Страница 3.

Сонный теплый воздух чадил в коридорах. Тропическая ночь тяжелой истомой бродила во дворе и лесу, ночные птицы гулко ухали в ветвях. Утахиме и Секо заснули вдвоем. Провожаемые темнотой и тревогой, сны все отдалялись и отдалялись к утру. Секо спала тихо и беспокойно. Иори поднялась еще до рассвета. Она забыла весь трепет и страх неизвестности из сна, но сердце стучало так, словно бы предостерегало о чем-то. Сине-серая материя ночи поселилась в предметах и тенях от них. Духота осталась лишь в воспоминаниях, но воздуха ей было мало. Утахиме привстала на локтях, осматривая едва видные черты подруги. Секо лежала в позе эмбриона и что есть силы сжимала под грудью маленькую подушку. Словно пыталась защитить неведомое что-то или держала, чтобы оно не ушло само. Стоило лицу Годжо всплыть в памяти, голова Иори непроизвольно дернулась, а губы скривились. — Отморозок, — сипло прошептала себе под нос она и осторожно перелезла через подругу. Встав на две ноги, Иори едва не охнула. Гул в голове был вовсе не от пробуждения, а горло першило не от жажды. Холодные и влажные пальцы ног и рук немели и ломили, а щеки были горячими. Ее немного шатало, но подойти к окну и открыть раму на проветривание она смогла. Плотный воздух холодом осел на коже руки. Утахиме протянула ладонь к ближайшему кусту, собрала капли и приложила ее ко лбу. Сейчас она пойдет и смоет с себя все, сейчас все пройдет, ничего не будет болеть, и зябкость забытого сна больше не будет беспокоить до самого вечера. Она размяла шею, водя мокрой ладонью по коже у позвонков. Странные картинки, как слова давно забытой песни, вспыхивали в голове. Глазные яблоки чувствовали горячие веки. Вчерашний день был миражом, ей так казалось. Все было таким же невероятным, как розовые облака из мультфильмов. Словно все было в сахаре и забвении. Тяжелые мысли по кругу ходили вокруг Асано Риота. Нужно пойти в комнату и взять полотенце. Не видел ли он, как она в смущении заламывала пальцы? Нужно сходить в душ и идти тренироваться. Скоро экзамен. Сегодняшний она сдаст без труда, но последний... Она говорила достаточно четко и ровно? Не выглядела ли глупо? Нельзя показываться влюбленной! Готова она к стыду? Танец был лишь танцем, не магической техникой. Она будет опозорена. Влюбленной?.. Ничего. Ничего страшного. Есть еще целых три дня. Семьдесят два часа! Да она просто счастливица! Какой же бред! Никакой влюбленности в неподходящих людей. Утахиме не так глупа, чтобы влюбляться в первого встречного. Душ исправит ситуацию. Конечно, ведь еще столько времени и возможностей. Все можно сделать и успеть. Главное — стать дипломированным магом. Ничто не может помешать учебе! Ничто и никто. Никто... Кто... Танец получится сегодня! Именно сегодня! Уже сегодня, она знает это. Она уверена. Когда тренируешься каждый день — всегда есть результат. И сегодня он покажется. Сейчас только она пойдет в свою комнату, возьмет полотенце. Никто не умеет читать мысли... Никто не узнает, сколько раз за секунду она думает о нем... Сходит в душ — болезнь уйдет сама собой. Потом пойдет тренироваться, и все получится. Сегодня у нее все получится. Он ведь не читает ее мыслей? И вчера он не мог узнать, о чем она думает и что практически не помнит, как дышать?.. Ведь так?.. Только магия имеет значение. Только магия. Только он. Только магия. Только он. Дверь выросла из ниоткуда, и она гулко впечаталась лбом в нее, зашипев и схватившись за голову. Секо на кровати пошевелилась, Утахиме застыла, прибитая болью к полу. Иейри перевернулась на другой бок и укрылась одеялом с головой. Утахиме зажмурилась и потерла лоб. Вышла за дверь и пошла к умывальне. Перед глазами стояло лицо матери, а потом Секо. Она нашла ладонью стену, чтобы тело перестало плавать из стороны в сторону. Лицо Мей Мей подмигнуло ей откуда-то, а потом сразу появился Годжо. Утахиме вздрогнула и остановилась. Оперлась спиной о стену и сильно потерла глаза. Лицо горело, а вязкие мысли наслаивались друг на дружку. Темнота коридора вернулась не сразу, сперва в глазах попрыгали золотые круги, рябь запульсировала даже в мозге, и Утахиме едва не согнулась пополам. Пару минут она таращилась в окно на шелестящие деревья. У самого горизонта стала алеть робкая нитка солнца. На этот раз голова оказалась пустой. Иори дошла до душевой и даже не отдала себе отчета, что зеркала запотели, а в душе уже кто-то мылся. Она остановилась у раковины, тяжелой рукой протерла зеркало и вздрогнула от желтого неприятного взгляда, вбившегося в нее. Выглядела она помятой, но не злой. Чего не скажешь об отражении. — Прекрати уже, — устало проронила она и сняла запутавшуюся в волосах резинку. Согнулась и умыла лицо ледяной водой. Голова, как заржавелый грузовик, затарахтела, и поток мыслей хлынул вновь. Она забыла зайти в комнату и взять полотенце. Бившиеся о кафель капли окончательно привели ее в чувство. Зеленая плитка и запотевшее квадратное зеркало показались смущенными или насмехающимися. В женской душевой плитка была белой, а зеркала — круглыми. Образ Асано встал перед ней, сердце снова заколотилось в бешеном ритме. Она услышала неспешные хлюпающие шаги и шелест полотенца. И, прежде чем образ голого преподавателя вырисовался в ее больном мозге, она вылетела в коридор. В женской части было сухо и тихо. Утахиме ворвалась туда и впечаталась в шкафчики с инвентарем. Хотелось и плакать, и смеяться. Смятение в душе и теле крупной дрожью пробежало по ней. А в окно у самой двери стали стучаться рассветные лучи. Они были мягкими и густыми, как крем, стекали с подоконника и крались к ней. Утахиме успокоилась и заторможенно слушала и наблюдала за всем, что ее окружает. Скрипнула дверь мужской душевой, и кто-то пошел по коридору. Утахиме закусила губу и взглянула на себя в зеркало. Виноватое выражение походило на лицо ребенка. Желтые светящиеся болезнью глаза едва не плакали. А нездоровый румянец все никак не сходил со щек. — Ну как же так?.. — вырвалось у нее. И что же теперь делать?.. Тело