Часть 2

      Юрико сидела на подоконнике и остервенело грызла ореховый батончик. То, как яростно-хмуро она впивалась в него зубами, видимо, должно было предельно четко донести до всяких доброжелателей и просто любопытствующих посыл, что лишних вопросов задавать не стоит. Да и вообще любых вопросов. Кадзуо отлично умел считывать подобные сообщения и уже прошёл мимо, но почему-то вдруг остановился. Это было тем более глупо, что с Юрико они практически не общались. Но сейчас несмотря на ее грозный вид, глаза у неё были очень печальные, серебристые рыбки лежали, выброшенные на берег, беспомощно разевая рты. А Кадзуо, хоть он и ненавидел себя за это, было просто необходимо хоть раз в день видеть их ускользающий блеск. Это было мучительно и невыносимо, но он ничего не мог с собой поделать. Мысленно проклиная себя за слабость, он вернулся.       - Ты чего тут сидишь?       - А что, нельзя? - огрызнулась Юрико.       - Случилось что?       - Слушай, тебе заняться нечем? Иди куда шёл... Пентиум.       Кадзуо не обиделся, а скорее удивился: Юрико никогда не использовала это прозвище. Видимо, она действительно была чем-то очень расстроена. Кадзуо пожал плечами и развернулся, чтобы уйти. И вдруг Юрико разрыдалась. Отшвырнув на подоконник недоеденный батончик, она закрыла лицо руками и слезы полились безудержным потоком. Кадзуо растерялся: уйти сейчас было бы верхом грубости, но что ему делать, он тоже не знал, поэтому просто застыл столбом, отупело глядя на Юрико.       - У меня опять низкий балл по математике.       Кадзуо опешил. И это все из-за оценки? Ну то есть он мог бы понять, если бы эта оценка имела значение для поступления в университет. Но все знали, что Юрико собирается поступать в консерваторию, где приёмной комиссии будет глубоко наплевать на её оценки по математике.       - Ага! - словно прочитав его мысли, вскинулась Юрико. - Тоже думаешь, что раз я типа "пиликаю на виолончели", - эту фразу Юрико сопроводила жестом кавычек и брезгливо сморщенным носиком, - то все остальное пофигу! Ну а мне вот не пофигу!       - Да нет, - смущённо пробормотал Кадзуо, который именно так и думал, - просто это можно исправить.       - Конечно! - Юрико даже слегка раскраснелась от возмущения, что надо сказать, ей даже шло. - Легко тебе говорить, господин Высший балл по математике!       - Я имел в виду, что мог бы с тобой позаниматься.       - Серьёзно? - Лицо Юрико мгновенно просветлело. Она вытерла ладонями мокрые щеки и соскочила с подоконника. - Ты правда со мной позанимаешься?       На самом деле Кадзуо уже жалел, что брякнул это. Но серебряные рыбки вернулись в воду и теперь с доверчивым любопытством смотрели на него из глубины глаз Юрико. Им он не мог отказать.       - Конечно. Можем хоть завтра начать.       - О! Спасибо! - Юрико порывисто обняла его, но почти сразу смущённо отстранилась. - Извини. Родители все время твердят, что мне надо быть сдержаннее. - И, неверно истолковав мрачное выражение лица Кадзуо, добавила, - Извини, пожалуйста, что назвала тебя Пентиумом.       Хорошо, что Юрико не могла слышать, какими словами называл себя сейчас Кадзуо.       Семья Номура жила в небольшом двухэтажном доме в пригороде. В отличие от окружавших его типовых модульных построек, неотличимых друг от друга в своем разнообразии, словно бесчисленные бутылки с шампунем на полке супермаркета, этот дом был построен по индивидуальному проекту. Лаконичный фасад без вычурных деталей был выполнен в современном стиле, но в оформлении широких окон и слегка загнутых краях крыши угадывались элементы традиционной архитектуры. Справа от входа росла большая сосна, и ее пышная темная хвоя гармонично контрастировала со сдержанными прямыми линиями светлых стен.       Комната Юрико располагалась на втором этаже и ничем не отличалась от обычной комнаты молодой девушки: кровать, туалетный столик с разбросанными на нем косметикой и украшениями, полки с книгами, стена, оклеенная фотографиями, открытками и постерами с музыкантами и актерами.       