Страница 6.

Утахиме и Секо, скрючившись на бордюре, шептались о прошедшем дне. Было уже глубоко за полночь, но ветер с водохранилища все еще долетал теплый. Крохотную улицу с маленькими кафе и лавками густо заливал желтый электрический свет. Декоративные фонарики радостно колыхались над головами весельчаков, стягивая проводами небо. И Утахиме, и Секо стало легче, стоило раскрыть, что таилось внутри. Иейри рассказала о встрече с Гето в больнице и его подопечных. — Может, это мода такая? — недоумевала Утахиме. — Почему откуда ни возьмись появилось так много детей? — Мне кажется, они даже теперь друг с другом соревнуются. — Кто? — Годжо и Гето, — хмыкнула Секо, выпустив дым в сторону, чтобы зловонное облако не задело подругу. Иори пожала плечами. Раскрасневшиеся от выпитого алкоголя и смеха люди слонялись по узкой улочке между барами, галдели и смеялись. Секо чувствовала дискомфорт из-за того, что не смогла рассказать Утахиме о «подарке на прощанье» от Гето. Прежде чем приблизиться к бару часами ранее, предусмотрительно прикрыла запястье рукавом мастерки, а Годжо вообще старалась не попадаться на глаза. Почему-то хотелось разобраться в чувствах самой. Она хотела, чтобы о возможности встречи с Сугуру знали только она и он. Что-то интимное было в этой тайне. И она все никак не могла понять, зачем придает этому такое значение. Утахиме сегодня была бледна. И выглядела истощенной. В отличие от Секо, ей пока было нечего скрывать, кроме недомогания, которое все никак не проходило. Стоило бы пойти в общежитие и снова лечь спать. Но мысль о том, что придется оставаться с мыслями больше, чем на десять минут, вызывала мерзкий трепет по всему хребту. Она рассказала, как несуразно прошел экзамен и как неожиданно ей повезло. Как стыдно за себя, как неудачно зашла в спортивный зал к Шиной и как поговорила с Яга. Пусть весь рассказ сегодня не светился красками, Секо все равно поняла, что, несмотря на успешно сданный экзамен, дни у Утахиме совсем не сладкие. На девушке было маленькое розовое платье, тонкое и летящее, с элегантными завязками-бретельками и белые греческие босоножки с тугой шнуровкой до середины голени. Утахиме со своей копной длинных темно-коричневых волос и бледным болезненным лицом этим вечером собирала такое количество взглядов, что Секо это даже настораживало. Иори сидела в обнимку с литровой бутылкой минеральной воды, периодически делая мелкие глотки. — Давай я немного подлечу тебя, сможешь потанцевать, — сочувствующе предложила Секо. Утахиме мотнула головой. — Не хочу танцевать сегодня. Но можешь просто сделать, чтобы не тошнило? — она безучастно осматривала то входящих, то выходящих гостей. Секо поднялась, отряхиваясь. — Пойдем подальше, у берега не так шумно. Девушки неспешно опустились к водохранилищу и присели на сухие валуны. Секо применила технику, залечивая внутренние гематомы и убирая неприятные симптомы. — Возможно, еще будет кружиться голова или что-то похожее. Теперь просто нужно хорошенько отдохнуть. — Спасибо, — улыбнулась Утахиме. У берега было куда темнее. Она видела смутно и лишь силуэты, но вдруг всмотрелась во что-то за плечом Секо. Два человека беседовали прямо возле хлюпающей от ветра воды. Один выше, другой ниже. Секо проследила за ее взглядом и оглянулась. — Это Шиной? — недоверчиво спросила Иори, щурясь сильнее. Секо кивнула. — С кем это он? Утахиме узнала знакомую линию плеч и рост. — Это… Это Асано, — выдохнула она, и Секо удивленно привстала. Утахиме быстро усадила ее на место. — Ты что? Не подавай виду! — Мы же не следим за ними, — усмехнулась Секо и недоуменно уставилась на пожирающие всю темноту берега глаза подруги. — Семпай, ты чего? — даже сама машинально перешла на шепот. Утахиме уже стекла с камня на песок и пригнулась, наблюдая за парнями. — А ну говори, в бутылке была минералка? — снова усмехнулась Иейри и была тут же схвачена и потянута вниз на песок. Иори шикнула на нее. Секо развеселилась, наблюдая, а потом сама села вплотную к камню и стала всматриваться в темноту. Несколько минут Шиной смеялся и что-то бурно рассказывал преподавателю. Его кокетливый смех не могли заглушить даже расстояние и рокот податливых волн. Иори ощущала себя бандиткой. Но не могла справиться с любопытством и… ревностью. Секо молчала и тоже пыталась прислушиваться, но быстро упустила мысль. Вдалеке увидела, как из бара вывалился Нанами в невыносимой стадии опьянения, его за плечи придерживал Годжо. Они вдвоем так смеялись, что люди вокруг оборачивались, а кто-то даже поддавался этой заразительной веселости. За ними вышли еще студенты, потом небольшой шумной компанией стали разговаривать, кто-то задымил сигаретами, кто-то пытался справиться с вестибулярным аппаратом. Иейри заметила в одной руке Годжо знакомую резную бутылку. Сатору пил очень редко. И, чтобы напиться, ему требовался минимум галлон чего-нибудь похожего на медицинский спирт. Обратная техника воспринимала алкоголь как врага слишком буквально и лечила пораженные органы за пару мгновений. Но Секо знала этот знак: если Годжо плохо, он хотя бы попытается забыться. — Утахиме, — едва слышно промолвила она. Иори вопросительно хмыкнула, но глаз от фигур не оторвала. — Там Нанами нехорошо, кажется. — Может, сходишь посмотришь? — шепнула девушка через плечо. — Да, наверное, стоит, — и она погладила подругу по макушке на прощанье и тихо встала. Пошла к бару. Нанами едва держался на ногах, и, когда девушка подошла к компании, все студенты весело загалдели. Секо сдержанно улыбнулась, пряча руку на спиной, повела Нанами к лавке, чтобы привести в чувства. Годжо разговаривал с Джоан по телефону, а потом, понаблюдав за смеющейся толпой пару минут, ощутил тянущее чувство срочно побыть одному. Утахиме улавливала лишь интонации, Шиной был во всей красе. Сиял дьявольским очарованием, Асано тоже ему улыбался, она была в этом уверена. Пресный ветер холодил голые ноги и неприкрытые бедра и загонял колючие песчинки в обувь, волосы метались, попадая в рот. Она