ломило, мышцы ныли, горло першило, и голова строго и незыблемо твердила о начале простуды. А сердце прыгало и летало внутри, говоря, что простуда теперь меньшее из ее проблем. Вчера его шелестящий голос обволакивал естество как в плюшевый плед, ей было хорошо, а в желудке что-то копошилось. И она думала, что рассказы о бабочках в животе вовсе не обман. Асано спрашивал о готовности к выпускным экзаменам, о том, каково ей учиться здесь, все ли с ней хорошо и точно ли она уверена, что не заболеет после ливня. Иори едва соображала и все свои силенки бросила, чтобы ее голос звучал без взвизгиваний и предыхания. Мужчина шутил, и она смеялась, как маленькая девочка. А когда пробивающиеся сквозь листву лучи солнца случайно находили его серые глаза, Утахиме замедляла шаг, потому что теряла равновесие. Ртутные зрачки затягивали дальше и глубже. Ей представлялось, будто она по колено в озере из серебра и ладонями зачерпывает весь его свет. Голос звучал в ушах, даже когда никто из них не говорил. Иори теряла голову и до, и во время, и после прогулки. Все в ней вихрило и кипело от эмоций. Океан поразил шторм. И он был огромен и всемогущ, мог снести все, что было до этого. Температура устанавливала новые образы. Перед глазами то и дело мелькали лица из снов, которые она не желала видеть вновь. Несколько минут, а может, и весь час она сидела на скамейке и разглядывала коленки. Может ли встреча с ним быть судьбой? Существует ли она вообще? Когда-то ей рассказывали о гаданиях и ведьмах с западных краев. Словно бы они знают о каждом, кто уготован на пути. Может, это он? Тот самый, кто поймет ее душу?.. Из-за него отец хотел, чтобы она бросила свою прежнюю жизнь?.. Утахиме прочистила горло и мотнула головой. Боль стряхнула воспоминания куда хуже воспаления. Образы исчезли, а ее щеки осторожно коснулся солнечный луч. Он погладил кожу, а листва затанцевала от ветра и погнала его дальше. Она поднялась и прижала ладонь к горячему лбу. Потом вышла и направилась в комнату за полотенцем.

***

После песчаных бурь и высоких барханов токийский лес казался удивительно звонким. В пустыне, кроме застывшего времени и соленой тишины, можно было найти тонкую нитку — всего лишь карту к ключу, но не сам ключ — к собственной душе, но почти все было зря. Годжо нащупал тонкое, как стекло, равновесие, но не смог совладать с собой. В груди все ныло от одиночества и горя, и конечной цели было не видать. Песок успевал миновать его рефлексы, и, прежде чем удариться о воздвигнутую Бесконечность, обжигал глаза. Умиротворение, достигнутое часовыми медитациями на жаре, в ночи, при свете звезд и недостатке воды, сгорало от мелкой соли, поселившейся в глазах. Годжо взрывался мгновенно, ругался и тер глаза, а потом сразу же получал по хребту палкой для гона верблюдов от Хуана-Цзы. Старик сидел под камнем по-турецки и курил сборы трав по силе галлюцинаций превосходящих марихуану в сто крат, хоть и говорил, что ничего не чувствует. Он был доволен мальчишкой, защищавшем его и двух дряхлых верблюдов от бурь. Сатору смиренно молчал, но разносил в голове клятые пески, ветра, города, людей и магов, себя, Гето, Секо и техникум, и отца, и мать, и всех, кого когда-либо знал. Ярость бурлила в нем, как лава, а старикашка запрещал использовать любую силу, которая испугает его слюнявых зверей. Он получал палкой по икрам, спине и рукам. Один раз ему прилетело даже по щеке, и он было рефлекторно вздернул руку, но вовремя остановился. Увидев случайный жест, Хуан-Цзы заставил верблюда укусить Сатору за плечо. Но Годжо и слова не смел сказать ему. Пусть он был убежден, что большая половина песков пустыни ссыпалась с Хуан-Цзы, голова этого старикашки была яснее всех. Он знал ответы на все понятия, предугадывал любой мальчишеский вопрос, говорил и учил только самому важному и молчал, когда Сатору не хотел говорить. Каждый день он слышал голос Гето и видел его уходящую фигуру. Видел и наблюдал, как вместе с ним уходит и часть его души. Растерянность сопровождала каждый сон, а под утро Сатору неизменно просыпался злым. Ты Сильнейший, потому что ты Годжо Сатору? Годжо злился даже тогда, когда его Бесконечность сама собой закрывала их от бурь. Или ты Годжо Сатору, потому что Сильнейший? Одним днем Сатору вспылил из-за птицы. Она опрокинула кружку с водой, которой и так было крохотное количество. Он убил ее одним точным ударом Фиолетового, раскрошив при этом и камень. Хуан-Цзы появился из ниоткуда и так его приложил палкой по груди, что кровь не прекращала лить до следующего дня. Старик запретил себя латать, и Сатору хмуро подчинился. — Если тебя такому учили с малу, не значит, что это надобно делать! Дни суровые учат думать и чувствовать, а не кулаки сбивать! Хуан-Цзы не знал о существовании магии и магов. Но был готов к появлению Годжо и удивления от его силы не испытал. Сам Сатору лишь этого и хотел. Расширение территории не поддавалось ему ни на родных землях, ни в безлюдном соляном аду. Старик учил его гармонии и все твердил: «Штиль не каждому помог». Сатору медитировал и ждал, учился покою и смирению. Он стал куда лучше и виртуознее управлять потоками энергии, понимать собственное тело, реагировать на раздражение, но самого главного не достиг. Хуан-Цзы пропал вместе со своими верблюдами как-то ночью, когда Годжо, вымученный тренировкой, уснул на камне. А утром проснулся один среди дюн и ветра. Под самодельным навесом остались лишь его рюкзак и жестяная кружка. Он пожил еще на островах, во льдах и в джунглях Токио последние два месяца. И вернулся в техникум злой, как голодный пес. Сатору не знал, что делать, как тренироваться. Никакие практики не помогали научиться Расширению территории. И душевное состояние оставляло желать лучшего. Ничего не радовало его и не беспокоило. Ничего, кроме Джоан. Запах ее сладких духов несколько дней сохранялся на одежде. Кожа после секса пахла ей так сильно, что порой он не мог заставить себя встать под воду. Она приехала в Токио в командировку, провела