Страница 11.

— Сколько мне еще раз повторить? Ты что, оглохла? — Ты можешь повторять сколько угодно, но, пока ты не перестанешь идти за мной, ничего не изменится! — через плечо бросила Утахиме и прибавила шагу. Полчаса они шли. Она просвечивала фонариком на пару шагов вперед, чтобы не упасть к краю поля. Сатору же видел прекрасно, но предпочел бы быть слепым, чем заниматься вот этим всем. Шел следом, даже не пытаясь утихомирить булькающее в ушах раздражение. Дождь закончился, шторм ушел к столице. Тучи расходились не быстро, но стройно. На шелке поля появлялось все больше отблесков луны. Иори шагала бодро. Сил прибавилось больше от адреналина, чем от отдыха. Высохшая кожа была холодной, хотя под ней ходила кровь. Утахиме не ощущала зябкости, только зуд на спине от того, что Годжо будто специально держался взглядом. — Скажи, на каком языке тебе еще сказать, чтобы ты оставил меня в покое? — А ты что, много знаешь? А мне на каком ответить, чтобы ты перестала быть занозой в заднице? — Я сотый раз повторяю, Годжо! Отвали! — гаркнула она. Чересчур громко, похоже: эхо пролетело на пару метров. Сатору цокнул так отчетливо, чтобы в ушах у нее заложило. — Ты думаешь, мне доставляет удовольствие шататься ночью в полях с больной на голову? — рявкнул он. Шаги становились резкими и широкими, грудь вздымалась, а кровь летела по венам. — Ну так и катись отсюда! — Не могу, Утахиме! Я больше не могу уйти! — вопил Сатору. — Угадай, по чьей вине? — передразнил он. Утахиме развернулась на пятках и со всей силы бросила ему в грудь скомканную салфетку, которой на станции вытирала руки. Салфетка не долетела на целый метр, выглядело жалко. Годжо фыркнул, скривив лицо. — Ну ты и… — А ты знаешь какой?! — в сердцах крикнула она. Годжо закатил глаза, сунул руки в карманы. Ветер гулял, развивая их полусухие волосы и помятую одежду. Темнота была прозрачной и совсем не такой пугающей, когда только ждешь ее приближения. Силуэты лесов вдали шелестели чернотой, а не шипели, как прокаженные. Глаза Годжо светились еле видно, а белые-белые волосы собрали рябые светлячки луны в прядях. Он видел янтарный шторм внутри нее и совсем не удивился возросшей энергии. Ведь отчаяния и мерзости в ней было так много, что сила лилась по венам, как кровь. Сатору был бы рад сейчас спать, лежа на животе и засунув руки под подушку. Пусть он бы не видел снов, пусть окно бы было открыто и ветер заигрывал со шторой. Пусть он бы не жалел сил на весь день подготовки к приезду Джоан, самолет которой отменили из-за шторма. Но он высокой фигурой стоял посреди темной дороги с ней. Зная, что, если она не дойдет до дома, ему попадет. Что Яга запрет в подготовительном классе, если нужно, что от него не отстанут больше никогда и что Секо будет еще больше винить его во всем. Утахиме секундой перевела дыхание и продолжила с новой силой: — Ты хоть осознаешь, насколько ты неуместный?! Всегда таким был! Заносчивым, себялюбивым придурком! Наглым эгоистом! — кричала она, ногтями оставляя лунки внутри ладони. — Это тебе везет! Тебе! Не мне! — голос задрожал. Годжо сразу списал на стандартную нападку. Но нахмурился. — Ты думаешь, легко прыгать выше головы? Пытаться постоянно, но каждый раз проигрывать! — сбив дыхание, не прекращала она. Сатору следил за энергией, вцепился глазами, будто держал пинцетом. — И я пробую, пробую, и все не получается! Я ищу способ, понятно?! Я решаю это! И мне нужно время! — кричала она, сглотнув гнев. — И это время ты у меня забираешь! Я прошу просто оставить меня в покое! Ты… Она все кричала и кричала, воздух заканчивался, она набирала снова, снова кричала, даже размахивала руками. Годжо смотрел и думал, что на ней проклятье. Следил за энергией, а потом понял, что магическое здесь ни при чем. Это был человеческий нервный срыв. — Не хочу видеть тебя! Пусть Гакуганджи уже посадит тебя на цепь! Тебя все равно человеком не назвать! И Утахиме замолчала. Устала за секунду, будто все демоны вышли. Смотрела перед собой, ровно в середину груди Годжо. Голова опустела, отяжелела и завалилась вперед. Салфетка одним краем прилипла к крохотной лужице. Сердце так болело, как спина и ноги. Утахиме зажмурилась, прикусила щеку. Присела, чтобы забрать салфетку. Длинные пальцы забрали первее. — Ну ты и дикая. Она полностью опустилась на колени. Через ткань леггинсов пробились влага и острота мелкого песка. — Прости меня, — хрипло сказала она, так и не поднимая голову. Сатору тоже сел, по-турецки скрестив ноги. Локоть поставил на колено и положил щеку на ладонь. Ее макушка была близко, из-за влажности он чувствовал запах шампуня и вуаль духов. Тоже персиковых, как саше в машине Нанато. — Не буду, — буднично хмыкнул он. Оставленный возле ее ноги фонарик простреливал светом панцирь улитки. А все вокруг было темным, и только ее кожа чуть светилась. Утахиме хрипнула, будто подавив смешок. Смотрела на асфальт, словно что-то видя. — Это правильно, — бесцветно