чувствовала, как щеки заливает кровью, даже внутри глаз горело. Утахиме никак не могла отпустить тяжелое, как большой-большой узел в животе, чувство. Ей мучительно хотелось оказаться на месте друга и разговаривать с Риота до самого утра, потом пойти на церемонию вручения. Пусть он взглянет на нее своими светящимися глазами, улыбнется красивыми губами, вручит ей свиток выпускника. Их пальцы соприкоснутся, пусть его сердце зайдется в галопе так же, как и ее. Пусть снова увидит ее, пусть даст знак. И тогда она, возможно, перестанет думать о нем одна в темноте. Утахиме встала на четвереньки, одной рукой и плечом прилипнув к камню. Глаза были до того напряжены, пытаясь выцепить во тьме эмоции на лицах, что стало покалывать. На этот раз даже Асано рассмеялся! Сердце трепетало как крылья синих бабочек! Она кусала губы от мечтаний, что окажется на месте Шиной. С грузным полусмешком-полувздохом рядом с ее пятой точкой приземлился Годжо. — Утахи-и-име! — нараспев гоготнул парень. Та едва не вскрикнула и почти упала на песок, развернулась, закрыв себе рот, чтоб не завизжать. Сатору захохотал почти во весь голос. Он облокачивался спиной о камень, глаза лазурью сверкали из-под съехавших на нос очков болезненным желанием утворить шалость, серая льняная рубашка была расстегнула, открывая продольную полоску кожи. Молочная грудь и пресс словно бы светились в темноте, едва заметная дорожка волосков от пупка до резинки штанов сразу обращала на себя внимание. Девушка едва не потеряла сознание от испуга. Сатору улыбался широко, демонстрируя ровные белые зубы с чуть выступающими клыками и очаровательные ямочки на щеках. — Ты на самом деле сталкерша, Утахиме, не отрицай! — довольно протянул он. Утахиме готова была зашипеть, как бешеная кошка, и вцепиться когтями в наглую физиономию. — Тише! — гневно прошептала она с едва уловимой умоляющей ноткой. Годжо развеселился еще больше и громче спросил: — За кем следишь? Иори выпучила глаза и двумя ладонями бросилась закрывать рот Годжо. Она с силой прижала голову к камню и закрыла рот. Оглянулась на берег — Асано повернул голову в их сторону и пытался высмотреть источник шума. Утахиме проглотила язык, рефлекторно прибила голову Годжо к валуну еще раз и осела у него между ног. — Ты идиот! — едва слышно шипела она, злобно зыркая на смеющиеся глаза Годжо. — Закрой рот, ради всего святого! Зачем так орать? Сатору почувствовал себя на удивление оздоровленным, словно бы такой разрядки ему не хватало с момента приезда. Стоило на прогулке заметить выпяченную задницу в подстегивающей воображение короткой юбке, а потом понять, кому она принадлежит, план был мгновенно исправлен. Он наблюдал во время бесконечной шептательной тирады, как в животе и груди хлюпает энергия, гибкая и переливающаяся. Следил за бешеными глазами, потом — за губами, что отчитывают его детское поведение, за скачушей гортанью, болтающейся золотой рыбкой на цепочке. За кем она следила? Что за игры? Годжо схватился ее запястья и развел руки в стороны. — Просто признайся, ты маньячка, которая следит за красивыми мужиками, — стал шептать он с видом, словно бы знает ее вдоль и поперек. Утахиме опешила и часто заморгала. Между ними было слишком маленькое расстояние, чтобы начать сопротивляться. Это привело бы к еще более нежелательному контакту. — Даже если так, какое к этому отношение имеешь ты? — шикнула она. Сатору довольно ухмыльнулся. — Я красивый, — хмыкнул он. — И я мужик. Улавливаешь связь? Утахиме раздула ноздри, вбирая в себя воздух и неимоверное желание высказать наболевшее. — Ты маленький мальчик с аномально раздутым самомнением, — зашептала она, обрадовавшись, как легко вылетают слова, — которое не поместится ни в одной аномально раздутой завесе! С каждым словом Утахиме ощущала легкость и машинально приближала лицо к носу Сатору. Помогла ли темнота с теплым ветром, или накаленный до искорок шепот, или то, что пальцами чувствовал колотящуюся жемчужину пульса под венами, но как хорошо запомнил он ее лицо. И этот колотящийся от гнева шепот, убеждающий его в собственной никчемности. Это розовое платье, золотую рыбку и запах персикового масла для тела. — Удивительно, как много слов ты тратишь из-за такого пустяка, — хмыкнул ей в лицо Сатору. — Или все-таки это все правда и… Тут Годжо едва опешил, а в следующую секунду улыбнулся хитрым оскалом, заставив неприятные мурашки побежать по тяжело вздымающейся девичей груди. — Или там объект твоего воздыхания? — проговорил он вкрадчиво. Было забавно наблюдать, как Утахиме не нашлась с ответом. Запястья, что пыталась вырвать, застыли, Сатору показалось, что кровь под пальцами перестала течь. Негодование стекло с бледного лица в гримасу неподдельного смятения и даже ужаса. Казалось, она стала прозрачным призраком с желтыми глазами-угольками. Они едва расширились, а рот приоткрылся. Годжо уже понял, что какой бы она ни придумала аргумент, вид уже выдал все. Он не поверит ни единому слову в оправдание, потому что скрыть такую эмоцию невозможно. Утахиме не чувствовала контроля над телом. А лишь возбужденное месиво из уязвимости, беззащитности и кровавого ранения. Он не должен был касаться этой ее части. Он просто раскрошил броню и электрическим смешком надавил на самое трепетное и нежное, что неспешно цвело внутри. Он не должен знать о ней такого. Он не должен знать о ней ничего. — Кто здесь? Стоило Утахиме подумать, что хуже быть не может, хуже стало. Асано Риота с утопающими в песке шагами приближался к валуну. Сердце екнуло. Нельзя позволять ему узнать, что она следила, как самая настоящая сталкерша. Все должно было быть не так. Должно быть, нервы сдали под конец дня, столько событий происходило. Тренировки без остановки, неудачи, Яга и мать со своими попытками говорить о том, о чем Утахиме не хотела слышать. Чертова больная голова! Иори обомлела внутри, не готовая раскрыться и дать понять Асано, что настоящая она вовсе не та, что гуляла с ним в лесах, а способная на слежку любительница