь про шербет, — тихо напоминала она, проходя мимо. На кухне главной была Шефика. С серьёзным видом она распределяла работу между помощницами: кто-то резал фрукты, кто-то варил сладости, кто-то выносил на подносы кувшины с айраном и компотами. Ароматы корицы, мёда и выпечки наполняли дом, смешиваясь с запахом розовой воды и ладана. Слуги бегали вверх и вниз по лестницам с подносами, тканями и корзинами подарков. В каждом углу кипела работа: готовили кресло невесты, поднос для хны, коробочки с золотыми монетами и шаль для обряда. И над всем этим — лёгкая печаль. В глазах женщин то и дело мелькала тень воспоминаний: Халис-бей не станет свидетелем свадьбы. Но именно поэтому они делали всё с удвоенной старательностью, будто хотели сохранить честь семьи и память о нём. После завтрака Суна оставила Кайя и Мелек на террасе — дочь увлеклась куклами, а Кайя с деловым видом отвечал на звонки. Она поднялась по лестнице, минуя зал, где уже стлали ковры для вечернего обряда, и направилась в кабинет Халиса. Тяжёлые двери из красного дерева скрипнули, впуская её внутрь. В кабинете всё осталось таким, каким было при нём: запах табака и старого дерева, массивный стол с идеально вычищенной поверхностью, кожаные кресла, застеклённый шкаф с папками и коробками Суна провела рукой по краю стола. Каждый раз, когда она входила сюда, сердце сжималось — словно Халис вот-вот откроет дверь и войдёт, нахмурившись, как всегда, когда видел её за документами. Она присела, раскрыла кожаную папку с эмблемой «KORHAN». Внутри — отчёты, проекты, чертежи новых коллекций. Бренд требовал внимания, и Суна понимала: свадьба — свадьбой, но если она не возьмёт на себя дела, наследие семьи может рассыпаться. За окном доносился шум: женщины смеялись, служанки носили подносы, по коридору пронеслась Айшен с охапкой красных покрывал. Но в кабинете царила тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаг. Суна взяла перо, сделала пометки на полях отчёта, поправила подписи в контрактах. В её лице появилось сосредоточенное, почти упрямое выражение. Она не позволяла себе расплакаться, хотя сердце снова и снова отзывалось тоской: «Дедушка хотел, чтобы я справилась… и я справлюсь». Стук в дверь вывел её из мыслей. Это была Айбиге — подруга, сияющая от предвкушения. — Суна, — заглянула она, — все уже собираются. Ты долго ещё? Суна закрыла папку, аккуратно сложила бумаги и медленно поднялась. Ей хотелось остаться здесь дольше, среди книг и запаха старого кабинета, но вечер ждал. — Я иду, дай мне пару минут, — ответила она спокойно. Суна успела закончить последние правки и вернулась в свои покои. Там уже ждали стилисты и парикмахер — в комнате царил лёгкий хаос: на креслах лежали расшитые ткани, на столике блестели коробочки с украшениями, зеркала сияли в свете ламп. — Суна Ханым, пора готовиться, — сказала одна из мастериц, почтительно кивнув. Суну усадили у трюмо. Над её волосами колдовал парикмахер: пряди бережно укладывались в сложную причёску, блестели на свету, вплетались тонкие золотые нити и маленькие украшения в форме полумесяцев. Рядом визажист осторожно накладывал лёгкий макияж: золотистые тени, подчёркивающие карие глаза, румянец, блеск на губах. Каждое движение кисточки делало её ярче, но вместе с тем — по‑восточному утончённой. На ширме висело платье — длинное, вишнёвого цвета, расшитое золотыми узорами, с широкими рукавами и шлейфом. Подруги, Нилюфер и Айбиге, помогали развешивать украшения и готовили пояс с монетами. — Ты похожа на сказочную султаншу, — прошептала Айбиге, поправляя серьги. Мелек заглянула в комнату, глаза её сияли. Она подошла ближе, заворожённо наблюдая, как на маму надевают праздничное платье. — Мамочка, ты самая красивая, — сказала девочка серьёзно, и все улыбнулись. Суна посмотрела на себя в зеркало. В отражении была не только она, но и её новая роль — невеста, вокруг которой собрались десятки людей. Сердце сжалось: впереди ночь хны, впереди свадьба… а вместе с этим — и новая жизнь. Суну подвели к креслу и усадили. На её лицо опустили красную вуаль, и весь мир окрасился в багровые оттенки. Женщины вокруг запели протяжную, печальную песню; голоса тянулись, будто сами стены дома плакали вместе с ней. Слёзы выступили на глазах Суны. Она не пыталась их скрыть — так было принято. Девушка прощалась с беззаботными годами и родным домом, где прошло её детство. Женщины водили хоровод, осыпали её золотыми монетами и добрыми словами. В зал внесли поднос, украшенный свечами и цветами; огонь мягко освещал красные ткани, переливался в глазах гостей, отражался в золоте украшений. В центре подноса стояла чаша с хной. Нюкет, мама Кайя, выступила вперёд. Сдержанная и величественная, она поднесла золотую монету и вложила её в ладонь Суны вместе с комочком хны. — Будь благословенна в браке, — произнесла она негромко, но твёрдо. Тяжесть этого маленького дара обожгла Суну сильнее, чем огонь свечей. Перед глазами, сквозь вуаль, встала другая картина — давняя: первая ночь хны, её собственная, когда сердце билось от восторга. Тогда она мечтала о счастливой жизни, смотрела на Ферита с надеждой, верила, что впереди ждёт сказка. Но сказка обернулась кошмаром: вместо верности — измены, вместо поддержки — разочарование. Смерть деда, рухнувший мир, в котором она когда-то чувствовала себя защищённой. Суна сжала ладонь сильнее. Теперь она не та девушка, полная наивных надежд. Она знала цену людям и обещаниям. Новый брак не был выбором сердца — он был договором, условием ради компании Корхан, ради наследства, ради будущего дочери. И всё же, несмотря на холодный расчёт, в глубине души тлел слабый огонёк: а что если на этот раз всё будет иначе? Она вздохнула и подняла голову. Вуаль скрывала её глаза, и никто не видел, какая буря пронеслась внутри. Снаружи она оставалась спокойной невестой, принимающей благословение. Песня стихла, и зал наполнился лёгким вздохом — грустная часть завершилась. Женщины засмеялись, музыка сменилась на весёлую. В комнату внесли сладости и фрукты, разлили чай и кофе. Подруги обняли Суну, прижались к её плечам. Мелек радостно кружилась, сыпала лепестки на пол. Художница уже разводила хну, готовясь расписать ладони невесты: считалось, что узоры должна наносить счастливая в браке женщина, и именно её рука вплетала в орнамент инициалы жениха. Смех, музыка и запах сладостей заполнили зал. Ночь хны вступила в свой второй этап — праздник начался. Печальные мелодии уступили место звонким ритмам с бубнами и зурной. В зал ворвался смех, кто-то хлопнул в ладоши, и грусть первой части растворилась в радости. Гюльгюн и Ифакат, сияя золотыми украшениями, вышли в центр круга; их движения были плавными, словно из старинного обряда. За ними поднялись остальные женщины: Нюкет, Эсме, Нилюфер, Айбиге, Сейран, Асуман. Слуги у дверей не удержались — притопывали в такт, прикрывая улыбки. Воздух был густ от ароматов розовой воды и сладостей. С каждого подноса тянуло мёдом, финиками, рахат-лукумом. На серебряных блюдах лежали орехи, инжир и засахаренные апельсины. — Танцуй, невеста! — весело крикнула Ифакат, и зал взорвался аплодисментами. Суна встала. Красная вуаль спадала до пола, на руках блестела хна, узоры уже подсохли. Подруги обступили её, хлопали в ладоши, звенели браслетами. Суна сделала первый шаг — осторожный, плавный — и зал будто ожил. Её движения были лёгкими и гордыми, каждое — словно молитва и вызов судьбе одновременно. Айшен, не отрывая взгляд от хозяйки, тихонько покачивала Мелек на руках. Девочка хлопала в ладоши, подражая взрослым, но вскоре зевнула; Айшен, получив кивок от Суны, бережно увела малышку спать. Их шаги растворились где-то в глубине дома, а праздник тем временем разгорелся с новой силой: музыка стала ещё быстрее — бубны гремели, зурна звенела, и одна за одной женщины вступали в танец. Кто-то поднёс поднос с