Разобрав с Юрико тему, Кадзуо дал ей задание для самостоятельного выполнения, а сам от нечего делать стал рассеянно разглядывать многочисленные лица, пейзажи, улицы каких-то городов и сценические прически всех возможных цветов. Свободного места на стене практически не было, и когда Юрико хотела повесить новую фотографию или постер, она не отдирала старые, а клеила прямо поверх них. Стершиеся и свежие впечатления, забытые и новые кумиры толкались, напирали друг на друга, наслаиваясь и нарастая, словно годовые кольца на дереве.       И вдруг в этой мешанине Кадзуо заметил небольшой портрет Баха. Как ни странно, несмотря на свой чопорный парик и слегка сдвинутые брови, он вовсе не выглядел нелепо в этой пестрой толпе. Наоборот, такое соседство словно передало ему какое-то юношеское озорство и, казалось, что он вот-вот повернется и весело подмигнет. Кадзуо до зуда в пальцах захотелось пририсовать ему черные стрелки или хулиганистые рожки, и почему-то мелькнула мысль, что и сам Иоганн Себастьян был бы не против. Судя по тому, как выцвела открытка и по ее обтрепанным краям, она висела тут довольно давно, но поверх нее ничего не было наклеено. “Настоящая любовь не ржавеет,” - усмехнулся Кадзуо и, тут же устыдившись своего вульгарного легкомыслия, поспешил снова сосредоточиться на уроке.       - Ну как, закончила?       После урока мать Юрико позвала их в гостиную пить чай. Кадзуо всегда чувствовал себя неуютно в этих вежливо-однообразных разговорах, обязательных, как школьный галстук. “Так вы будете поступать на юридический? О, надеюсь, через несколько лет мы увидим вас в Верховном суде. Ваш отец, должно быть, очень вами гордится”. Несмотря на то, что его собеседники проявляли иногда, казалось бы, неподдельный интерес к буднично-поверхностным рассказам о его учебе и семье, Кадзуо не покидало ощущение, что он как будто пробивает покупки на кассе в магазине, и когда все товары, ожидавшие своей очереди на ленте, отсканированы, продавец и покупатель расходятся в разные стороны, вполне довольные друг другом, но даже не запомнив лица собеседника.       Гостиная выходила на небольшой задний двор, где был разбит сад, а слева виднелась какая-то постройка непонятного назначения: она явно не была жилой, но для сарая или гаража у нее были слишком большие окна. День был жаркий, сезон дождей еще не начался, и сёдзи были полностью раздвинуты; сквозь них в комнату залетал ленивый летний зной и едва уловимый запах немофилов и сибадзакуры.       Госпожа Номура тепло поблагодарила Кадзуо за то, что он вызвался помочь ее дочери и, не сказав больше ни слова, стала разливать чай. Юрико, вдохновленная успехами на уроке, болтала без умолку, совершенно не смущаясь молчаливостью обоих своих собеседников. Хотя госпожа Номура внимательно слушала дочь и приветливо улыбалась Кадзуо, она казалась слегка отстраненной, но в этой отстраненности не было надменности или скуки. Кадзуо казалось, будто госпожа Номура все время ускользает, растворяясь в летнем воздухе, словно долетавший из сада аромат цветов, и у него вдруг возникло ощущение, что их разделяет не низкий чайный столик, а время.       В памяти тут же всплыли уроки физики, на которых учитель рассказывал, что из-за конечности скорости света, звезды, которые мы видим на небе, возможно, уже давно сгорели и даже такое привычное солнце предстает нам не таким, какое оно сейчас на самом деле, а таким, каким оно было восемь минут назад. Конечно, для того, чтобы преодолеть несколько метров гостиной между Кадзуо и матерью Юрико свету требовалось так мало времени, что даже высокоточные приборы не смогли бы зарегистрировать эту задержку, но вокруг госпожи Номура время, казалось, меняло свое течение. Оно не неслось стремительным потоком, а тихо плескалось, закручиваясь маленькими водоворотами, как в заросшем ивами боковом протоке полноводной быстрой реки. Взгляд госпожи Номура как будто был направлен из прошлого, словно с портрета какого-нибудь фламандского художника семнадцатого века. А может быть, все было наоборот: это Кадзуо давно уже растаял в круговороте времени, став не более чем смутным воспоминанием, а госпожа Номура смотрела на него из будущего.       