подсматривать в чужие замочные скважины. Не способная держать себя в руках и поймать за хвост разгадку собственной гармонии. Сатору удостоверился в правоте догадок. Вдруг Утахиме взглянула на него с выражением абсолютной решительности, вырвала руки и больно вцепилась в его плечи ногтями. — Перенеси меня отсюда! — потребовала она, не переходя с шепота. — Что? — недоуменно шепнул Годжо. — Яга сказал, ты умеешь! — метнула Утахиме и сильнее вжала ногти в плечи, сердцем надеясь, что такая боль убедит Сатору выполнить ее приказ. Годжо ухмыльнулся и скосил глаза, боковым зрением увидев, что через пару метров к ним придут. Знакомая энергия поблескивала сквозь камень. Асано Риота. Очевидно, до нее дошло быстрее, что мысль об их с Сатору определенной связи и явном намерении расслабиться на берегу случайно или нет посетит голову новенького преподавателя. Годжо и сам подумал об этом и с ехидным саркастичным смешком широкой хваткой сгреб ее талию и прижал животом к груди. Мысль об их придуманном «развлечении» в чьей-либо голове царапнула черепную коробку, обуглив своей же нелепостью. Утахиме опутала руками его голову, как мартышка, держащаяся за ствол дерева. Ни на секунду не запереживав, что ему может быть неудобно. Вздохнула. Пространство и время словно бы расщепились на атомы, погрузив их в зияющую темноту, а потом Утахиме почувствовала, что ослепительная вспышка энергии Годжо едва не оглушила ее, как рыбу об лед. Она не способна была понять такую скорость и механизм, благодаря которому Сатору это провернул. Но понял ее уставший организм. Выдохнула болезненную рвань углекислого газа и странного космического давления. Голова стала такой тяжелой, словно бы тело потеряло много крови. Век коснулся легкий ветер. Они все еще были в сидячем положении. Сатору опирался о кровать, ладонью прижимая теплую спину к своему телу, вторым кулаком упирался в пол. Нос был зажат в мягкую ткань платья на груди Утахиме, он несколько сконфуженно моргал белыми ресницами, подметая ту же ткань. Стоило глубоко вдохнуть, как легкие до самых нижних долей заполнил аромат персика и ее едва влажной кожи. Утахиме коленями стояла на татами, с кожи отлипла целая дорожка песка. Голова сильно закружилась стоило снова вдохнуть, перед глазами в кромешной темноте заплясали круги. Она держалась за голову Сатору, думая, что, если отпустит, потеряет сознание и свалится наземь. Пара секунд, и тошнота вернулась с такой силой, что в горле встал неприятный ком. Она задышала глубоко и шумно, едва не кашляя. Энергия ходила ходуном от непонятно откуда взявшейся чужой техники. Утахиме трясущимися руками вцепилась в массивные плечи и хотела бы щекой прислониться к уху Годжо, но до мозга дошел импульс прикосновения едва шершавых пальцев между лопаток. По-видимому, как подумалось Иори, Годжо так решил быстрее привести ее в чувства и двумя пальцами, как на кнопки в лифте, нажал на выпирающий позвонок, на сантиметр вниз убрав край платья. В фейерверке презрения к грубому вторжению в личные границы и гордости, которая взыграла уже после того, как потребовала перенести ее куда угодно, лишь бы не раскрыть себя, Утахиме с едва слушающимся вестибулярным аппаратом неуклюже оттолкнулась от его груди. Дыхание все еще частило. — Не смей… — почему-то зашептала она и грузно стекла с коленей на зад, рукой находя опору за спиной. — Не смей говорить об этом со мной и тем более с кем-либо еще, — выдохнула она, находя во тьме его светящиеся всесильные глаза. Годжо не двигался, запястья положил на колени. Что-то в голове не стыковалось, и он не был уверен, что хотел бы отыскать недостающий пазл. Словно бы в эту ночь с ними случилась нелепая случайность. Они вообще не должны были очутиться здесь, в темноте его плохо обжитой комнаты, на полу возле кровати. Шепотом разрезать тишину и оставлять в носу запахи масел. — Мне нет до тебя дела, — почему-то голос не слушался и все еще говорил тихо. Утахиме возмущенно фыркнула, пытаясь отодвинуться подальше от его раздвинутых ног, у которых развалилась. Едкая горечь на языке подгоняла убраться быстрее к себе, чтобы прочистить желудок. А дрожь многодневного плохого самочувствия засела в пальцах. — Надеюсь, что это так, — выплюнула она, неуклюже опираясь руками о пол, чтобы подняться на ноги. Сатору смотрел на это зрелище со снисхождением. Он знал, что ее тело натренированно и выносливо, но уровня все равно было недостаточно для таких перемещений. Но она ведь сама попросила, так что пусть теперь возвращает навык прямохождения. — Потому что, если хоть кто-нибудь узнает… — Утахиме было плевать на то, что она похожа на новорожденного олененка и рискует свалиться обратно, как мешок дайкона, —желание угрожать у нее не пропало. — И что будет? Он спросил это с таким надменным презрительным видом, что, будь Утахиме воспитана по-другому, обязательно сочла бы способ внезапно наблевать ему на голову за профилактику от плохого отношения к женщинам. Годжо все еще сидел на полу, смотрел на нее снизу вверх, но все равно казался выше и больше. Маленькая несуразная тявкающая собачонка и Сильнейший, единственный в своем роде. — Я внесу предложение совету о продолжении преследования твоих… — Утахиме выпрямилась и, тяжело дыша, опустила взгляд на его растрескавшееся в гнев лицо, — бывших друзей. Само упоминание о Гето отдавалось в груди Годжо холодным эхом. Под кожей начинало зудеть от ярости. Но он был невыразимо впечатлен. Несколько лет назад она казалась ему девчонкой, похожей на лимонницу. Таких бабочек он ловил в детстве. Они были красивыми, но бесполезными, и их было так много, что становилось не жалко, если случайно раздавить одну в сачке. Она была яркой, но казалась бледной на фоне других, всегда хорошо училась и миссии выполняла прилежно, но своей техники никак не выходило показать, а работа была исключительно низких рангов, потому что на чем-то действительно стоящем это желтое насекомое убили бы одной из первых. Теперь она показалась. Выглянула из неприглядного