пробормотала она. — Нет, неправильно, — сказал Годжо, осматривая пространство вокруг. Как упрямый шпион, вдыхал запах ее волос. — Это просто так, как я хочу. Утахиме чувствовала истому, приклеенную к костям, и спокойствие. Гулкое, пустое и долгожданное. Подняла голову, сразу заваливая назад. Лицо успокоилось, и даже тень полуулыбки тронула губы. Повезло, что забыла, что Годжо видит и это тоже. Сатору вернулся глазами к ее ресницам. Она оказалась близко, на расстоянии меньше метра. Глаза уставшие и тусклые. Согнул пальцы в кулак и положил на него голову. — Было бы правильно простить тебя, да? Раз уж ты искренне раскаиваешься. Иори привыкла к темноте настолько, что стала различать черты. Свет фонарика немного помог. Ветер поиграл в белых прядях. Белые ресницы опускались спокойно, глаза смотрели неотрывно, не боясь прямого контакта. — Но я делаю что хочу, — мягко улыбнулся Сатору, на щеках растянулись ямочки, — а ты? Годжо где-то на задворках предположил, что, видимо, психанул гораздо сильнее, потому что мозг преобразовался в бесформенную кашу. Ведь Утахиме показалась ему… красивой? Эта недодуманная мысль пшикнула перед глазами, как освежитель в углу, напугала и ошеломила. Утахиме не помнила, были ли они когда-нибудь так спокойны в такой близости. Сама была не натянутой струной, плечи не держала, наоборот, ссутулилась и сгорбилась. Дышала ровно, полной грудью. Не хмурилась и не натягивала улыбку. — Ты сказал, что завтра будет по-другому, — сказала она. — Полночь прошла. Иори улыбнулась уголком губ и покачала головой. Эта встреча была бы последней вещью, которой она могла бы закончить сегодняшние сутки. — Должно быть, я делаю что-то не так. — Определенно, — просто хмыкнул Годжо. Она с любопытством подняла голову. — Понятия не имею что, но ты явно херней занимаешься, — усмехнулся он. Утахиме ударила его по груди мягкой рукой. Все еще хотелось улыбнуться, но она не позволяла. — Почему это херней? — спросила она устало. Сатору не мог определить эмоций. Внутри он словно уселся за большой игровой стол, по другую сторону которого сидела она. И им предстояла игра. Помесь умиротворения и азарта помещалась под грудиной, и Годжо удивлялся противоречивости этих ощущений. А еще ему нравилось, что спустя столько времени они разговаривают. Буквально как… сокомандники, как знакомые, как обычные люди. Утахиме сейчас была как только что догоревшая свеча: мягкая и пластичная. Она пальцами зачесала разбитую прическу назад, чтобы пряди не лезли в глаза, и завела руку за спину, опираясь. Эти безучастные жесты так понравились Годжо, что глаза сами выцепили видневшиеся ключицы, гортань и тонкую линию челюсти. Крохотный шрам у брови, кажется, из детства. Сатору смутился самим собой, со смешком повернул голову к полю, будто внимательно рассматривая то, что никто не видит. — Ну танцы… Танцы, серьезно? — Что, танцы, по-твоему, нелепица? — напряженно спросила. — Да нет, само собой, — снова посмотрел на нее парень, — танцы — это супер. Вообще класс, но не для тебя же. — Что? — выпрямилась она от распустившегося смешливого негодования. — Это еще почему? — Да ты ведь… Ханжа, задротка и зубрила, — объяснил он как маленькому ребенку. — А танцы… Танцы для страстных натур, понимаешь? Утахиме поджала губы, чтобы не улыбнуться, подняла брови. — Ах, ну да. Танцы для страстных натур, да… — Попробуй сменить тактику. — Я ведь делаю, что говорит Яга, — выдохнула она и стала медленно собирать себя воедино. — Вот поэтому ты и задротка, — хмыкнул он и тоже зашевелился. — Ты тоже делаешь, что он говорит, вообще-то. — Но мне помогает, — выпрямился он полностью и протянул Утахиме ладонь, — а тебе — нет. Она сидела перед ним на коленях, смотря на силуэт большой руки, и думала с секунду. Где-то за легкими лопались мыльные пузыри, и от этой щекотки становилось легче. Утахиме вытерла свою руку о бедро и вложила всю ее в пальцы Сатору. — Не делай вид, будто ты умный, — сказала она. — Я все равно в это не поверю. Сатору ухмыльнулся и одним рывком поставил ее на ноги. Ладонь не отпустил, а наоборот, сжал сильнее. — Ну все, возвращаемся, — строго сказал и стал было сводить внутри энергию для телепортации. — Нет-нет, Годжо, — засуетилась Утахиме, — я хочу… прогуляться. — Ты серьезно? Скоро два часа ночи, я встаю раньше вас всех, — тряхнул он ее рукой. Утахиме быстро коснулась пальцами его запястья. И едва не отпрыгнула сама от себя: таким инстинктивным и неуместным показался жест. Годжо на удивление замолчал и внимательно посмотрел на их руки. — До океана два километра, всего ничего, — замялась она, не поднимая глаз. — Я просто хочу подумать… молча. Сатору все смотрел на ее пальцы в своей ладони и с каждой секундой хмурился. Даже не слышал просьбы, просто без единой мысли смотрел. — Давай дойдем до океана, — попросила она, — пожалуйста. Парень выпустил руку, Утахиме сдержала скомканный выдох. — До океана, — согласился Годжо. — До океана.