Завороженный этой игрой времени, Кадзуо утратил свою обычную настороженность, и сам не заметил, как оказался втянут в оживленный спор о том, какие серии Звездных войн лучше - фильмы семидесятых годов или недавно вышедший приквел. Кадзуо было приятно, что в этом споре он был на одной стороне с госпожой Номура, отстаивая преимущество старых фильмов и с видом ценителя посмеиваясь над горячностью Юрико, которая доказывала обратное.       Все они были так увлечены, что не услышали стук входной двери, и Кадзуо понял, что в гостиной появился еще один участник, только когда Юрико радостно воскликнула:       - О, брат, привет! Ну хоть ты им скажи, что новые Звездные войны круче старых.       - Ну не знаю, - протянул за спиной Кадзуо голос, при звуках которого он сразу помрачнел, - в старых была особая атмосфера.       Юрико театрально закатила глаза, ее невидимый Кадзуо собеседник рассмеялся.       - Здорово, Кадзуо! - чужая рука с размаху легла парню на плечо.       Первым порывом Кадзуо было сбросить ее, но он сдержался, понимая, как неоправданно грубо это будет выглядеть. Неловко повернувшись вполоборота, он пробормотал слова приветствия и тут же встал, сказав, что ему уже пора уходить. К счастью, благодаря этому движению рука соскользнула с его плеча.       На этот раз тоже не последовало обязательных для такого момента фраз вроде “Как, уже? Может, посидите еще немного?”, но теперь это вызвало у Кадзуо раздражение. Да что эти Номура о себе возомнили? Можно подумать, они считают себя умнее всех. Борясь с нарастающим раздражением и стараясь не смотреть на Исаму, Кадзуо протиснулся мимо него в коридор, хотя места для свободного прохода было достаточно, и, еще больше злясь из-за собственной неловкости, в отвратительном настроении вышел на улицу.       Исаму задумчиво посмотрел ему вслед.       В последующие дни Кадзуо всегда старался уйти после занятий с Юрико так, чтобы не пересекаться с Исаму. Получалось не всегда. При этих редких встречах Исаму ничего не говорил, только молча отступал в сторону, давая ему пройти, и внимательно смотрел, из-за чего Кадзуо нестерпимо хотелось его ударить. Но все-таки скулы и нос Исаму оставались без повреждений, хотя росшему за поворотом дороги клену везло меньше. Впрочем, его шершавый ствол наносил костяшкам Кадзуо куда больший урон, чем получал от них.       В очередной раз, когда Кадзуо уже обулся, мысленно осыпая ругательствами молча стоявшего в коридоре Исаму, тот вдруг резко развернулся и бросил через плечо:       - Пойдем. Хочу тебе кое-что показать.       Кадзуо растерялся.       - Что?       - Увидишь, - не оборачиваясь, ответил Исаму. - Можешь не разуваться: мы все равно пойдем во двор.       Кадзуо стиснул кулаки: этот индюк даже не взглянул убедиться, что Кадзуо идет за ним. Как будто и мысли не допускал, что тот может не пойти. И больше всего бесило то, что он был прав. Кадзуо пересек коридор и вышел на задний двор. Исаму подошел к странной хозяйственной постройке и зашел внутрь, Кадзуо последовал за ним.       Это оказалась художественная мастерская. У окна на мольберте стоял расчерченный простым карандашом холст. Пол был тут и там покрыт потемневшими пятнами от красок и клея; вдоль дальней стены стоял стеллаж со стопками бумаги, свернутым холстом, разнокалиберными банками, коробками и ящиками. Отдельную полку занимали художественные альбомы и книги по искусству. Слева стоял стол, на который, казалось, переползало содержимое стеллажа. У ножек стола и в углах сбились комья обрывков грубых нитей вперемешку с гипсовой пылью. На полу вдоль стен, там, куда не попадал свет из окон, стояло несколько картин. На всех них было изображено море.       