облачения однодневной побрякушки. Не постеснялась применить гнусный шантаж по отношению к самому Годжо Сатору в мстительном порыве защитить свою гордость и подобие личной жизни. Годжо даже сквозь мгновенно вспыхнувший гнев ощутил тяжесть ее взгляда и нерушимое намерение вгрызться в любую кость, которая встала бы поперек планов. Утахиме отступила на шаг, встав в мягкую дорожку лунного света, льющегося из окна. Годжо оттолкнулся локтем о край кровати и рывком поднялся. И в ее голове, и в его крутились эпатажные замечания и хлесткие издевки, но все вдруг показалось неудачным и бессмысленным. Повод зацепиться друг за друга стал слишком личным, особенным. Оттого комната все еще гремела безмолвием. Сатору с тихой злостью всматривался в ее лицо. Она ждала нападки за шантаж. Но отблеск глаз показался ему слишком тусклым. Какой спектакль, даже смешно. Злость рассыпалась мгновенно. Эта неумелая показуха, такое грозное лицо, вот это да. Годжо чувствовал ее вранье лучше, чем видел энергию. Кажется, ее действительно задело, что он теперь осведомлен о… чем? Любви? Нелепость. Повелась на хорошее отношение. На рост? Глаза? Что там еще девчонки замечают? Утахиме стискивала зубы. Подул ветер, и выражение лица Годжо сменилось обычным, даже снисходительным. И физически захотелось стряхнуть с себя этот взгляд, эту ночь и эту дурацкую слежку. О чем она думала?.. Колкости с языка растаяли. Иори едва моргнула, опуская голову. Ей двадцать один, а влюбилась по-детски. Годжо засунул руки в карманы, все еще ожидая угроз, но она едва слышно выдохнула и нетвердой походкой вышла, оставив рябь из теплой энергии на дорожке лунного света. Тишина до краев наполнила комнату, вытесняя даже звуки снаружи. Рука дернулась позвонить Джоан. Утахиме вышла из темного коридора прямо на улицу. Полнолуние освещало двор, а перелесок в отдалении шуршал редкими взвизгиваниями птиц и листвой. Свет окрашивал все в мистические темно-голубые тона. Было холодно. Но идти в комнату она не могла. Стены бы сдавили ничего не понимающее сердце, тревога и напасть неопределенности задушили бы голову, и снова ушел сон. Как так выходило? Она так злилась на себя. Вот же способности, вот тебе протоптанная дорожка, все выпускники по ней идут. Вот тебе план тренировок, вот помощь, вот тебе ответы. Возьми их и иди, чего встала? Все, что получал в подарок каждый выпускник — план на будущее — было таким универсальным. Их всех подгоняли под одну гребенку, резали, как свечной воск, плавили под стандарт удобного солдата. А ты, уж будь добр, разберись с силой. Служи призванию, будь тем, кем должен. Зачем разбираться в себе? План составили сверху, по нему и живи. Она опустилась на ступеньки и обхватила колени. Плечи холодил цветочный ветер. Удивительно, как искусно сквозь стволы хвой и магнолий он принес лепестки цветов с полей. Еще и Риота. Стыдно было даже думать. За углом послышался гомон. Часть компании вернулась поспать пару часов перед церемонией. Утахиме решила не загонять себя в угол, насильно возвращая задор. Встала, отряхнулась и направилась на шум. Нанами пришел в себя, но выглядел помятым. С ним стояли несколько однокурсников и смеялись с нелепых пьяных шуток. В отдалении озорно хохотал Шиной и что-то рассказывал раскрасневшемуся от алкоголя Айко. Утахиме огляделась, пытаясь выцепить взглядом яркую мастерку Секо. Девушки младших курсов крутились рядом с выпускниками, очаровательно хихикая. Среди этого цветника Иори не нашла так сейчас нужную ей подругу. Подошла к Шиной и Айко. — Где ты была? — весело гаркнул Шиной, а Айко расплылся в пьяной улыбке. Утахиме наигранно засмеялась, но ничего не ответила. — Вы Секо не видели? — Не-а, — икнул Шиной и поправил игрушечные красные очки на носу, весь лоб у него был в блестках, а зеленая прядь челки растрепалась. Айко предусмотрительно молчал, очевидно, опасаясь, что стоит издать звук, как все пьяное недомогание повалит его с ног. Утахиме сконфуженно улыбнулась, тревожно отряхнув рукой остатки конфетти с локтя Айко, и двинулась в толпу. Нанами уже присел на крыльцо. Он слушал гогот ребят, а потрескавшиеся губы меланхолично растягивались в полуулыбке. Она без предисловий хотела бы спросить, куда делась Секо, ведь он должен был быть последним, кто ее видел, с губ сразу сорвалось: — Как ты? Кенто заторможенно моргнул и взглянул на девушку, словно бы увидел впервые. — Отлично, семпай, — утвердительно кивнул он, пытаясь заверить ее в силе своего ответа. Напускной задор Утахиме улетучился, она осмотрела помятую рубашку и поникшие плечи. За пару лет Нанами заметно возмужал, а в обычной жизни стал совсем неразговорчивым. Пьяный отблеск меланхоличных глаз тоской на долгие годы засел в памяти девушки. Она неловко качнулась на пятках и посмотрела на веселящуюся толпу: — Еще есть пара часов, чтобы развеяться. — Да, есть, — согласился он. Утахиме хотела было весело подтолкнуть его к продолжению пьянки, но запнулась, заметив, как невидящим взглядом он всматривается в землю под шаткими ногами ребят. — Не люблю ночи, когда вспоминаю, что мой лучший друг мертв. Утахиме взглянула на отрешенную луну, нависающую яркой сферой над всеми ними. Как искусно между подрагивающими от смеха и разгульного упоения телами переплетались нитями тоски все юные души. Пространство и время, подобно технике Годжо, были глухими, душными и черными, и просвета не было видно никому. Она открыла рот, чтобы предложить проводить его до комнаты, но Нанами вдруг посмотрел на нее. — Ты Иейри ищешь? Она вывела большую часть алкоголя из крови еще в баре, но потом я ее не видел. Утахиме благодарно кивнула, и парень поднялся. — Спокойной ночи, семпай, — сказал он устало и ушел в черный коридор мужского крыла. Девушка поежилась, пытаясь не зацикливаться на воспоминаниях о Хайбаре или других уже мертвых друзьях. Кто-то громко хрюкнул от смеха, и гогот разорвал двор с новой силой. Она еще раз осмотрела всех и решила пройти к комнате подруги. Может, пока они с Годжо выясняли отношения, она