***

До воды они шли в молчании. Утахиме окончательно успокоилась. Хотела бы дойти ногами до их пляжа, но Сатору особенно церемониться не стал. Просто коротко сказал: «Всё». Положил руку на плечо и телепортировал их к тренировочному домику. Ноги ощутили мягкий песок, в изобилии налитый влагой. В светлом суфле земли кое-где торчали сорванные с деревьев ветки и листва, ракушки, пожеванные бурей водоросли и дохлые медузы. Утахиме от усталости опять не успела среагировать и закрыла рот ладонью, побоявшись, что ее вырвет при Годжо. Он только вздохнул, закатив глаза, и сунул руки в карманы. — Нет, заткнись, я сама знаю, — пробормотала она с выдохом, по звуку похожем на брожение в бочке. Ответа не было, и она оглянулась. Сатору смотрел вдаль на разгорающуюся зарю. Яркая полоска солнца у воды пустила свет по волнам, уже спокойным и гладким. Оранжевый и голубой отвоевывали у черноты небо, ветер стих. Утахиме посмотрела туда же и забыла о дыхании. Подумалось, что, что бы ни случилось в жизни, это утро она никогда не забудет. Тишина окончательно освободила голову, и туда влились деликатные ноты воды. Она вдохнула прохладный воздух, до конца заполняя им легкие, и выдохнула, чтобы заболела голова. Годжо решил, что все сложилось так, как и должно было. Джоан он навестит сам, что-нибудь придумает. Утахиме согласилась, что и вправду стала делать ерунду. Магия особенно не впечатлила ее, и сам магический мир совсем не нравился, и она несколько лет раздумывала, стоит ли уйти, но оставалась, потому что... Потому что должна была. Оценки были отличными, с учебой не было проблем. А танец был отдушиной, от нее не требовалось многого. Когда начинала учить технику, все было совсем по-другому. Любовь сквозила в каждом движении, она была аккуратна и бережна с тактами в музыке, ноги ступали бесшумно, руки плавали, как ленты в воде. А теперь навалилось столько ответственности и тревог. Шаги стерлись, музыка надоела. И теперь она не любила то единственное, что приносило счастье. «Танцы для страстных натур», — вспомнила она. Может, страсти у нее и не осталось вовсе?.. Годжо негромко выдохнул и кивнул головой в сторону спальных домиков. Близились четыре часа утра. Они побрели вдоль воды, не тратя слов. Редкие чайки на сложенных на террасах шезлонгах чистили перья, жалюзи в окнах были опущены. Они разошлись на песчаном перекрестке. И, когда Утахиме ступила на последнюю ступеньку, обернулась. — Годжо, — негромко окликнула. Сатору обернулся. — Спокойной ночи, — сказала она, выцепив небесно-голубой на чуть загорелом лице, и зашла внутрь. Сатору усмехнулся, представил ясно улыбку, которую она упрямо решила не показывать, и простое «спасибо» вместо «спокойной ночи» в четыре утра и тихо открыл дверь.

***

Шиной напился практически до потери сознания в баре, куда стекались все постояльцы отелей в округе. Часто иностранцы искали японцев с живым поведением и не боящихся рамок. Бар привлекал аляповатой расцветкой и громкой музыкой всех стран. Постояльцы этого не знали, но среди местных бар называли «Туземец». Порой там случались невиданные встречи, которые приводили к женитьбам и эмиграции. Шиной и Айко поссорились накануне из-за ерунды. Айко ушел спать, а Шиной не смог найти Утахиме, поэтому побрел в бар один, прекрасно зная о комендантском часе и надвигающейся буре. Познакомился с американцами, парой шведов и то ли австрийцами, то ли австралийцами. Показывал, как правильно пить саке и учил японским словам, часто бессвязным. Передавшийся от родителя английский оказался ломаным под мексиканской текилой. А потом он ничего не помнил. Около шести утра в бар ворвался Годжо вместе с крайне раздраженным Нанами. Сквозь уже спокойные мелодии, сигаретный дым и уставших официанток пробрался к нему и за шкирку выволок на улицу. Нанами, обычно спокойный и немногословный, ругался со змеиным шипением, периодически поглядывая на Годжо. Шиной булькал что-то, а потом практически сразу заснул. Нанами вызвался отнести его в комнату сам. Годжо не злился и сказал, чтобы тот и сам отправился спать. Сатору дождался, пока они скроются в домике, и решил пройтись по берегу. На всякий случай, чтобы выловить еще чье-нибудь пьяное тело. Только он подумал о том, как мог орать на него Яга, разболелась голова. Он хмурился, осматривая окрестности, пинал камешки и решил, что уже нет смысла ложиться спать. Нарушителей не оказалось, он вернулся, принял душ и поел. Солнце полностью осветило пески. Сел за отчеты лишь на двадцать минут раньше обычного. Кана не прыгали и не сливались, пальцы стучали гипнотическими тактами, и Сатору перестал думать. Только читал и переписывал, читал и переписывал. Ближе к полудню из домиков стали выходить, пляж наполнился шумом. Все разглядывали окрестности и пытались убирать древесный мусор. Секо поздоровалась с ним издалека, спросила, все ли хорошо, и ушла гулять. Утахиме видно не было, Годжо едва не упустил быструю мысль о том, что она проспит до вечера и не придет на тренировку. Ну и пусть. Мозги уже почти забродили, как старый джем, а ее общество требовало ясности рассудка. Которого не было. Годжо нахмурился, думая, что вовсе не из-за недосыпа. Кто-то мелькал у него за спиной, голоса знакомые: Яга, Айко, студентки первого курса, откуда-то прибежавшие дети и даже Асано Риота — все превращалось в громкий ветер и шум волн. Кана скакали с бумаги на экран, и ошибок не было. Годжо вспоминал о ночном воздухе, полупромокшей салфетке, громе над головой, теплой машине, Джоан, бескрайнем черном поле и персиках. Почему-то о металлических вишенках в кармане чужих брюк. О красных ногтях на своей груди, о черте силы, до которой он все никак не может достать. Пальцы стучали почти без перебоя, безошибочно втискивая в строки пробел. Отступы, как вынужденные остановки, делали полотно наполненным и большим. Сатору вспомнил о мокром асфальте и своих брюках, которые теперь стали вовсе не такими парадными. Вспомнил о вынужденной остановке посреди длинной-длинной дороги, которая сделала ночь полной мистики и магии. Желтой блестящей магии, которую он видел между ребрами. И мистики, вкрапленной в ямочки на щеках, над ключицами, в лимонных крапинках у зрачка и трещинках на губах. Красные ногти царапнули в черепе обиженно и настырно, вернули власть себе. Сатору забылся и в самом конце отчета записал адрес типографии, где картонная папка была сделана. Стер строчку и зажмурился. Без обратной техники жизнь стала действительно больнее. Физически вспомнил, что тело его состоит не из спрессованного углерода, а из знакомых всем рвущихся мышц, крохких костей и кожи, на которой синяки не заживают неделями. Сон забирал быстрее и охотнее. Глаза горели, когда силу внутри гоняло. Сатору впервые думал сходить в аптеку за каплями, но понял, что даже не знает, как сформулировать жалобу. Дышать тоже стал по-другому: медленно и поверхностно. Воспитывал себя глубоко дышать. Оказывается, так можно быстро успокоиться. Достаточно лишь десять раз глубоко вдохнуть и выдохнуть. Остановиться, выдохнуть и начать заново. Медленно. Да, стоит все делать медленно, думал он, откинувшись на спинку и запрокинув голову. Доски на крыше террасы по форме напоминали фрактал. Медленно. Кто-то сзади крикнул, что нашел огромную ракушку. Медленно, как Утахиме разминает плечи. Лин Сай в тенистой кухне включил чайник, чтобы выпить крепкий, как жгут, кофе. Медленно, как тоска по Гето прекращает шипеть в крови и просто продолжает молчаливо течь. Айко закинул ракушку в океан и вернулся расставлять шезлонги. Медленно, как таится обида Секо. И спокойно, как принял Годжо, что лучше воспитать себя самому. Кофейный аромат совсем не взбодрил и не соблазнил. Сатору сохранил отчет и поднялся. Потер пальцами глаза, хрустнул позвонками. Решил смыть дрему и, как обычно, направился плавать.

***

Секо улеглась на расставленный Айко шезлонг в отдалении от посторонних глаз. Первокурсницы мазали спины друг дружке солнцезащитным кремом. Было прохладно, но загорать все равно хотелось. Она рассматривала горизонт в поисках далеких парусников, хоть и знала, что сегодня их не будет. Телефон положила под бедро, чтобы почувствовать кожей долгожданную трель. Ореховые глаза скакали от цели к цели, пока она думала, что бы сфотографировать. Нужно что-то из прошлого. Нейтральное, незаметное. Невесомое, но достаточно важное, чтобы быть достойным сообщения. И пусть она не собиралась писать первой, и вообще… И вообще не так ей это и надо было. Боковым зрением уловила выцветшую красную майку Утахиме. Машинально сунула телефон дальше под ногу. — Доброе утро? — выгнула бровь Иейри. Подруга явно хотела было стрельнуть сарказмом, но устало помотала головой. — Тебе, — кивнула она и достала из спортивной сумки упаковку черники. Протянула ей. Секо удивленно приняла и села по-турецки. — Спасибо, — от неожиданности улыбнулась. Если бы можно было всю жизнь есть только чернику, она бы ела. Утахиме тоже улыбнулась и полностью встала под зонтик, всмотрелась в горизонт. — Ты так и не заснула? — сочувствующе взглянула на нее вверх Секо, нетерпеливо шурша пластиковой упаковкой. Утахиме помотала головой. Секо протянула открытую коробку. — Хорошо, что ты не додумалась идти на тренировку утром. — Да уж, я просто лежала и как дура смотрела в потолок, — хмыкнула Иори, закинув в рот пару ягод. Они пожевали в тишине пару минут. — Хочешь сходить вечером куда-нибудь? — неожиданно спросила Утахиме, и Секо округлила глаза. — Ты серьезно? Разве у тебя есть время? — Сегодня я… хочу делать что хочу. Секо выгнула бровь, жуя ягоды. За время отдыха они вдвоем ни разу не смогли повеселиться и развеяться, и Утахиме так редко бывает настроена на самоуправство. Иейри хитро прищурилась. — Одна ночь с Годжо, и ты стала такой бессовестной? Утахиме дернула губой. — Нет. Секо усмехнулась, взглянув на песок. Прямо возле босоножки Утахиме сидел прозрачно-бирюзовый камешек. Утахиме жевала, упрямо смотря на горизонт. И чуть не подскочила, когда Секо сползла к ней под ноги и близко стала подбирать ракурс для фото в телефоне. Она сидела прямо на коленках, согнувшись, будто очень болит живот. Целилась объективом в чуть уже не краснеющий камешек. — А ты сама спала сегодня вообще? — спросила Утахиме. Секо цыкнула и сделала снимок. Иори присела рядом, оглядывая находку. Секо все крутила телефон и щелкала. — Ты понимаешь, что он не драгоценный, да? — осторожно-издевательски вклинилась Иори. — Правда, что ли? — сурово кинула взгляд подруга. — У меня когда-то было такое ожерелье. Утахиме кивнула, будто поняла, зачем нужна фотосессия камня. Но не поняла. — На втором