блестящими монетами — женщины осыпали ими Суну, желая богатства и счастья в браке. Звон золота, смех, шелест тканей — всё слилось в один тёплый, искренний женский вихрь. Так ночь хны превратилась из грустного прощания в праздник надежды. Женщины пели и танцевали до самого рассвета, пока за окнами не начало бледнеть небо. В доме витал аромат розовой воды и кофе, свечи догорали, а Суна сидела у окна — усталая, но спокойная. На её ладонях блестели узоры хны — символ новой жизни, к которой она была готова идти без иллюзий, но с достоинством. Комната утопала в мягком солнечном свете. Суна всё ещё лежала в кровати, лениво прижавшись к подушке, когда дверь тихо приоткрылась. — Доброе утро, — раздался знакомый голос. Кайя вошёл, неся на подносе чашку кофе и маленькую вазу с белой розой. Он поставил поднос на тумбочку и с лёгкой улыбкой сел на край кровати. — Думал, ты уже проснулась. После такой ночи тебе нужен хороший кофе. Суна улыбнулась, села и приняла чашку. — Спасибо. Не ожидала, что ты умеешь приносить завтрак в постель. — Всё когда-нибудь бывает в первый раз, — ответил он спокойно, глядя на неё. В этот момент дверь распахнулась, и в комнату вбежала Мелек — босиком, с растрёпанными волосами и сияющими глазами. — Мамочка! — она запрыгнула на кровать и обняла Суну за шею. — Айшен сказала, ты уже проснулась! Суна рассмеялась, поставила чашку на поднос и прижала дочку к себе. — Проснулась, моя хорошая. Мелек уютно устроилась между ними, положив голову матери на плечо, а Кайя, сдерживая улыбку, наблюдал за ними, взяв обеих за руки. В комнате стояла тишина, наполненная ароматом свежего кофе, солнцем и каким-то редким, почти забытым спокойствием. После лёгкого завтрака, поданного в постель, где ветер колыхал тонкие занавеси и доносился аромат жасмина, Суна откинулась на спинку кровати и наблюдала, как Мелек играет с кусочками хлеба и делает из них «сердечко». Кайя, сидевший напротив, неторопливо пил кофе, бросая короткие взгляды на Суну. В воздухе витало редкое спокойствие — будто ночь хны смыла часть напряжения последних дней. — Сегодня у нас ещё один день до свадьбы, — произнёс он, отставив чашку. — Что, если мы проведём его не в доме? Суна подняла брови. — Ты предлагаешь сбежать из особняка накануне свадьбы? Кайя усмехнулся: — Именно. В парк аттракционов. Пусть Мелек повеселится. Думаю, нам всем не помешает немного воздуха и смеха после всех этих традиций. Мелек тут же вскинула голову, глаза засверкали: — Правда? ! Можно на колесо обозрения? И мороженое? Мелек подпрыгивала от нетерпения. — Конечно, можно, — ответила Суна, глядя, как Кайя покупает билеты. — ты не боишься доченька ? Спросила Суна . — Я нечего не боюсь— гордо заявила девочка и потянула их обоих за собой. Кабинка медленно поднималась вверх. Под ногами — целый город: крыши, аллеи, шумные алые палатки. Ветер трепал кончики волос Суны, и Кайя, неосознанно, поймал одну выбившуюся прядь, убирая её за ухо. Она не отстранилась. — Я не помню, когда в последний раз вот так просто гуляла, — сказала она, глядя вниз. — Без охраны, без встреч, без планов. — Вот и хорошо, — тихо ответил он. — Иногда полезно вспомнить, что мы — не только фамилии. Когда кабинка остановилась на самой вершине, Мелек прижалась к стеклу и восторженно закричала: — Смотрите, море видно! Суна рассмеялась, а Кайя взглянул на неё — и на Босфор Потом были автоматы с призами, фото у фонтана, сахарная вата, которой Мелек перепачкала нос и руки. Кайя купил ей огромного плюшевого мишку, и девочка, счастливая, уселась ему на плечи. — Она похожа на тебя, когда улыбается, — заметил он. Суна посмотрела на него с лёгким удивлением, потом тихо сказала: — Иногда мне кажется, что она — единственное настоящее, что осталось от прошлого. Кайя молчал, просто кивнул. Его взгляд был мягче, чем обычно — без той холодной рассудочности, с которой он привык смотреть на мир. Момент был прост и правдив: лодка