уже давно вернулась и легла спать. В коридоре женского крыла было мертвенно тихо. Слабый свет луны делил тьму, точно по линейке оконных реек. Утахиме насторожилась по инерции, игнорируя едва слышный шорох шагов. Она тихо дошла до комнаты и костяшками скромно постучала по двери, боясь прервать сон. — Секо? Ты спишь? — негромко позвала она. Ответа не было. Волоски на коже зашевелились, ощущая проклятую энергию внутри. Но она показалась девушке незнакомой. Утахиме бесшумно приоткрыла дверь, с запоздалым страхом всматриваясь в темноту. Секо не было, и энергии ее тоже. Проклятье? В техникуме под барьером? Сердце побежало чуть быстрее. Утахиме ступила в комнату, настраивая внутри чуткий механизм. Проклятья не было, но была едва уловимая дымка какой-то техники. Довольно сильной. Призыв? Иори нащупала пальцами выключатель, и свет в ту же секунду залил пространство. Секо была в комнате, определенно. Мастерка небрежно валялась перед кроватью. Со стола будто порывом ветра снесло журналы и пару историй болезни. Мелкие заколки валялись по углам. — Черт возьми, — выругалась она, едва соображая от тревоги. На нее напали? Похитили? Убили? «Нужно осмотреть пространство лучше», — подумалось ей. Проверила каждый угол на наличие мелких проклятий и следов борьбы, крови нигде не было. Секо не обладала боевыми техниками, но дралась довольно сносно. Если на нее напали, наверняка она попыталась дать отпор, соответственно, должны быть следы. Утахиме обогнула комнату еще раз и прилипла к оконной раме. Раскрыла окно, впуская неугомонный вездесущий ветер. Деталей мало. Кто-то был здесь, или что-то большое и мощное. Следов борьбы нет, легкий беспорядок. Нужно осмотреть пространство лучше. Утахиме закатила глаза от своей же мысли, но, снова посмотрев на яркую мастерку, достала телефон. Не пойдет она к нему снова, никакого больше личного присутствия на его территории. Пролистала телефонную книжку и наконец нашла нужные кана. Сатору Годжо — Что? — и двух гудков не прошло, как услышала ровный голос. — Секо пропала, — так же без предисловий начала Утахиме, для достоверности скача глазами по подозрительным предметам. — В ее комнате проклятая… Девушка подпрыгнула, когда Годжо, переодетый в пижамные штаны и футболку, материализовался перед ее носом. Она отшатнулась назад, больно ударившись бедром об угол кровати. — Можно и ногами дойти было, — возмущенно выдохнула она. — Это срочно, — бросил он и шагнул к окну. Утахиме отступила к стене. Сатору осматривал пространство у потолка и стены, следил, словно за невидимой нитью, ведущей с улицы в комнату. Утахиме молчала и смотрела на горящие мощью глаза. И впервые отметила пушистость и длину белых ресниц. — Что-ниб… — Это Сугуру, — мрачно оповестил Годжо. Он поднял мастерку и сжал в опущенной руке. Утахиме, замешкавшись, шагнула к нему. Гето ее… украл? Взял в заложники? — Его техника как слизь в пространстве. Там, где использует призыв, остается слой проклятой энергии, — объяснил Годжо, впервые за это время посмотрев на нее. Непривычно было видеть, когда он так серьезен и неприятно напряжен. Утахиме кожей чувствовала волны энергии, колючей и холодной. Зияюще отталкивающей, не принадлежащей ему, а лишь подчиняющейся. Красочные картинки пыток, вербовки или черт знает чего еще заплясали в воображении. Она нервно сжала подол платья. — Надо… надо найти ее как можно скорее, вдруг с ней что-то… — Он не причинит ей вреда. Иори вскинула голову, готовая возмущаться, но оторопела. Годжо был задумчив, и, пусть нельзя было сказать, испытывает ли какие-либо опасения на счет внезапного исчезновения, точно можно было сказать, что он уверен в своих словах. Вербовка? Возможно. Пытки? Исключено. Он прошел к окну снова и всмотрелся в пустоту. — Не причинит вреда? — возмущенно окликнула она. — С чего такие выводы? Годжо оглянулся через плечо, резанув по ней стальным взглядом, но не ответил. Это распалило сильнее. — Он… — начала запально она. — Сугуру никогда не причинил бы ей боли, — из жидкого железа материализовались твердые доводы. Сатору ни на йоту не был убежден, что пропажа Секо — вестник ее смерти от рук Сугуру. — Так же, как родителям? Невинным гражданским? — все внутри горело. На этот раз не получалось подойти к вопросу с холодной головой, как она делала всегда. Секо была ей сестрой, товарищем по духу и родственной душой. Доводы не работали. Сатору не нашелся с ответом, Утахиме это видела. Все карты были у нее, а у него ни одного козыря, только слепая вера в прошлого друга и убежденность в собственной правоте. — Они встретились сегодня в больнице. Никто не знает, вероятно, он уже некоторое время следил за ней, возможно, она нужна ему для чего-то, — продолжала неумолимо и сверлила глазами раскатистые лопатки парня. Он пристально всматривался во что-то на улице и тона голоса не менял. — Нужно предупредить Яга, прочесать территорию. — Он ничего ей не сделает, — снова повторил Сатору глухо. Ярость взорвалась в ней, и она рявкнула: — Так же, как тебе? Ветер покинул комнату, символично замигала лампочка. Годжо помолчал, потом обернулся, прицелившись зрачками в середину ее гортани. — Нет, — ровно ответил он, — не так, как мне. Утахиме то пропадала, то появлялась в нестабильном свете электрического ночника. Она сорвалась с места, и, когда оказалась рядом, лампочка перегорела полностью. Теперь они вместе освещались луной. — Мне плевать, какие раны вы оставили друг другу, — решительно проговорила она, без страха отвечая на зрительную атаку. — Я не верю ему и не позволю, чтобы с ней что-то случилось. Если ты так и будешь бездействовать, я сейчас же пойду к Яга. В комнате Годжо она неспроста применила именно ту угрозу. Слежка за культом Гето велась с самого начала его ухода. И каждый в нужных кругах знал, что открытое преследование пресеклось намеренно. Утахиме предполагала, что замешан был в этом сам Сатору Годжо. Она никогда не считала нужным анализировать их отношения или причину предательства Гето. Все равно бы не докопалась