курсе летом оно было на медведе, которое мне выиграл в тире Г… — прервалась на секунду, но вовремя выровняла речь. — Гето. — Мне тоже нравятся ожерелья из стекла, — вставила Утахиме. — Из стекла? — Ну да, это же стекло, — Утахиме взяла в пальцы камешек и подставила к солнцу. Секо моргнула бирюзовому лучу и прозрачному чистому отблеску. — На фестивале сказали, что это бирюза, — задумчиво пробормотала Секо. Утахиме улыбнулась. — Бирюза не бывает прозрачной. Это отшлифованное стекло, их много в воде. Иейри почувствовала себя обманутым ребенком. Утахиме отдала ей камень и поднялась, отряхивая коленки. — Ладно, нужно идти на тренировку. — Так куда хочешь вечером? — вспомнила Секо и пересела на шезлонг. Иори задумалась, собирая волосы наверх в небрежный пучок. — Потанцевать? — Нет, — быстро мотнула головой она. — Хочешь попеть? Утахиме знала, что предлагать. Ведь Секо хоть и не особенно старалась, но любила караоке. Особенно песни, слов которых она не понимает. — Ладно. Иори ушла, а Секо стала пересматривать фотографии, выбирая лучшую. То ожерелье порвалось в прошлом году, она так и не смогла его собрать. В шкатулке в общежитии остались только бусины и порванная нить. Они лежали среди колец и сережек. Не поднималась рука избавиться. Жуя чернику, Иейри поглядывала на волны. Вспоминала, как Гето хорошо плавал. Годжо его всегда перегонял, но он особенно не переживал по этому поводу. Секо плавала хуже. Сугуру поддавался ей в воде слишком очевидно. Иногда вытаскивал сильной рукой из зарослей водорослей, которые до сих пор пугали. Она думала, что, куда бы ни глянула, все может напомнить прошлое. Было любопытно, видит ли в обыденных вещах Гето напоминание о ней. Ветер дул прохладный, первокурсницы щебетали о новых дисках. Под бедром агукнуло уведомление, и душа Секо чуть не вышла из тела. 11.07.2008 14:09_Сугуру Гето_ Ты знаешь как отмыть чернику? Секо удивилась, стрельнув глазами на свою в контейнере возле ноги. Поджала губы, подавив улыбку. Следом пришло еще одно сообщение. 14:10_Сугуру Гето_ Девочки купили черничный пирог, я был неаккуратен. А ты любишь чернику и поэтому вроде должна знать отмывается ли она Секо испытывала щекочущийся трепет под ключицей. Ведь Гето умел пользоваться интернетом. Но все равно... 14:12_Сугуру Гето_ или нет?.. Секо пожевала губы, украдкой оглянулась. Первокурсницы ушли помочить ноги. 14:13_ не отмывается если пятно въелось. 14:13_Сугуру Гето_ ты все еще любишь чернику? Секо вдохнула. Воздух задержала в груди, чтобы быстрее дошел до головы. Чтобы она закружилась и перестала хотеть написать ему, как сильно она любит чернику и как помнит о фестивале, и тире, и медведе, которого сейчас не найдет и следопыт, и об ожерелье, и о бирюзе, которая оказалась обычным стеклом, и как ночью в шторм она думала, добрался ли он до Токио, и видит ли Гето его, и что думает, и сказать, чтобы он снова повесил ей на запястье змейку-проклятье. И как бы она изгнала ее за секунду, и они снова были бы в метре друг от друга. И она бы столько ему рассказала. И забыла бы о том, кто он теперь. Выдохнула. В глаза вернулся свет. 14:14_ отвали

***

Солнце снова разыгралось, и на пляже стало душно. Половицы террасы тренировочного домика накалились, писк цикад из зарослей перебивал звук волн. Утахиме отряхнула босоножки на ступеньках, чтобы в гэнкане было чище. Неслышной поступью юркнула через гостиную, блаженно вдыхая прохладный воздух. Кондиционер работал с тихим жужжанием. Она чувствовала энергию Годжо через дверь, но заходить не спешила. Прямо у порога решила поправить затяжки на босоножках, но зажмурилась, взглянув на голые ноги. За себя было стыдно. Таких слабостей раньше она себе не позволяла, и было тревожно, что попал под раздачу именно он. С кем угодно было бы проще. Выдохнула и вошла. Сатору стоял спиной к ней и пил воду. Обернулся через плечо, так и не проглотив. Жидкость наполняла щеки, как у рыбы, глаза с интересом встретились. Он прополоскал зубы и, наконец сглотнув, сказал: — Опаздываешь. Утахиме поставила сумку в другом углу. — Это ты рано, — как ни в чем не бывало сказала она. Сатору глазел, как она копошится в сумке, специально избегая контакта. Шерудит руками в поисках чего-то, чтобы достать бутылку с водой, которая была на самом верху. Годжо, как и все парни, знакомые ей, даже не пытался быть скрытным. Если что-то заинтересовало, то таращился в открытую, как кот на канарейку. Утахиме взбесила собственная нервозность. Она прошлепала к середине под его взглядом и стала разминать шею. — Ну чего? — Ничего, — пожал плечами он. Они вдвоем стояли в линию, крутили конечностями и смотрели ровно на свои лица в зеркало. Утахиме молчала, пытаясь сосредоточиться на мышцах. Хотелось залпом выпить воды, чтобы промыть тремор. Сатору стало скучно, начал махать руками. — Выглядишь не очень, кстати, раз ты спросила. — Ты тоже, знаешь. Нужно, чтоб ты знал, — отбила она. Годжо ухмыльнулся весело. — Твоему дружку неплохо было бы научиться пить. Нанами могло влететь. Утахиме остановилась, во все глаза смотря на него. — Чего? Айко никогда не пьянеет. — Айко, наверное, да. А вот Шиной еще как. — Он... он в порядке? — Ага, мы с Нанами выцепили его из бара утром. Повезло, что не додумался полезть в воду. Утахиме кольнуло тревогой и досадой. Что так