здесь уже несколько месяцев. Она вместе с японским коллегой писала статью для медицинского журнала, заодно собирала материал для диссертации. Джоан понятия не имела, кто такой Сатору, и, к счастью самого Сатору, знать совсем не хотела. Она была очень высокой и стройной блондинкой, с очаровательными ямочками на щеках и длинными красными ногтями. Почему-то именно ногти Годжо первыми в ней заметил. Кудри она закалывала вверх, выглядело это аккуратно и строго. Рубашки носила только классические, белые и словно бы накрахмаленные, не пропускающие даже неровности кружевного белья. А вот в юбках она предпочитала легкий намек на сексуальность. Ткань обтягивала ее талию и бедра любовно и хватко. Даже полуслепой метрдотель легко видел резинку трусиков на круглых ягодицах через юбки или черные брюки. Удивительно, но она не носила украшений. Даже мочки ушей ни разу не видели иглы для пирсинга. Ни колец, ни подвесок, ничего, что бы мешало работать. Она казалась ему недоступной и неумолимо, болезненно и жарко притягательной. Вечеринка в отеле, где жил Годжо, была тогда громкой и пьяной. Кажется, ее компания и компания-партнер праздновали что-то. Сатору всю прошедшую неделю шатался по городу и донимал проклятья своим внезапным умением дискутировать. Он их даже не изгонял, просто беседовал с не умеющими даже мыслить подобиями угроз на отвлеченные темы. Тренировки он запустил и просто пытался не запить. Вкус алкоголя ему упрямо не нравился, но забыться как-то хотелось. Ведь ни на севере, ни на юге пристанища ему не было. Джоан, позволившая себе расстегнуть две верхние пуговицы рубашки, сама окликнула его на входе в ресторан. Она была на хищных шпильках и смотрела на все с сексуальной поволокой. Ее карие глаза были подведены, а стрелки за весь день даже не размазались. Помада стерлась, оставив на губах едва уловимый красный пигмент. Казалось, будто она с кем-то страстно целовалась буквально пару минут назад. Годжо остановился на возглас, осматривая ее с интересом. Женщина легонько ткнула красным ноготком ему в грудь и сквозь гомон и музыку сказала: «Принеси мне воды с лимоном». Годжо сказал, что не работает здесь, а она, уходя, через плечо улыбнулась ему и сказала: «Я знаю». Сатору думал о ней весь вечер и даже порывался спуститься в бар, попросить стакан воды с лимоном и отыскать ее чего бы ему ни стоило. Они пересеклись на следующий день в том же ресторане. Джоан заметила, как он таращится на нее с соседнего столика. Она что-то обсуждала со своим коллегой, а потом попрощалась и ушла. Через несколько минут официант принес Сатору записку со строгим числом: «1904». В тот вечер Годжо был пьян без вина. Ее голос без постороннего шума был таким же сладким, как и духи. Уставшая голова в один момент наполнилась всеми произнесенными ею словами и не желала думать о чем-либо другом. Годжо чувствовал тяжесть в паху, когда она ходила по номеру и говорила о своей компании. Пахло цветами и кокосом. Она была легкой и строгой одновременно. Они разговаривали несколько часов, и Годжо был благодарен, что они не обсуждали друг друга, а говорили о жизни: о странах, в которых бывали, о политике, музыке, кино и медицине. Ей было все равно, откуда у одинокого парня финансы на номер в таком отеле, что он здесь делает и откуда родом. Она узнала только его имя и возраст. Попыталась поговорить с ним на японском. Сатору рассмеялся впервые за долгие месяцы и выдохнул, когда она улыбнулась и замолчала, наблюдая за ним. Они с долгим тягучим интересом разглядывали друг друга. Парень испытал что-то вроде мгновенной эйфории, когда она молча слезла с высокого стула и, поставив бокал с вином на стол, медленно подошла к нему. Он не шелохнулся, расслабленная поза не выдала смятения. Ладони в предвкушении закололо. Он знал, что будет дальше, но спешить все равно не стал. Дерзкая ваниль окутала его, а грянувший вдалеке гром успокоил шторм внутри. Ему на смену пришел огонь, манящий и жадный. Он сдерживал его с трудом. Джоан приблизилась, встала между разведенными ногами и близко осмотрела его губы. Сатору размял пальцы в предвкушении, скользнул глазами по ее молочной коже. Она ногтем едва коснулась его подбородка, опуская голову, и прильнула горячим пьяным поцелуем. Та ночь была до беспамятства и томного изнеможения прекрасной. Они вышли из номера далеко за полночь, поправляя одежду и едва восстановив дыхание. Годжо привел ее в свой номер, и они продолжили. Как и на следующую ночь. И на следующую, и снова, и снова. Несколько недель Сатору выходил в город, только чтобы поужинать после очередных ее конференций, а после они возвращались в отель. И все повторялось вновь. Такие вечера не надоедали ни ему, ни ей. Джоан было слегка за тридцать. Сатору нравился контраст. В обычном взаимодействии она была сдержанна и строга, даже темы искусства и здоровья, например, поддерживала педантично и аскетично отвечала на вопросы. Но в постели она была неумолима. Годжо многое усвоил и стал раскованнее, он не боялся пробовать с ней новое и говорить о том, что представлял. Она знала, как доставить удовольствие ему, и научила, что нужно делать, чтобы женщине было хорошо. Долгое время ничто не могло затмить ее в его разуме. Он ждал вечеров остервенело, потому что каждый механически был похож на предыдущий, но наполнение его было разным. Но одним утром, сидя в кафе, он услышал разговор за соседним столиком. Мужчина возраста его отца страстно шептал кому-то в телефон. — Он — решение всех наших проблем! Сумико, ты не понимаешь, о чем я говорю... Это общество — спасение! — возбужденная речь прерывалась хрипами, потому что старику давно следовало бы отдышаться. — Мы все одной ногой в бездне, в которую никто из наших «друзей» не протянет руку, Сумико! А он сможет! Он спасет нас! — мелкие капли слюны полетели в динамик. — Поверь мне, я знаю его. Я знаю. Нет никого сильнее него... Все достойные знают о нем, Сумико. Это господин Гето! Я виделся с ним пару дней назад и уже все обдумал. Годжо весь