до правды, поэтому просто молчаливо приняла ситуацию. Каждый выбирает дорогу по себе. Но Сатору обеспечил Гето жизнь без немедленной казни. И уж непонятно чем заверил совет, и расследование его деяний приостановилось или велось не так активно. Лишняя шумиха могла бы заново запустить механизм, и на этот раз остановить его было бы крайне тяжело. Исходя из своего предположения, Утахиме ужасалась еще больше. Как мог Годжо закрывать глаза на все бесчинства культа Гето и ничего с этим не делать? Она не понимала, жесток ли он настолько, чтобы своим невмешательством дать Гето возможность продолжать и тем самым продлевать ему жизнь? Как бы там ни было, она не готова была терять друзей из-за их отношений. — И что он сделает? — нахмурился парень, скользнув глазами по циферблату. Лунный отблеск отсвечивал на стекле. Половина четвертого. Скоро начнет светать. — Как это что? Соберет людей, назначит… — Ты же сама сказала: она может быть нужна ему для чего-то, — перебил строго Годжо. — Не заговаривай мне зубы! — злость вспыхнула в ней с новой силой. Утахиме могла бы повестись. Если Секо нужна Гето, то он попытается завербовать ее, а потом отпустит и станет ждать. Однако Секо удивительно стойко держала оборону против внушения, поэтому пока не было никаких предпосылок ее возможного предательства. Напротив, она могла бы добыть нужную информацию для совета. Сатору пытался выставить это как предлог получить ценные сведения о масштабном культе, и нестись спасать Иейри прямо сейчас и поднимать шумиху не было никакого смысла. Ведь нужно поступать дальновидно. Но теперь на самом деле никому не было доподлинно известно, способен ли Гето убить Секо. А значит, Годжо мог бы пожертвовать Секо, чтобы Гето все еще оставался неприкосновенным? — Очнись ты уже, — яростный звон в голосе наконец заставил Годжо посмотреть на нее всерьез, — принципы Гето придуманы лишь тобой, он может убить кого угодно, стоит захотеть или найти причину. Сатору ревностно оберегал образ друга от очевидной правды. Оттого яркие мистические глаза девушки воспринимались враждебно. Сейчас в глубине души она была для него предателем, хоть головой он понимал все. Он больше не знает Гето. Теперь он сам по себе. Годжо ощутил физический укол злобы на слова Утахиме и на нее саму. И хуже стало от того, что она безоговорочно права и жестока. Правда из ее уст звучала отрезвляюще. Сатору засунул руки в карманы и бегло осмотрел комнату. Слизь проклятой энергии покрывала даже мелкие предметы: карандаши, косметику, фоторамки и заколки. Секо, должно быть, испугалась. И она была слишком дорога ему, чтобы просто так отринуть эту догадку. — Будь здесь, — сказал он, не посмотрев на пышушую негодованием Иори. — Я попробую проследить путь, заберу ее. — Ну уж нет, — вскипела она снова и поймала раздраженный до предела взгляд, — я пойду с тобой. — Ты будешь мешать, я справлюсь один. — Ты можешь просто исчезнуть, — суетливо продолжала она, подходя к окну и вываливаясь грудью наружу. Годжо проигнорировал то, как неприятно прошлись по внутренностям эти слова. — Ты мне не доверяешь? Утахиме оглянулась и выпрямилась. Сатору смотрел недовольно, но выжидающе. Ему действительно важно знать? — Что за тупые вопросы? — казалось, воздух от неприязни и взаимной антипатии накалился до электрических разрядов. — Нет, конечно, — все-таки пояснила она, удивившись, что он в самом деле ждет ответа. Годжо злорадно ухмыльнулся, на что-то кивнув сам себе, и грубо сгреб ее за плечи одной рукой. В следующую секунду Утахиме всем телом ощутила мороз, а кончики пальцев на руках и ногах закололо от холода. Она моргнула и поняла, что висит в воздухе. А Сатору прижимает ее к себе, как компаньона, одной рукой на высоте нескольких километров. — Какого хрена! — заорала она во все горло. Ноги болтались, она не чувствовала опоры нигде. Годжо натурально стоял в воздухе и придерживал ее как будто невзначай. Она даже не сообразила, как мертвой хваткой окольцевала его шею и ногами обвила живот, словно неразрывная лиана. — Ты больной ублюдок! — орала она от страха ему в ухо. Было так темно и холодно, что челюсти стучали друг о друга. Для мнимой уверенности она вонзилась ногтями в горячую кожу и прижалась, как только могла, пытаясь выдавить весь дух из него. — Мне нужно с высоты посмотреть траекторию полета, о чем ты вообще? — с ехидным безразличием ответил он. Утахиме чуть не задохнулась от ярости. Тело тряслось. На такой высоте Сатору казался даже горячим, от макушки до пят прокалилась крупная волна предпневмонийной дрожи. Иори в ужасе прижалась щекой к его уху и трескучим шепотом заговорила: — Я убью тебя, понял? Я найду способ, такие психопаты не должны контактировать с людьми! — Ты сама сказала, что пойдешь со мной, — отбил Годжо, внимательно высматривая еле видный серпантин проклятой энергии. Это была неровная линия от окна комнаты Секо до города. К сожалению, путь обрывался уже ближе к пригороду. Прошло достаточно времени, чтобы не проследить точнее. — Я допустила ошибку! — не хватало воздуха, а температура заставляла заикаться. — Мне на секунду, лишь крохотный миг подумалось, ч-что ты… нормальный человек! — И Секо еще называет тебя умной? — усмехнулся Годжо. — Ты же прекрасно слышала, точнее подслушивала, в очередной раз, кстати, что я не человек. Допускать подобные мысли — только твоя ошибка, Утахиме. Утахиме хотелось орать. Было адски холодно, они были в небе не больше пары минут, а она уже околела до синих губ. Но пока не могла просить его спуститься, а вместо этого все сильнее прижималась. — Сколько еще нуж-жно тебе повтор-рить… чт-что ты не король вселенной, чтобы за тобой с-следить! — Извини, — внезапно отодвинул голову Годжо, щека покрылась мурашками от внезапной потери тепла, — ты не могла бы отлепиться от меня? Ты нарушаешь мои личные границы. Утахиме резко запустила пальцы в белые волосы и потянула назад, чтобы хотя бы периферическим зрением видеть его несносные глаза. Тот опешил на секунду, а потом все тело окунулось в злобную веселость. — Твои личные границы? — громко зашипела девушка. — Мне плевать! — Ау! Утахиме силой направила его голову к себе, чтобы их глаза встретились. — Прекрати все это! Это не смешно! — строго кричала она ему в лицо, носом почти касаясь его кончика носа. Сатору выглядел смешно, сконфуженно сведя глаза. — Ты посмотрел путь? — Он обрывается к городу, — он ощущал себя прибитым к пространству ее строгим взглядом. — Значит, посмотри получше! — вскомандовала она и снова прижалась щекой к его уху, а волосы натянула так, чтобы он смотрел вниз. Утахиме не чувствовала пальцев от холода, и дышать уже было тяжело, она всем телом прижалась к Годжо и ждала.  