отдалилась от них. — Спасибо, — вдруг сказала она, сбив Годжо, как болид на трассе. И снова вернулась к разминке. Сатору резко принял положение лежа. Потому что недоумение сделало лицо таким растерянным, что пришлось срочно прятать его в пол. Стал отжиматься, минуты шли. Иори чувствовала гонку крови, суставы стали двигаться лучше. Она села на пол, решив, что сегодня хочется проверить гибкость. И тут нахмурилась. — Почему Нанами должно было влететь? — Потому что он был за старосту вчера, — ответил Годжо половицам. Иори выгнула бровь. А ведь действительно, Годжо нельзя было покидать пляж. И ночью он материализовался перед ней. — А ты... Ты где был? — недоуменно посмотрела на белую макушку она. Годжо согнул руки и повернул голову. — Ну не только тебе хочется бегать по свиданкам, — и снова продолжил. Желтые глаза расширились. Все в ней замерло. Калейдоскоп в голове подкидывал моменты, когда она могла быть неаккуратна. И почему Годжо такой глазастый? Боролись стыд и упрямство. Она снова взглянула на его волосы, а потом глаза побежали по предметам в поисках оправданий. — С чего это ты вообще... Думаешь, у меня есть время... Да и к тому же как... Услышала тяжелый смешок, Годжо остановился и сел на колени. Щеки немного покраснели, а глаза заблестели то ли от нагрузки, то ли от чего-то еще. — Да брось, — смело улыбнулся он ей. Дышал глубоко, быстро и громко, взгляда от зрачков не отрывал. Бледность захватывала щеки, она уменьшалась от этого взгляда до бусины. — Я все понимаю, — выдыхал он. Провел мелко языком по зубам, улыбнувшись шире. — Я знаю, что иногда... даже такой, как ты, может чего-то хотеться. Зал напоминал пузырь, наполненный сбитым дыханием и солнечными лучами. Но Утахиме казалось, что от нахлынувших чувств время здесь остановилось. Сатору улыбался весело, только круги под глазами не подходили настроению. Она отмерла, когда чувства дошли до головы, вскочила на колени и бутылкой ударила его по плечу. — Это что еще должно значить, а?! — мутузила она его. Годжо повалился на пол с хохотом и шуточно прикрывался, чтобы она не попала по лбу. Все колючее, что прилипло к мышцам до того, как войти в зал, распустилось в легкий цветок спокойствия и непринужденности, и Утахиме сама стала улыбаться. Она добавляла удары, совсем не вкладывая силу, а потом остановилась и расслабленно села, пытаясь закончить тихий смех. Сатору сводил хохот к дыханию. Потом лег посередине зала, как звезда, раскинув руки и ноги. — Это не твое дело, понял? — наконец сказала она. Годжо скосил глаза и помедлил с ответом. Аккуратное любопытство разлилось на языке. Она выглядела уставшей, но расслабленной. Уже не хмурой, с легкой улыбкой, ямочкой и смотрела на него с манящей подозрительностью. Годжо пришлось запрокинуть голову, чтобы не развивать мысль. Мир перевернулся. — Я сделаю вид, что не собираюсь ткнуть тебя тем же, — вставила Утахиме и тоже легла на пол. Белый потолок с выключенными кружками рябил солнечными зайчатами. Они лежали в полутора метрах. Сатору раскинутой звездой, а Утахиме прямо как солдатик чуть ниже его вытянутой руки. — Да почему же? — промурлыкал ехидно Годжо и приподнялся на локте. — Ткни, раз ты хочешь знать. Утахиме скосила глаза наверх. Он подбородком опирался о плечо, резал ухмылкой и прицельно смотрел ей в зрачки. — Не хочу я знать, фу, — нахмурилась она, возвращайся к светильникам. — Не хочешь знать? — наигранно удивился он и быстро продолжил: — Не хочешь? Не будешь представлять, как мы в порыве страсти срывали друг с друга одежду и целовались, пока не кончился воздух? Лицо скривилось, как от лимона. — А-а, заткнись! — в отвращении гаркнула она, руками отпихивая. — Как она выгибалась и кричала во тьме, — с хохотом тараторил он и придвигался к ее отбрыкивающимся рукам, — кричала до хрипоты мое имя! — Заткнись! Ты отвратительный! — крикнула она, кулаком попав ему под ребро. Годжо прыснул от смеха. — Сатору! Да, Сатору! — визгом спародировал он и едва снова не захохотал. Девушка съежилась и высунула язык, будто собравшись показать содержимое желудка. — О, у нее такие формы, Утахиме! Аха-ха-ха! — Ты такой мерзкий! Ты просто омерзителен! — она напускной грозностью пыталась спрятать улыбку и снова легла обратно. Годжо все еще смеялся, уже плюхнувшись обратно. Иори поджимала губы, упрямо пряча смех. Усталость накатывала волнами, а тело прилипало к полу. Вскоре они успокоились. — Можешь не представлять, — подал голос он, рассматривая трещинки в потолке. — Я не люблю ужасы. — Она не прилетела, — усмехнулся Годжо. — Не понимаю, с чего ты решил, что мне интересно. — И у меня не было секса вчера, раз уж ты спрашиваешь так настойчиво. — Таких, как ты, нужно показывать в цирке, — мотнула головой Иори. — А таких, как ты, — в террариуме, — отозвался он. Утахиме ткнула его в бок, Годжо пнулся коленом в ее бедро. Волны энергично носили стайки медуз, солнце медленно сползало с зенита. Кондиционер шумел, бутылки с водой остались у стен. Музыка сегодня не включалась, и до спарринга они так и не дошли. — Ты что, прохлаждаешься? — сонно скрипнул связками Годжо, борясь с тяжелыми веками. — Я разминаюсь, — вяло выдохнула она. Потолка из-за слипающихся ресниц было почти не разглядеть. — Я тоже... — Годжо выпустил сиплый звук, но он так и остался между приоткрытыми губами.