Кадзуо чувствовал приятный холодок в животе и покалывание в пальцах. Это было волнение ребенка, который через замочную скважину смотрит на волшебную страну, населенную удивительными существами, где даже самые обычные на первый взгляд предметы могут оказаться чем-то совершенно необыкновенным. И в то же время он понимал, насколько неуместно было бы сейчас позволить этому чувству проявиться. Семнадцатилетний парень, замирающий от восторга при виде художественной мастерской - да это просто смешно! Кадзуо не знал, как вести себя, на что смотреть, куда деть руки. Радость потускнела, вытесненная тоскливым страхом: вот сейчас его разоблачат и с позором выгонят из этого прекрасного, чужого, но такого притягательного мира.       Едкий запах жженой фотобумаги; тонкие пузырящиеся ручейки глянцевого слоя, убегающие от напирающего огня… Кадзуо шагнул к столу, где неровной стопкой лежали рисунки.       - Можно?       Исаму сделал приглашающий жест рукой.       Кадзуо стал листать рисунки. Поначалу от волнения он ничего не видел, но постепенно размеренный ритм физических движений позволил ему успокоиться; рукам наконец нашлось применение, и на некоторое время он был защищен от необходимости что-то делать или говорить. Мало-помалу представавшие перед глазами изображения стали доходить и до его сознания, и он действительно увлекся их разглядыванием. Тут были карандашные наброски, акварели, рисунки тушью; по-прежнему было много морской тематики - рыбачьи лодки, скалы, торчащие из прибрежного песка коряги, отполированные волнами; но были и другие зарисовки, и даже несколько портретов.       И вдруг Кадзуо замер. Очередная акварель изображала морские волны, освещенные пробивающимися из разрывов туч лучами невидимого солнца. Это больше походило на этюд, чем на завершенное произведение, но Кадзуо смотрел на него, как завороженный. Одна волна выбивалась из общего ритма; блики солнца на ней складывались в узор, похожий на чешую; линия пены на гребне другой волны была слишком правильной для природного явления и изгибом напоминала длинную мохнатую бровь, а залегшая под ней тень по форме напоминала глаз.       - Что это?       - Что? - Исаму подошел поближе и заглянул Кадзуо через плечо. - А, - он улыбнулся, - это автопортрет. - По Исаму никогда нельзя было понять, шутит он или говорит серьезно.       Кадзуо почувствовал, как в нем закипает злость. Для этого всеобщего любимчика все в жизни было просто шуткой! Опасность, страсть, красота, ненависть - все это было легкими, полупрозрачными красками, которые он разглядывал, смешивал и плавными или резкими мазками наносил на безграничное полотно своего мира - с этой его вечной чертовой улыбкой. В этом мире не было места ни для чего нескладного, уродливого, искореженного.       Кадзуо резко повернулся.       - Зачем ты показал мне все это?       Исаму вдруг посерьезнел.       - Я видел тебя обнаженным. Решил, что будет честно, если ты увидишь обнаженным меня.       Кадзуо ошарашенно смотрел на Исаму. Что это? Насмешка? Игра? Кадзуо вдруг с ясностью человека, перед которым поднялась десятиметровая водяная стена цунами, увидел, что будет дальше: сейчас в темной глубине мелькнут маленькие серебристые спинки, и все будет кончено. Потому что после этого он больше никогда не войдет в этот дом. Он с упорством отчаяния вглядывался в темные глаза напротив, готовый уловить малейший блик на блестящей чешуе. Но рыбки все не показывались. Глубокая вода оставалась темной и неподвижной: Исаму со спокойной серьезностью смотрел на него.       И тут Кадзуо почувствовал, что тугой узел, стягивавший его внутренности со времени происшествия в спортивной душевой, вдруг распустился; поселившаяся в легких толстая скользкая жаба исчезла, и он с удивлением понял, что может свободно дышать; гнетущий беспокойный морок горячечного кошмара рассеялся, и мир обрел ясность весеннего утра после дождя. Кадзуо улыбнулся и протянул руку Исаму.