Начинала болеть голова. Сатору ощутил кожей груди, как сильно она жмется к нему. Физически почувствовал ее по-птичьи колотящееся сердце. И вдруг словно прошибло током, ударило по затылку осознание, что он ведет себя как полная противоположность себя. Годжо любит розыгрыши — Сатору не заставляет людей трястись от колючего холода. Годжо пререкается со старшими — Сатору уважает Яга и соблюдает субординацию. Годжо озабочен сексом — Сатору никогда раньше не снимал стресс так. Годжо будет упрямо цепляться за мысли о прошлом — Сатору будет идти дальше. Стало так до красноты на кончиках ушей стыдно, что даже допустил мысль о том, что Секо не нуждается в оберегании, что Сугуру все еще можно доверять, что он может делать все, что вздумается, и дальше и похищать его друзей. Ту единственную, что знала его до того, как он потерял себя. У Утахиме заболели губы, они онемели до бледно-синего и кололи изнутри. Признаться, она понятия не имела, как много времени Годжо нужно высматривать паутинку энергии, и глупое упрямство и гордость сжимали горло, не позволяли просить, чтобы он прекратил замораживать ее на этой чудовищной высоте. Она подумала, что, если он все-таки может уронить ее, то черта с два она его отпустит. Годжо понял, что не сможет найти Гето и Секо по стремительно бледнеющей ленте энергии и теперь не знал, что предпринять. И стал корить себя за глупое поведение и за то, что только потерял время. Сердце Утахиме и само ее тело колотились от страха и холода, и он наконец подхватил ее за бедро одной рукой и крепко обнял второй. — Прости, — сконфуженно заговорил он ей на ухо, едва касаясь губами. Утахиме на земле обомлела бы от отвращения, но горячий пар, выходящий из его рта, согревал покалывающие хрящи ушей, и она даже обрадовалась, а только потом поняла, что он… извиняется? — Я еще раз осмотрю все, и мы спустимся. Чтобы не казаться совсем уж садистом-идиотом, он решил повременить еще полминуты. И хватило же мозгов… Обратная техника от переохлаждения организма защищала только его. А Утахиме была в летнем платье с открытыми плечами. Они пробыли в небе не больше пяти минут, но температура была экстремально низкой для девушки, которой едва можно было назвать одетой для такой высоты. «Идиот», — беспомощно окрестил себя Годжо. Большой горячей ладонью накрыл ее спину и сказал: — Всё, закрой глаза. Утахиме устало хлюпнула носом и прикрыла веки. От резкого перепада температур по коже покатились крупные острые мурашки. Она открыла глаза и увидела свою маленькую подушку на кровати. Годжо перенес ее сразу в комнату. Глубокий тяжелый выдох прокатился по спине Годжо, вызвав еще более виноватый трепет. Утахиме не спешила опускаться на ноги, жалась к нему, как к печке. Понемногу стал подбираться озноб. — Прости, — снова тихо сказал Сатору, поддерживая ее бедра, он набрал больше воздуха в грудь, впустив холодный запах ее волос. — Прости меня, я не должен был… Там холодно. — Там-м… — севшим голосом промямлила она. — Очень холодно. Пальцы ног и рук в теплоте комнаты наливались горячей кровью, как кипятком, и кожа заколола сильнее. Холодные конечности горели в местах, где они касались друг друга. Утахиме все еще обнимала его и не хотела отпускать, потому что думала, что не согреется больше никогда. — Ты идиот, — попыталась окрасить голос злобой, — больше никогда… ко мне не подходи. Годжо молчал, в стыдливом оцепенении едва поглаживая пальцами ее волосы. — Если ты думаешь, что такое поведение всегда будет сходить тебе с рук, то т-ты… ош-шибаешься… — Я знаю, прости. Я идиот. — Да, ты идиот. Я не хочу никогда больше с тобой разговаривать, — шептала она ему в шею. Руки тряслись, хотелось лечь в горячую ванну, но она боялась, что лопнет, как шар. — Ладно, я понял, — Годжо аккуратно присел, не сгибаясь в спине, схватил сложенную ткань и встряхнул. Это оказалось ее рабочее косодэ. Сатору накрыл ее им, как мать ребенка в большое полотенце. Иори остолбенела на секунду и решила все-таки расцепить ноги за его спиной. Как же странно проходила ночь. Она сползла вниз, аккуратно касаясь носками сандалий татами и сразу схватилась руками за накидку, укутываясь до самых ушей. Эмоции и чувства, оцепленные страхом, тоже заледенели и возвращались медленно. — Что увидел? — тихо спросила, подняв голову. Годжо отвел взгляд от бледного лица и синих губ. Посмотрел на занимательную стопку тетрадей. — Путь обрывается, а все здания в городе мы не прочешем. — Вот черт, — вообще не казалось, что она огорчена. Голос был усталым и слабым. — Нужно сказать Яга, — сказала она и обошла его. Села на кровать, негнущимися пальцами развязала шнуровку обуви и неаккуратно закуталась в одеяло. Она была похожа на индейца, торчали только глаза и макушка с растрепанными волосами. Годжо прошел по комнате и оперся бедрами о край стола. — Я сам скажу. Утахиме с недоверием прищурилась. — Нет уж, я скажу. — Ладно, брось ты, — отмахнулся парень, сконфуженный еще больше. — Я прямо сейчас пойду к нему. У тебе церемония через пару часов. Будет не до этого. Иори внезапно вспомнила. Точно, ведь прошлым утром она технически стала дипломированным магом. — Ладно, — согласилась девушка, — только иди к нему прямо сейчас. Годжо кивнул и направился прочь. Остановился у самой двери и хотел было извиниться еще раз. Но гордость не позволила.