***

В домике преподавателей по обыкновению густела тишина. Сегодня на пляже дежурил Асано. Яга после обеда читал газеты, разрешив себе отвлекаться от отчетов. Отдых назывался отдыхом только для студентов. Преподавателей понизили до нянек и воспитателей. Но ни он сам, ни Лин Сай, ни Риота не жаловались. Гакуганджи, вернувшийся из столицы пару дней назад, насел на Яга с допросом, как продвигается техника у Годжо. Совет готовился посвятить его в дела особого назначения. Это было ожидаемо. «Мальчишка», пренебрежительно представленный в Совете как Сильнейший, тратил немыслимое количество времени на ерунду, по разумению директора. Яга защищал Годжо всем мыслимым и немыслимым. Клялся, что тренировка двигается отлично. Утахиме шла к нему как дополнение, как важный аксессуар. И, как только она завершит свой танец, Годжо сдвинется значительно, и Территория явится сама собой. Яга был в курсе, что Гакуганджи вызывал девушку на разговор. После наблюдал за ней и пошел к нему сам на разбор полетов. Директор ни к кому не относился с уважением или хотя бы снисхождением. А план Яга все еще был в работе. Гакуганджи любым словом мог нарушить хрупкую рабочую атмосферу. Масамичи допускал, что перебрал с нагрузкой для них двоих. Но Совету нужны были результаты. Им нужен был Сатору. Гложило, что пришлось выставить Утахиме лишь приспособлением. Но он все же пошел на это сознательно, чтобы все шло так, как должно. В его плане будто бы не было просчетов. Цепочка складывалась предельно простой: сила Утахиме — ключ к силе Сатору. Иори дойдет к тому, что, чтобы пользоваться душой по назначению, нужно ее понимать. А Сатору — что один в поле не воин. И помощь рано или поздно нужна всем. Яга понимал Совет, их действия были направлены на организацию будущей безопасности и сохранение оружия в случае непредвиденной атаки. Яга понимал. А еще Яга знал, что Совет видит Сатору взбалмошным нахалом и в случае чего не побрезгует разработать техники контроля, чтобы привязать его силу, как собаку посадить на цепь. Масамичи был уверен, что Годжо куда сильнее, чем представляет кто-либо из стариков. Сатору стоял во главе поколения, которое все изменит. Яга знал это всегда и не сомневался ни на йоту. Проблему он видел лишь в себе, потому что привязался к нему сильнее, чем хотел бы. И это вредило общему делу: видеть в его подросшей высокой фигуре улыбчивого ребенка. Яга слишком хорошо понимал происходящее, оттого много себе позволял. Пререкания со старейшинами, споры с Гакуганджи, защита своих подопечных должна будет в будущем отразиться на его судьбе. Он это тоже знал. Масамичи всевидящим не был, но догадывался о сути умело. Помимо детей, он часто думал об Асано Риота. Славный малый, как ни посмотри. Но карьерист, что тут добавить. С ним бы держать ухо востро. В начале своей практики он очень впечатлял. Еще бы: техника удивительная, хоть и во времена обучения всем казалась ужасно неуместной и слабой. Как помнил Яга и все старшие: Асано питал слабость к научной деятельности. Проводил эксперименты, читал и даже публиковал исследования. Совет был заинтересован в юном даровании. Мей Мей называла его «ловеласом для проклятий». В этом она знала толк. Асано умел наделять проклятые души чувствами, похожими на человеческие, вроде эмпатии. Только в очень гипертрофированной адаптации, когда все выкручивалось в пресмыкательство. Проклятье особого уровня, которое прославило молодого Асано как мага-виртуоза, давненько находилось под стражей Совета. Но якобы добровольно, ведь оно угождает воле Асано. Так рой свирепых существ по легкому веянию его силы превращался в милый детсадовский кружок. И все шли за ним прямиком в изгнание. С годами он возмужал, стал натренированным и сильным. Спокойным и расчетливым. Поездил по миру, насобирал материала для науки. Словом, верой и правдой служил на благо магического мира. Яга цеплялся за воспоминания, каким он был, и опасался того, каким он, возможно, стал. Мыслей в лысой голове изо дня в день не уменьшалось. Мужчина шил все больше кукол. Лин Сай неспешно читал ему новости по утрам. Первокурсники и старшие каждый день вытворяли фокусы, Сатору орал на них и вытаскивал всех подряд на свет. Яга наблюдал за ним издалека и кивал самому себе. План работал на Годжо. Но скрипел по отношению к Утахиме. Ее отец был отличным «окном», но не самым достойным мужчиной. Хоть Яга и был огорчен его смертью и тем, что совсем юная Иори решилась поменять весь давнишний устой. Время шло, прогресса не было. Яга думал, что стоило попробовать поприсутствовать на тренировках. Возможно, они просто каждый день приходят выпустить пар и просто мутузят друг друга по очереди. Мужчина думал о своем и в конце статьи обнаружил, что не запомнил ни слова. Нахмурился, начал сначала. Экономические новости, спортивная колонка, географические факты. Закрыл газету на середине предложения о наводнении в Индонезии. Снял очки, потер глаза. Сколько еще тянуть? Стоит проверить их немедленно, возможно, дело действительно плохо. И к концу каникул не будет не то что техник, а от них самих не останется и мокрого места. Яга прихватил солнечные очки и пошлепал по горячему песку на дальний пляж. За это время успел накрутить себя, мол, и никудышный он учитель, и планы придумывает идиотские, и эти двое не способны работать в команде и вообще могут глотки друг другу перегрызть, и ни в коем случае не стоило оставлять их одних так надолго. Больше недели прошло, и с каждым днем они выглядят все более похожими на побитые пиньяты. Он почти перешел на бег, ноги утопали в песке, пришлось размахивать руками. Хорошо, что никого поблизости не было, иначе хохотом перекричали бы чаек. Ввалился в гостиную, кинув шлепки в гэнкане. Тишина — не к добру. Яга прислушался к энергиям. Хорошо, они в зале вдвоем, но статичны. Всё, уже выбили всю дурь друг из друга и лежат полумертвые. Ну как же он ошибся. Нужно было намордники на них цеплять. Смесь злости и беспокойства завязалась в тугой узел. Яга раскрыл дверь. Ни криков, ни визгов, ни разбросанных зубов. Жужжал кондиционер, солнце ушло в сторону. Годжо в позе звезды и с открытым ртом спал посередине паркета и так сладко, что сопел. Утахиме видела десятый сон, щекой уместившись прямо в ладони парня. Поджала ноги, руки, так и не успев спрятать кисти под голову. Губы тоже были приоткрыты. Когда даже тело не группируется, сон можно назвать мертвым. Они вдвоем сопели синхронно, как дети. Не шевелили пальцами, не дергались. Яга такого удивления не помнил с собственного студенчества. Он тихо прошел ближе, осматривая их. Действительно просто спят. Мужчина почесал бороду. Кажется, можно было бы быть мягче. Но он не будет. Завтра, когда они снова выйдут на улицу. А сегодня он закроет дверь плотнее и уйдет, будто и вовсе не приходил.