мягко покачивалась на воде, солнце отражалось бликами, и на мгновение всё стало почти безмятежным — будто не существовало ни договора, ни фамилии, ни обязанностей. Только этот день, их трое и лёгкий ветер, уносящий тревоги прочь. — А как насчёт машинок? Можем немного побороться — по‑честному, конечно, — предложил он с улыбкой. Суна кивнула. Мелек тут же увлекли аниматоры, оставив родителей вдвоём на трассе для машинок. Они встали за свои ярко раскрашенные авто. — Не жди поблажек! — засмеялась Суна, когда Кайя поставил её машину напротив своей. — Я умею водить, — усмехнулся он, слегка подталкивая своё авто в её сторону. Завязалась лёгкая гонка: смех, короткие подталкивания, дружеская конкуренция. Машины скользили по трассе, и каждый поворот заставлял сердца биться чуть быстрее. — Ладно, сдаюсь, — улыбнулась она, слегка запыхавшись. — Нет, ты просто скрываешь истинное мастерство, — ответил он с озорной улыбкой. После гонки Кайя сказал: — А теперь… американские горки. Суна вздохнула, слегка нервно, но согласилась. Они сели в одну кабину, пристегнув ремни. Кайя положил руку ей на плечо, и она не отстранилась. Взлёт, падение, крики и смех — сердце колотилось, адреналин кружил голову. Кайя слегка прижался к ней, когда кабина резко скатилась вниз. Суна инстинктивно ухватила его за руку, и в их взгляде мелькнула искорка — смесь страха, радости и доверия. Когда они сошли с аттракциона, Суна, слегка запыхавшись, сказала: — Никогда не думала, что американские горки могут быть таким удовольствием. — С тобой — любое удовольствие становится ярче, — тихо ответил Кайя, и она чуть улыбнулась. Пока Мелек продолжала игры с аниматорами, они шли по парку, наслаждаясь моментом — без обязательств, без договоров, без чужих ожиданий. Только этот день, только он и и лёгкий ветер, уносящий тревоги прочь Кайя и Суна направились к американским горкам. Сердце замирало на крутых подъёмах и падениях, смех сливался с криками восторга других людей, а ветер в лицо только усиливал ощущение свободы. Не удовлетворившись одной дозой адреналина, они попробовали другие аттракционы: сумасшедшие спирали, вращающиеся карусели и падающие башни, где каждый рывок вызывал восторг и лёгкое дрожание в животе. Затем они вошли в комнату страха и смеха. Тёмные коридоры с внезапными вспышками света и звуками заставляли их подпрыгивать и смеяться одновременно, сжимая руки друг друга, будто вместе противостояли чему-то и страшному, и забавному. Когда их охватил лёгкий голод от смеха и адреналина, они направились к классическим каруселям. Медленно кружившиеся лошадки, яркие огни и музыка напомнили о детской радости — такой простой и искренней. Суна закрыла глаза, наслаждаясь моментом, а Кайя улыбался, глядя на её светящееся лицо. Каждый аттракцион, каждый смех, каждый крик — всё это оставляло ощущение полного счастья, будто на этот день никто и ничто не имело власти. --- Когда карусель остановилась, они ещё немного постояли, не желая выходить из этой беззаботной реальности. Суна рассмеялась — звонко, по-настоящему, — и Кайя поймал себя на мысли, что не слышал этого смеха давно. — Пойдём за Мелек? — спросила она, приглаживая выбившуюся прядь. — Пойдём, — мягко ответил он, и в голосе прозвучало что-то почти домашнее. Они вернулись к площадке, где аниматоры устраивали детские игры. Мелек, с раскрашенными щёчками и воздушным шаром в руке, подпрыгнула от радости, заметив их. — Мам, Кайя Вы видели, я выиграла! — закричала она, показывая пластмассовую корону. Суна засмеялась, Кайя склонился к дочери, поцеловал в макушку. — Конечно видели, принцесса. Теперь самое время поесть. Они направились в небольшое кафе у выхода из парка — с белыми зонтами, запахом вафель и кофе. Заказали пасту, соки и десерт, а Мелек — мороженое с карамелью. За столиком царило спокойствие: редкое, почти нереальное ощущение, будто весь мир на миг остановился, позволяя им просто быть вместе. ---