разговор слушал внимательно и не шевелился. Со стороны могло показаться, что он внимательно читает новости на экране телевизора. Только отчего-то хороший прогноз погоды вызвал такой неподдельный гнев на его лице. Этим же днем Сатору вернулся в техникум. Его встретил озоновый воздух поле ливня и полчище знакомых. Настрой был преотвратительнейший. Ночью он проснулся от кошмара. Он отрывал голову Гето и рыдал над его телом. Холодный пот стекал по груди и спине на белую простынь. Увидел в отражении окна свое бледное лицо и светящиеся ужасом глаза. Еще не рассвело. Плечи сводило от недавнего пробуждения, а в горле пересохло. Он не стал ждать и проверять телефон на наличие сообщений, поднялся и пошел в душевую. Сатору думал, как отреагирует Секо на его приезд. Накинется на него с кулаками? Это вроде бы не в ее стиле. Осмотрит презрительным взглядом с ног до головы? Возможно. Годжо в самом начале своего обучения медитации понял, что повел себя как эгоцентричный идиот, но смелости связаться лично с ней у него пока не было. Но спустя целый год он пришел к непоколебимой решимости не быть тем, кем был раньше. Секо не заслужила такого отношения. И он виновен. Вода была спасительно прохладной. Закупоренные страстными ночами мысли о будущем делали его еще более злым и колючим. Годжо набрал полный рот воды и проглотил все болючим огромным глотком. В глазах едва потемнело, и ему показалось, как дверь в умывальню скрипнула, словно бы кто-то вошел. Он чувствовал нестабильную энергию возле раковин. Она была смутно знакомой, какой-то прозрачной или вовсе неказистой, Сатору так и не понял. Кто-то открыл воду, закрыл, постоял. Годжо было все равно, он не собирался даже разговаривать. Скорее всего, этот парень неуклюже улыбнется ему, станет задавать дурацкие вопросы. Сатору выдохнул, закатил глаза на свои ожидания и выключил воду. Стоило взять полотенце, энергия всколыхнулась и дверь скрипнула. Этот кто-то убежал быстрее ветра. Годжо хмыкнул сам себе, вытер голову, обкрутил полотенце вокруг бедер и вышел к умывальникам. Его встретило надменное лицо в неровной чистой дорожке на запотевшем зеркале и забытая девчачья резинка возле смесителя. Обычная из черного атласа и небольшой металлической подвеской в виде двух алых вишенок. Сатору уставился на нее и моргнул. Подглядывали? Провел языком по передним зубам и цыкнул, обдумывая версию. Вполне возможно. Подошел ближе, покрутил резинку в пальцах, растянул, шлепнул по ладони и надел на запястье. Лес пестрил звуками. Нежный туман лип к ногам, а молодое солнце светило, как в прицел, в самые его зрачки. Голубо-розовое небо с поземкой из облаков виднелось между листвой. Сатору глубоко вдохнул и выдохнул плотную помесь желчи и апатии. Он сидел посередине поляны и вспоминал белые пески Такла-Макан, звездные ночи и спасительную бесформенную тишину. Мысли становились на место, и водоворот внутри замедлял течение. Первые полчаса Годжо пребывал в трансе, слушал себя, искал якоря. Что-то, что могло бы дать ему наводку, как подступиться к собственной силе. Но мозг подкинул давние слова директора Яга как керосина в тлеющие угли: — Не стоит тратить свои нервы понапрасну. Лишь двадцать процентов магов осваивают Расширение территории. Годжо рефлекторно испустил воздух из легких, и концентрация пропала. Все звуки разом затопили голову, и Годжо в ярости цыкнул. Сквозь какофонию щебета птиц, шелеста листвы и прочего Сатору услышал традиционные ритмы. Они доносились издалека, сквозь стволы деревьев и теней от них. Парень недовольно посмотрел вслед улетевшей из ветвей птице и встал. Даже не стал поправлять одежду, спортивные штаны едва съехали вниз. Он пошел в чащу на звук с полным намерением сделать что-то мерзкое: обсмеять этого любителя традиционных веяний, за трусы повесить на высокий сук, сфотографировать и выложить в сеть. Всего этого Годжо делать не стал бы, но на несколько секунд захотел. И все еще сам не понимал, почему ноги несут его вперед. Чем больше он не понимал, тем быстрее становился шаг. И с каждым преодоленным метром нутро стало отчетливее ощущать энергию. Знакомую уже когда-то и снова встреченную несколькими часами ранее. Годжо ухмыльнулся, обнажив клык. Жаропонижающее подействовало оперативно. Ломота отпустила, горло едва давало знать о себе. Сегодня танец был более плавным, казалось, что линейные движения обмякли, и все тело податливо кружилось под музыку. Она думала о том, какой чувствует себя сегодня и что лепит, как из пластилина, наконец настоящую танцовщицу. Она концентрировалась на нотах, все должно было совпадать с музыкой. Представляла, словно бы за ее зарождающейся техникой наблюдает Риота. И энергия пульсировала и стучала в ладонях как крошечное сердце. Утахиме мысленно затаилась, когда поняла, что сейчас все сработает. Что танец станет магическим и она сдаст экзамен, и Риота... — Скажи, что не собиралась это никому показывать. Утахиме зацепилась за штанину и повалилась на землю. — Танец вроде как вещь для чувственных натур. А ты, Утахиме, деревяннее бревна. Сатору с видом удовлетворенной победой собаки ухмылялся. Опираясь плечом о ствол магнолии со спрятанными в карманах руками унимал желание почесать ими от хулиганского предвкушения. Иори приземлилась неудачно, ладонями проехалась по мелким камням и порвала штанину на колене. Моргнула, стряхивая первый позыв вскрикнуть. Даже ее спина уже выражала крайнюю степень презрения. Девушка не потеряла достоинства, откинула голову и изящно поднялась на ноги. — Какими судьбами, Годжо? Решил заглянуть перед отъездом? — К тебе у меня нет желания заходить по утрам. — Небеса меня уберегли. Утахиме стояла с ровной спиной и шеей. Улыбалась ему куда более надменной и снисходительной улыбкой. Эта способность просыпалась только в его присутствии, ведь ни к кому на свете она более не испытывала столь скверных чувств. Он напоминал ей гусеницу: гладкую, белую и мерзкую. Ту, что обязательно должна сожрать только что проросшие ростки. Не от голода, а просто