***

Секо прогуливалась по окрестностям. Утахиме не отвечала на сообщения, поэтому они так и не решили, куда именно пойти. Но Иейри и не злилась, скорее всего, пойдут, когда начнутся сумерки. Перелесок сочнел листвой и оглушал трескотней насекомых. Секо фотографировала цветы, скамейки и бабочек. Шуршала пылью и песком под подошвой, рассматривала зеленые кроны над головой. Воздух ложился на плечи пряным дурманом. Она дошла до лавок с едой, купила фруктовый лед. Через двадцать минут остаток потек по пальцам и докатился липким клубничным ручейком до локтя. Секо пришлось аварийно остановиться в лавке бытовой химии. Пока салфетками чистила кожу, рассматривала бутылки и склянки. — У вас есть пятновыводитель? — спросила она. — Конечно, — ответила сухая улыбчивая бабуля. — А что выводить собралась? Секо выкинула салфетку, помедлив с ответом. — Чернику. Бабулька отошла в подсобку и загромыхала коробками. Секо почесала затылок, осматриваясь сконфуженно. Само как-то вышло... Госпожа вынесла бутылочку с сильной щелочью и протянула. Девушка поклонилась и покрутила средство в руках. — Бери, госпожа, понадобится точно. Растворяет что угодно. Иейри взглянула на нее быстро и еще раз прочитала этикетку. Не то чтобы Секо мнила себя хозяйственной. Но просто... ну вдруг что. Секо задумчиво кивнула и протянула в сухую ладонь горсть монет. Бутылек в карман не поместился, пришлось нести в руках. Голова была полной белого желе, где не было даже мыслей, только какое-то бесформенное недоумение. Ноги шагали дальше, в гору. Скалы внизу светили остриями. Секо дошла до самого верха, где с высоты видно почти все крохотное побережье, бескрайнюю соленую воду, как зеркало, отражающее солнце, мельтешащих людей-муравьев и их богатые несколько домиков вдалеке от простого люда. По периметру галдел народ у лавок, скоро должны были включать фонари. Буквы не складывались в слова в самой голове, стоял лишь образ. Она достала телефон и сфотографировала бутылку, чтобы четко было видно название. Не думая, быстро и сумбурно отправила в чат. Подышала глубоко, послушала голоса внизу. Солнце все клонилось и клонилось к воде. Как бы все было просто, раствори эта щелочь и воспоминания о Гето-культисте. О крови на его руках, о несчастном Сатору и ней самой, опустошенной в тот год, как никогда прежде. Но теперь было «здесь и сейчас». В руке задрожало. 19:38_Сугуру Гето_ я тоже о тебе думал 19:38_ я о тебе не думала, это просто так 19:39_Сугуру Гето_ а я думал 19:41_Сугуру Гето_ тебя ведь нет в Токио? 19:41_ откуда ты знаешь? 19:41_Сугуру Гето_ я приходил 19:42_ можешь сразу идти в совет, там все сделают быстро 19:42_Сугуру Гето_ боишься что меня казнят? 19:42_ какой толк бояться если ты сам нарываешься? 19:43_Сугуру Гето_ я был незаметен и смотрел с высоты 19:44_ зачем ты приходил? 19:44_Сугуру Гето_ нельзя? 19:45_ нет 19:45_Сугуру Гето_ я хотел увидеться, у нас вроде как соглашение 19:45_Сугуру Гето_ или ты обещаний не держишь? 19:45_ твои манипуляции на мне не сработают 19:46_Сугуру Гето_ я знаю, я просто хочу тебя видеть «Я тоже», — Секо пропустила эту мысль, не успела словить и запереть обратно. Прикусила губу, постучала нервно ногтем по пластику телефона. 19:47_Сугуру Гето_ это ни к чему не обязывает, мы же договорились 19:48_Сугуру Гето_ с тобой я просто Сугуру Секо зажмурилась, потому что в глазах кольнуло. Все естество боролось с желанием отрыть в себе эту прочную нить, которая так и не прервалась, просто лежала, скрученная глубоко-глубоко, и желанием закрыть телефон, пережить его уже и оставить в памяти только себя и Годжо. Потому что троицы больше нет и быть не могло. Но не выходило. 19:51_ я не скажу где я 19:51_Сугуру Гето_ я сам тебя найду Она больше не ответила, настырно стала звонить Утахиме. Пусть она побудет рядом, Секо, конечно, ничего не расскажет, но просто... Просто будет не так трудно бороться с собой при ней. Пусть она сегодня будет петь все незнакомые песни громче музыки. И пусть Утахиме дотащит ее пьяную домой. И пусть Секо заснет и не будет помнить о том, что в голове не осталось больше никого, кроме Сугуру Гето.