***

— Это вышло случайно, — снова холодно повторила Секо. Гето практически неслышно цыкнул языком и выдохнул. — Если случайно, почему согласилась лететь со мной? На это она не ответила. Рассветные лучи облизывали розовым каждый дорогой предмет интерьера. Кто бы знал, что самый опасный предводитель культа, мастер проклятий, живет под самым носом у правительства. Апартаменты были не по ожиданиям огромными. Несколько пустых комнат, которые Секо увидела мельком. Среди них просторный зал, что-то вроде актового. И дверь с наклейками. Скорее всего, там была детская спальня. Гостиная обосновалась в углу целого этажа. Панорамные окна даже немного пугали. Весь город, а главное, их было видно. Секо стояла в самом углу, не решаясь подойти к стеклам вплотную, чтобы измерить скорость падения на всякий случай. Она чувствовала, как Гето сверлит спину глазами. Но много говорить или предлагать что-то не пытался. — Я не хотел бы давить на тебя. — И не выйдет, — мгновенно отбила девушка, злобно зыркнув из-за плеча. Гето загадочно улыбнулся и встал с дивана. — Ты ведешь себя так, словно я забрал тебя силком, — шелестяще говорил он. Потом подошел чуть ближе, а Секо напряглась сильнее. — Твоя змея — проклятье, я не хотела с тобой разговаривать. Мне пришлось ее изгнать, завтра церемония выпуска, я не могла идти с проклятьем в зал, полный магов. Секо отошла назад, сконфуженно отметив, что дальше — оконное стекло. И повернулась, упрямо смотря на встающее солнце. — Сегодня, — Гето встал так же, плечом к плечу, тоже осматривая поблескивающие небоскребы в рассветных лучах. — Что сегодня? — Сегодня церемония, а не завтра. Секо фыркнула. — Это была уловка, да, признаю, — виновато улыбнулся Гето призрачному отражению и скосил глаза на нее. Секо закатила глаза. — Но это не меняет факта, что ты по доброй воле оказалась здесь со мной. Он видел, как каждое его слово доставляет дискомфорт и на худые плечи опускается тяжелой вуалью нечто, что в высокоморальном обществе принято называть предательством. Девушка молчала, изнутри прикусив щеку. — Почему ты здесь? Она почувствовала вкус крови во рту и сглотнула его вместе с виной. — Не надумывай себе ничего, ясно? — громкий злой шепот долетел до него раньше, чем она попыталась обличить голос в безразличную броню. — Не страдаю таким. Так почему? У Секо кололо под языком, было так плохо признаться в этом. Сейчас у нее была замечательная жизнь. Большие успехи в учебе, настоящие преданные друзья, найденное призвание. Было все. Но чего-то не хватало. — Не знаю, — выпалила устало, — не знаю… Просто мы должны были… расстаться не так… — Быстро? — Спокойно, — наконец она взглянула на него и ничего не смогла прочитать в карих глазах. Перед ней был абсолютно незнакомый человек, одна повзрослевшая оболочка, те же волосы и глаза. То же мягкое выражение. Но в памяти стояли газеты. Новостные заголовки, голоса дикторов, говорящие ей, что он убийца, лжец и манипулятор. — Предлагаешь разыграть скандал? — усмехнулся он. — Учти, у меня за стеной дети спят. Секо мотнула головой. Ей так нужно было попасть сюда. Но зачем? В техникуме ждут друзья, настоящие и преданные. А она сама ступила на порог фанатика с приветом. — Не знаю, чего именно тебе не хватает, но, кажется, мне не хватает того же, — вдруг сказал Гето. Секо снова взглянула на ровный профиль. И никто из них не понимал, чего именно. Но каждый знал, что здесь, в тишине этой рассветной комнаты, в отблесках стекла и танцующих светящихся пылинках, они были на нейтральной территории. Секо руководствовалась здравым смыслом и понимала, что вероятность больше не выйти отсюда живой велика, но сердце говорило, что Гето — тот пазл, который завершит ее странную картину. — Теперь мы с тобой слишком разные, я не буду слушать твои бредни, — упрямо выпалила она. — Я не пытаюсь тебя вербовать, — ответил он снисходительно, словно объяснял первоклашке цифры до десяти. — Я не понимаю, зачем я здесь, и не понимаю, чего ты хочешь. — Сказал же: мне просто… не хватает… — Друга, да, я помню, что даже тебя проповеди могут утомить. — Раз ты тоже не понимаешь, зачем здесь, можем установить вето на разговоры о наших текущих положениях вещей. — Что? — все слова казались ей бредом, и, возможно, не стоило пить этой ночью вообще. — Даже звери не жрут друг друга на водопое. Мы можем просто… разговаривать. Иногда. — Мы не звери. — Вот именно, — улыбнулся Гето. Под кожей зудело стойкое беспокойство, тревога. Она делает что-то запрещенное, она слушает околесицу. Она вообще не должна быть здесь. Говорить с ним. Годжо не разговаривал несколько недель после его ухода. А она ни под каким предлогом не призналась бы никому и никогда, что ревела по ночам, что, как раньше, уже никогда не будет. Их троих больше не будет. Будто все втроем умерли давно и похоронены отныне по отдельности. А теперь ее мертвую руку откопали и вложили в нее волшебную таблетку. Неужели было мало разговоров с Утахиме? Конечно, нет, само собой. Утахиме была сестрой, самой близкой подругой. И она бы поняла ее? Поняла бы она желание иметь с Гето контакт? Пусть он больше не по одну сторону с ними, он теперь враг ее и всех ее друзей. Стала бы она осуждать? А Сатору? Что скажет он, узнав о таком? Она тоже станет предателем? — Никто не узнает об этом, — прошептала она. Никто не узнает. Она повторила себе еще раз. Не могла отпустить единственную возможность касаться прошлой жизни, в которой была счастлива. Они не будут говорить о путях и дорогах. Они не коснутся этого. Жажда по прошлому океану беззаботных дней вынудила оказаться здесь один на один. А они хотят пить и будут помнить, что никто никого не тронет.

***

Годжо на ходу всматривался в темные окна корпуса. Рассветало и во дворе, и между стволов в перелеске стал сгущаться розово-желтый туман, редкие птицы перекликались сквозь листву. Стопы тонули в густом белом облаке, земля была влажной и мягкой. Он дышал глубоко и все еще пытался справиться с почти отпустившим его чувством стыда. Нужно обязательно узнать после церемонии, не подхватила ли Утахиме простуду. Что обычно делают? Оплачивают лечение? Не ведут себя, как мудаки? Хуан-Цзы избил бы его палками. Окно Яга горело, и Годжо удовлетворенно свернул к другому крылу, чтобы дойти быстрее. Но остановился резко, как на питстопе. Повернул голову к женскому общежитию. Он чувствовал ее издалека. Энергия большого проклятья и техники призыва плескалась где-то возле комнаты Иейри. Гето вернул ее обратно. И снова исчез. В груди тлело месиво из горечи и злорадства. Нужно убедиться, что Секо в порядке. Ему плевать на Гето. Плевать отныне. Годжо тихо прошел по коридору и всмотрелся вглубь пространства, сквозь стены. Секо стояла посреди комнаты, держалась рукой за голову. Энергия возбужденная, но, похоже, она в порядке. О чем они говорили? Стоит дать ей отдохнуть. И раз она не ранена, то сама расскажет? «Какая странная ночь», — промелькнула вялая мысль, и Годжо опустил плечи, позволив себе немного расслабиться. Секо все расскажет. О чем они говорили и что она думает. Утахиме… Он не будет думать о ней. Слишком много ее было этой ночью. И не будет думать о себе, потому что с каждым днем становилось от себя все хуже и хуже.