потому что такова ее природа: портить все, что нравится людям. — Что зашла так далеко? — в веселом мурлыкании его голоса не было ни капли беззаботности. Он пришел именно за этим: выпить из нее все соки, и это было ясно как день. И пусть она случайно оказалась не в том месте и не в то время, Утахиме была уверена: он не уйдет просто так. — Предположила, что ты должен быть где-то в общежитии. Не могла выносить твоего присутствия так близко. — О, неужели? Я уж было подумал, у тебя выпускной экзамен на носу, а ты все еще не готова, — он сощурил один глаз и улыбнулся. Оторвался от дерева и медленно, как белый тигр, пошел к ней. От него не укрылась напрягшаяся тонкая шея и желваки на щеках. Улыбка ее не пропала, и он расслабился еще больше. — Как и раньше, тебе не хватает мозгов понять элементарное. — С тобой просто никто не хочет тренироваться? М? Даже твои горилла и мармозетка? — он поплыл вокруг, как акула в бездонных водах. Утахиме лениво следила за ним глазами. — Совсем не удивлена твоими познаниями в обезьянах, Годжо. Сородичей обычно запоминают первыми, — тон голоса не проронил ни капли желчи. Она скучающе говорила с ребенком, делала одолжение. Она не почувствовала, но из разодранной штанины капнула кровь. Порез был неглубоким, но саднил и щипал. Ладони уже жгло. — Айко вроде бы тебя как-то чуть не зашиб. Я его понимаю: тяжело драться с тем, кто даже ударить разок не в состоянии. — Твои потуги бессмысленны, Годжо. Бросай эту затею, — усмехнулась она и отряхнула ладони. Жгучая боль расползлась дальше, все пульсировало, и она захотела быстрее убраться отсюда. — Какую? — Думать. Займись уже чем-нибудь посильным. Годжо улыбнулся еще шире и стал сокращать круг. Ему даже нравилось, что она не пытается убежать. — Я не могу, Утахиме, я… — Зови меня по фамилии, — неожиданная строгая нотка запустила в его груди сводящую истомой рябь. — Я веду расследование, Утахиме, — имя он произнес намеренно плавно и хватко, нижние веки девушки едва сощурились. Она проглотила выстрел рефлекторной ругани, постаралась расслабить лицо. — Две проблемы на повестке моего дня, семпай: почему ты танцуешь, тем более так убого, но опустим это, почему ты танцуешь так далеко от стадиона? Это место опасное, девушкам здесь быть не нужно. Утахиме выпустила презрительное фырканье, губа вызывающе дернулась вверх. — Возможно, будь ты хотя бы слегка похож на эмпатичного человека или просто человека, для тебя это уже было бы достижением, ты бы понял одну простую истину, не прилагая больших умственных усилий, — она позволила политься едкому кислотному пренебрежению сквозь изогнутые в ухмылке губы, — мои товарищи набираются сил перед экзаменом. Не хотелось будить их музыкой в такую рань. Годжо остановился напротив. Скоро ее лицо станет прекрасно-растерянным. Она взорвется, как и раньше. И проиграет ему. — Друзья беспокоятся друг о друге, можешь почитать об этом в книгах. Утахиме знала, что на его сердце наверняка остался нарыв. Об уходе Сугуру Гето шептались ни один месяц, а о потере единственного друга Годжо Сатору — еще дольше. И она намеренно ткнула в эту рану. Годжо расслабил лицо, глубоко выдохнул и подошел чуть ближе. — Второй вопрос моего расследования сможешь объяснить мне только ты, — он остановился, держа руки в карманах штанов. Смотрел на нее сверху вниз сквозь пушистые белые ресницы. Утахиме закатила глаза, ее утомило все это. К тому же проходил эффект жаропонижающего, к щекам готовилась прилить кровь. Она устало достала из кармана телефон, на котором все это время играла традиционная музыка. — Совру, если скажу, что это честь для меня, — выключила плеер и стала отряхиваться, чтобы быстрее уйти приводить себя в порядок. Сатору пропустил мимо ушей ее возражение. — То есть ты утверждаешь, что не могла выносить моего общества в общежитии? — Я надеялась, что ты усвоил этот момент еще десять минут назад, — бросила она, возвращаясь к дереву, у которого оставила мастерку. Она повязала ее вокруг бедер и без какого-либо интереса мельком взглянула на Годжо. Сладкое ожидание застыло во всей его позе и глазах. Утахиме одернула себя, чтобы приступ тревоги отступил, но чувствовала подвох. Она снова закатила глаза и порылась в карманах в поисках резинки. — Сегодня утром со мной произошел любопытный инцидент. Мне кажется, меня начали преследовать, — он говорил это будничным тоном, как бы невзначай. Иори почти перестала его слушать и пропустила, как он снова стал подходить ближе. Она пошарила руками в карманах спортивных брюк, стала осматривать мастерку. — Обратись в полицию, твоя королевская задница должна быть под серьезной защитой, — буркнула она, даже не посмотрев на него. Оглянулась назад, быстро осматривая траву и надеясь заметить в ней красные металлические вишенки. — Боюсь, это преследование другого рода. Похоже, кто-то подглядывал за мной в душе. Кто знает, чем он занимался, пока лицезрел меня голым? — Сатору испытывал практически абсолютный восторг. — Тебе не приходило в голову, что у тебя просто комплекс бога? Или паранойя? Или ты просто нарцисс? Возможно, тебе стоит продиагностироваться у психиатра. Я не врач, но, пожалуй, настаиваю, — она по второму или третьему кругу пересматривала карманы. — Да где же она… Годжо улыбался, проводя кончиком языка по зубам, и следил за ее смешным мельтешением. — Резинку потеряла? Возьми мою! — Утахиме едва подняла голову и смятенно словила резинку. Разжала ладонь и обомлела. Сатору закусил губу оттого, как быстро полуулыбка перешла с ее лица в выражение полного ужаса. Утахиме сглотнула, таращась в страхе на светящиеся ягодки в ладони. — Может, мне правда обратиться в полицию, м, Утахиме? — лже-заботливый шепот, как шипение змеи, окуталось вокруг шеи. Девушка подняла злые и одновременно растерянные глаза на парня. — Как же так, Утахиме? — промурчал он. — Странный пример ты подаешь своим младшим товарищам. Мозг буксовал, она таращилась в хитрые льдинки его глаз, не находя слов. На игры больше не было самообладания, поток грязных угроз готов был перелиться через край. Годжо наслаждался ее смятенностью и думал, что все же не зря притащился сюда. Энергия ее горела, желтая и яркая, металась по напряженному животу. Сатору подошел ближе. — Ну и как? — складно спросил он. — Понравилось? Оправдываться Утахиме не любила, а вот угрожать — да. Глаза сощурились от накатившего гнева, а губы изогнулась в едкой усмешке: — А тебе? Может быть, вместе пойдем к директору, а, Годжо? — Сатору все еще улыбался, но она ясно видела: он не понимает, к чему она ведет. — Расскажешь ему, как ты подглядывал за мной в женской душевой. А потом еще преследовал меня в лесу, я пыталась убежать, вот, — она указала на разодранную кожу, — даже разбила колено и руки. Посмотри! Иори не поняла выражения его глаз, казалось, он просто завис. Спустя секунду, едва дернув бровью от удивления, выдохнул усмешку: — И кто же тебе поверит? — Действительно, кто? — она театрально и нахально-обеспокоенно закусила нижнюю губу. — Пожалуй, все, — открыто улыбнулась она. — Твое слово против моего. Ты пропал на целый год, никому ничего не сказав. Каждый преподаватель знает, что ты ненадежный. И кто теперь поймет, что у тебя на уме?.. К тому же твоя репутация и так была… подпорчена. На секунду Сатору представил, какая может подняться вонь от такой шалости, и сразу же устал от этого заранее. — А я на хорошем счету. Все выполняю вовремя, не проваливаю миссии, — продолжала девушка вкрадчиво. Она неспешно подняла руки и закрутила волосы в пучок на затылке, дерзко брякнув ягодками. Годжо слушал это с едва уловимым раздражением, но обдумывал и ждал окончания. — Так что, тебе действительно что-то привиделось, Годжо. Кто-то в мужской душевой? Нонсенс. Тебе действительно нужно провериться. А вот мне… Железное кольцо, первые несколько секунд сжимающее органы внутри, разжалось, и яркое надменное нечто разлилось внутри горячим сиропом. Она улыбнулась и теперь сама подошла ближе. — А вот мне не привиделось, как ты преследуешь меня. Годжо сам не ожидал, что опешил от таких перемен. Прошлогодняя Утахиме залепила бы ему пощечину и обругала. А теперь… Он прочистил горло, выискивая обидные слова, но лишь облизнул губы и снова стоически улыбнулся. — Таких, как ты, по законам пустыни оставляют среди песков без капли воды. — А таких, как ты, изолируют, чтобы не причиняли людям боль. Улыбки растаяли, и остались истинные лица. Каждый смотрел на другого с яростью, энергия обоих подскочила. Годжо на задворках сознания отметил, что его сила словно бы расширяется внутри. Но он не придал этому значения: слишком велико было желание наговорить ей всего. Он раньше и не испытывал особенной неприязни к ней, она просто была такой же слабачкой, как и все вокруг. Просто очень забавно злилась. И ему нравилось, что такая ханжа так сильно выходит из себя только из-за него. Но сейчас Сатору стал испытывать просто жгучее раздражение и… любопытство. Он думал, что знает ее отлично, и точно был уверен, что на манипуляции ей не хватит духу. — Я не желаю видеть тебя рядом с Секо, понял? Если у тебя хватит совести и манер хотя бы на извинения, то, будь добр, пришли их в письменной форме. — Наши отношения тебя не касаются, Утахиме. Не нужно быть в каждой дырке затычкой. — Надеюсь, эти слова ты сам выучил на отлично, — выплюнула она и спешно обошла его. И он, и она были уверены, что разговор закончен. Но отчего-то ноги Сатору понесли его за ней. Утахиме шла быстро, но не оглядывалась. — Зачем ты следила за мной? Ты что, маньячка? — сурово окликнул он. — А? Боже правый, заруби себе на носу уже! Ты не центр Вселенной! Отвали. — Ты специально пришла в душевую, именно когда там был я. Это как объяснишь? — Я зашла туда по ошибке, Годжо! Прекрати идти за мной! — Нет! Как можно перепутать душевые?! — Да ты не нужен никому и тем более твой голый зад! Остынь уже! — сердито крикнула она вполоборота. Годжо переместился вперед, преградив ей путь. Утахиме ударилась о него носом и отпрыгнула в легком испуге. Желтым недовольным взглядом уперлась в его глаза и проглотила вырывающиеся слова. Он показался ей растерянным. Словно бы испытывал это чувство впервые и не знал, как к нему подступиться, оттого и выглядел слегка злым. — Секо сама сказала, что не хочет меня видеть? Утахиме сконфуженно выпрямилась. Какой бы тактикой защиты-нападения она ни научилась, все каменные стены и рвы у ее крепости падали, стоило любому человеку показать свои истинные смятенные чувства. Пусть это был и Годжо. В глубине души она знала, что могла наговорить ему немало жестокого за последний час, но… она никогда не желала ему всего ужасного на самом деле. Его смиренное молчание охладило пыл быстрее холодной реки. Но по-прежнему воспоминания о слезах Секо были свежи. — Нет, это сказала я, — резко и спокойно ответила девушка. — Секо очень волновалась за тебя. И сильно расстроилась, когда ты ушел и ничего не сказал ей. Она подумала, что тебе плохо, и хотела помочь. Ей и самой очень нужен был друг. — Но у нее ведь была ты, — сипло возразил Годжо. Утахиме смотрела на него открыто и строго. — Я не настолько дорога ей, как был дорог тогда ты. Эти слова больно резанули и по ее сердцу. — Вы ведь были неразлучны, — голос едва смягчился от собственного сердечного нарыва. — Вы были одним целым. Не ты и Гето, а все вместе. Годжо сглотнул, но упрямо держал лицо хмурым, а не печальным. — Она подумала, что… — ее голос с хрипотцой едва дрогнул. — Что она недостойна дружбы с вами, раз и ты ушел. Годжо хотел было сказать, что это другое. Что он не слетел с катушек, что он все такой же, и Секо — его лучший друг. Тоже его друг. Но сдавленно молчал. Утахиме досадливо поджала губы и продолжила устало: — Я не прощу тебе ее слезы. Сатору оцепенело молчал и смотрел на нее. В груди у него немело и тянуло вниз. — Неужели у тебя так много друзей, чтобы уходить бесследно? Она не желала знать ответа, просто хотела, чтобы он понял уже хоть что-нибудь. Потому ушла дальше, оставив ему долгую протяжную лесную тишь.

***

Секо проснулась уставшей. Первым делом она посмотрела на часы, на секунду поверив, что опоздала куда-то. Последний экзамен был назначен на завтра, самый «человеческий», на ее взгляд — английский. У Секо не было способности к иностранным языкам, но она довольно хорошо воспроизводила истинное наречие. Часто слушала сериалы, песни, главное — английский акцент. Утахиме пополнила ее плейлист британскими балладами, чтобы можно было повторять слова и понимать, как их произносят. Грамматику Секо знала уж точно не виртуозно. Когда-то Годжо любил подшучивать над ней, что учебник английского — единственный, который она открывала сознательно. Ей было обидно больше от того, что сам Сатору выучил язык благодаря личному гувернеру, который был с ним с четырех лет. Судя по оранжевой духоте комнаты, сегодня лето отыгрывалось за вчерашний дождливый день. Иейри брезгливо отодвинула майку от влажного тела, поморщилась. Утахиме оставила солнечные очки на тумбочке, и Секо пьяно засмотрелась в черноту линз. В груди ее екнуло. «Они вернулись одновременно». — Годжо здесь… — порывисто выдохнула она и угловато поднялась на ноги. Тело почему-то порывалось бежать, автоматически ступив пару шагов к дверям. — И он здесь… — отступила назад. И будто посмотрела на себя со стороны: едва стоящая на ногах, металась в недоумении собственных чувств. Секо пылко потерла лицо сухими ладонями. Подошла к окну, открыла раму настежь. Солнечный воздух прорвался внутрь, и голова заболела. Она шумно выдохнула. Понятия не имела, что делать. То ли страх, то ли гнев, то ли радость, то ли апатия обличались в ее сердце. Утахиме очень заразительно недолюбливала Годжо, но никогда не насаждала своих чувств. Секо затупила злость уже как пару месяцев и не была уверена, как отреагирует на Годжо теперь. Но с ним все было разрешимо. Но с Гето чувства были иными. Она не желала его чинить или спасать. После его ухода больше чувствовала печаль за Годжо, чем за него самого. Но когда ушел и Сатору, все эмоции стали раскрываться. Было мучительно тоскливо. Ей так не хватало той само собой разумеющейся заботы от них, а от Гето в особенности. В отличие от Годжо, он обладал врожденным тактом. И явно видел любые изменения в ее настроении или чувствах. Возможно, поэтому ему оказалось так легко стать главой культа. Секо вспоминала вчерашний день. Уставшая от шопинга, она сразу даже не поняла, к кому зашла в стеклянный лифт. Она увлеченно рассматривала новую подвеску на телефоне, пока отчетливо не почувствовала тихо рокочущую энергию в метре от себя. Застыла с телефоном в руке, неспешно подняла глаза и в отражении стеклянных дверей увидела Гето. Он стоял прямо за ней и мягко улыбался. — Секо, — едва качнул он головой. Иейри сглотнула и кивнула в ответ. — Здравствуй. Давно не виделись. — Действительно давно, — она сама удивилась спокойствию своего голоса, хотя сердце грохотало громче легкой лифтовой музыки. Их связь была особенной, и ему не составило никакого труда понять, как сильно она взволнованна. Секо не понимала, испытывает ужас или страх. Боится ли она его? Или шок — все еще просто шок? — Как ты? — его аккуратный голос наполнил кабину, и Секо ощутила подступающий приступ удушья. В памяти проносились вырезки статей, новости из телевизора учителя Яга, где Гето совершает ужасные убийства, массовые жертвоприношения. Конечно, все это делал «некий культ», но сомнений, что этим всем руководил Гето, не оставалось. Липкий прохладный страх показался на свет. Она не понимала, изменился ли он настолько, чтобы убить ее? Не настолько. Но его родители… погибли от его рук. — Как дела у ребят? Гето не стер улыбки, он чувствовал ее испуг и расползающуюся тревогу. Красивое лицо побледнело, а глаза казались враждебными. Раньше она бы ответила ему легко и снисходительно. Секо открыла рот и сипло проронила: — Почему ты здесь? Сугуру склонил голову, стараясь не пугать ее еще больше. — Такая жара, заехал за спреем. Секо досадливо хмыкнула. Про охлаждающие спреи для одежды она рассказала им в их самое первое лето. Парни постоянно снимали футболки, а Секо это порядком достало, и она купила всем по охлаждающему спрею. Поблагодарил даже Сатору. Девушка поджала губы и мельком глянула на стройные цифры на системе перемещения лифта. Она готова была бежать. Гето видел каждый ее жест: и скошенные кверху глаза, и судорожно зажатый в руке телефон, и тревожную морщинку между бровей. Ее энергия, похожая на невесомый аромат озона до грозы, нервно дрожала. — Я ничего тебе не сделаю, — ровно сказал он. Девушка нервно взглянула на него и наконец повернулась. — Почему? Гето выпрямился и подавил желание нажать на стоп. — Потому что ты дорога мне. Секо не успела удивиться или как-нибудь отреагировать. Лифтовой звонок оглушил, и, стоило дверям разойтись в стороны, она вылетела наружу и стремительным шагом затерялась в толпе. Откуда-то со стадиона донесся густой смех целой толпы парней. Секо сильно надавила пальцами на глаза. Почему сейчас?.. Стоило только начать жить настоящим. Кто-то прошел по коридору, и легкое тело подпрыгнуло от нервов. Дело двигалось к полудню. Секо мотнула головой, пытаясь вернуть управление. Завтра экзамен — нужно пойти почитать материалы. Утахиме уже должна была сдать рукопашный бой — нужно позвонить и узнать, как дела. Записаться на практическое занятие в центральную больницу — и сдать дополнительное задание по хирургии. Не думать больше о прошлом. Не думать большой о них.

***

Яга все никак не мог перестать трясти ногой. Гакуганджи разъяренно молчал. — То есть… то есть как вы меня не аттестуете? Годжо подумал, что, сядь он за один стол со старшими преподавателями, Хуан-Цзы скормил бы его своим верблюдам. Поэтому остался стоять, позволил себе спрятать руки в карманах спортивных штанов. — С чего это мы должны? — сурово гаркнул старик. Он сидел во главе стола, Яга был по правую руку, Лин-Сай по левую. И Асано Риота, про которого Сатору забыл практически сразу. — Я мог… — Ты думаешь, можно просто пропасть на целый год без возможности связаться, без объяснений, а потом появиться как снег на голову?! — удивительно, как в сухом низком старикашке все еще жил такой громкий и грозный голос. Яга выглядел так, будто намерен потребовать прибавку и уйти в запой. Лин-Сай, возможно, по возрасту казавшийся даже старше Гакуганджи, отрешенно таращился на искривленные губы Годжо. — У тебя есть обязанности! — продолжал лаять старик, в ярости вминая кулак в бумаги. — А ты ведешь себя как избалованный мелкий… — Директор… — прошелестел Лин-Сай. — И у тебя хватает наглости!.. — Старик, я же все равно вернулся бы. Яга устало выдохнул, когда Гакуганджи вскочил с места и звонко ударил кулаком по столешнице. Лин-Сай испуганно подпрыгнул и дернул за рукав Гакуганджи. — Молчать, идиот! Останешься на второй год! Годжо напрягся и уже готов был начать атаковать старикана в ответ, но увидел, как Асано поднял два пальца вверх, словно на лекции: — При всем уважении, директор, — голос его сильно контрастировал с тоном и децибелами, грохотавшими в кабинете, — рискну предположить, Годжо Сатору отсутствовал по определенной причине, поскольку все предыдущие годы, насколько мне известно, он старательно учился и выполнял все без исключения миссии исправно. — Не без исключения, — гаркнул Гакуганджи, но присел на место. Годжо, несколько секунд удивленный внезапной защищающей стороной, дернулся от слов старика. Аманай Рико. Ее синие глаза мелькнули в памяти и колюче резанули по месиву не пережитой травмы. Повисшая секундная тишина тяжелым грузом осела на плечах парня. Его руки помнили вес мертвого тела девочки. Годжо не поменялся в лице, стоял все так же вразвалку, но внутри все натянулось так, что, лопни вдруг, оглушило бы несколько этажей. — Кто из нас не проигрывал? — задал вопрос Риота в воздух. Сатору не понимал, почему за него вступаются. Он переместил взгляд на мужчину и внимательно осмотрел его энергию. — Где ты был весь год, Сатору? — наконец подал сдавленный голос Яга. Годжо встретился с ним глазами и недоуменно выхватил внутри облегчение, словно много месяцев был среди незнакомцев, а теперь увиделся со старым приятелем. — В Такла-Макан. — В пустыне? — сипло охнул Лин-Сай. Про Такла-Макан ходило много легенд, но общая их мораль была одна: «пойдешь и не воротишься». Лин-Сай питал особенный страх к открытым пространствам, поэтому бросил на Сатору взгляд, полный ужаса и уважения. — Полагаю, ты там не отдыхал? — мягко спросил Риота. Неизвестно отчего, и хоть Годжо отчасти был благодарен за поддержку, все равно не понимал, почему мужчина вызывает в нем странное неприятное чувство, а потому ответил коротко: — Не отдыхал. — Чему ты учился? — Отвечай нормально! — Гакуганджи и Яга подали голос одновременно. Сатору намеренно проигнорировал старика и специально повернул голову к Яга. — Телепортации и Расширению территории. — И что мешало делать это здесь?! Мы потратили такое количество ресурсов на задания, которые должен был выполнить ты! — не унимал тираду Гакуганджи. Он схватился за трость, а Лин-Сай наконец набрался смелости поговорить: — Думаю, он не критично отстал от программы. Ты освоил что-нибудь? — Телепортацию, — едва уловимая нервозность в голосе кольнула трепетного Лин-Сая, и он беспомощно посмотрел на Яга. Но вмешался Асано: — Очень недурно. За год освоить такую сложную технику. Сатору скривился оттого, что звучало это как снисхождение. Он промолчал о том, что Телепортацию смог освоить за три месяца. А вот Расширение до сих пор и не думало поддаваться. Что-то начало бурлить в пальцах. — А Расширение территории? — гнул спокойно Яга. Годжо мелко мотнул головой. — Тебе не хватило целого года? — рявкнул Гакуганджи и поймал самый надменный взгляд из возможных. — Ты сам ее освоил к сорока годам. — Ах ты сукин сын! — снова подпрыгнул старикан. Годжо лишь мелко ухмыльнулся. Риота подал голос, и, как по указке, Гакуганджи опустился на стул. Сатору едва сощурил веки. Вероятно, сосредоточенная в горле белая энергия как-то через голос успокаивала этого психованного деда. — В двадцать лет освоить Расширение территории — невиданная удача, — начал Риота. — Сатору учится по продвинутой программе, — коротко вставил задумчивый Яга. Асано обратился к Гакуганджи: — В любом случае Годжо не развлекался все это время, а усердно тренировался. Оставлять его на дополнительный год — бесполезная трата ресурсов. Годжо готов был возразить, было мерзко. Гакуганджи устало махнул рукой, Яга подал голос, по тону не терпящий возражений. — Он сдаст все экзамены завтра. — Все шесть? — прошелестел Лин-Сай. Годжо недовольно цыкнул, и он осел. — Я могу сегодня. — Сдашь завтра, — строго бросил Яга и поднялся. — В семь утра начнем. Годжо кивнул, игнорируя явно довольный взгляд Асано и усмехаясь потухшему, но едкому Гакуганджи. — Свободен.