Глава 13. А что потом?..

Подняв глаза к парапету, он обратил туда жгучий взгляд, какой мне не доволилось видеть ни прежде, ни потом. Боль, стыд, гнев, нетерпение, омерзение секунду вели схватку в расширенных до предела зрачках под черными бровями. Безумным был бой за первенство, но восторжествовало вспыхнувшее в них совсем иное чувство, нечто неумолимое и саркастическое, своевольное и беспощадное. Оно и придало его лицу каменную неподвижность. Личность вчитывалась в текст под новым постом Мэрр. Личность не адресовала его ни себе, ни кому-либо еще. Даже Эмильену. Личность будто читала эти слова снова. Вебьорн внутри последний раз колыхнулся, лайкнув публикацию и не оставив комментария. Периодически Личность отступала, чтобы дать волю Вебьорну, но затем тихо сгоняла его с пьедестала. Вебьорн не помнил, когда последний раз вспоминал о Мэрр без похоти. Страсть прошла, осталась незамеченным лучиком в его душе. Личность сожрала всякое его желание вернуть девушку, даже побороться за нее. Личности плевать; Личность может только портить жизнь. К сожалению, Вебьорн так и не понял, что Личность — не только про плохое. К еще большему сожалению, этого пока не поняла и Мэрр. Личность закрыла глаза. По щеке ползла ниточка, влажная и солёная.

***

— Ты ведь знала, что можешь, так? Эмильен внимательно смотрел туда, где должны были быть ее глаза. Только их там не было. Она стояла у окна, закрывшись от его мира и пытаясь ненароком не обречь на себя очередную бурю горячего сознания. — Почему бы мне об этом не знать? И вообще... — Что и требовалось доказать, — парень продолжил, когда она уже открыла рот: — Сядь рядом. Мне важно чувствовать твое приближение. Жюли отошла от окна, стала над его душой, но не села на соседнюю кровать. Просто пыталась не вспоминать о своих ощущениях во время гонки. — Мне надоело быть на шаг позади кого-то, тем более, позади морального урода. Постоянно лучше всех, но недостаточно хорош. Постоянно второй, четвёртый... Постоянно не хватает чего-то, какой-то детали. А ты, даже если станешь второй, все равно выиграешь. Все равно ты будешь на шаг впереди — каково это? — Ну, сегодня я выиграла, да, но это не значит, что я никогда не проигрываю. — Я не об этом, — Эмильен коснулся предплечья Жюли. Она вздрогнула, ожидая, что он схватит ее за руку с тройной силой, но он лишь заставил ее сесть, утянув в сторону. — Я о том, что отовсюду ты выходишь победителем. В любом случае, каким бы результат ни был, ты лучшая. — Возможно, это и так, — Жюли впервые задумалась о своих проявлениях во всех смыслах этого слова в подобном ключе. — Но ведь... я даже не знаю, что такое "обидный проигрыш". У меня нет сил рассуждать, я могу только рассказать, что чувствовала во время гонки сегодня. — Продолжай, — Эмильен кивнул. — На последнем круге... Ох, я даже не знаю, как описать. Ноги будто уходили под воду, но сознание делало со мной невероятно близкую к прыжку функцию. Не могу сказать как, но любое осознание возможного проигрыша тут же пробуждает во мне третью силу, духовную, даже не душевную. В любом случае, я ничего не потеряю, если не проиграю, но и не буду жалеть ни о чем, если результат не будет лучшим. И вот, отчаянный шаг, но не побег, — она улыбнулась. — Будто сил не оставалось, а эта духовность несла меня к финишу. Мне хотелось снести любой бугорок снега на своем пути. Мэрр кричала мне, что от моего запаса осталось две секунды, и сознание блокировало всякие мысли о проигрыше в такой борьбе. Всегда легче знать время, ты по себе это знаешь. И как раз из-за сознания, из-за животного нутра, что таится во мне, я и побеждаю. Не могу сказать, что это Личность, ведь я побеждаю себя же, поэтому пускай будет так. Эмильен слушал внимательно, глядя только куда-то вглубь своей же тонкой душевной ориентации. Словно внутри у него тоже могла быть эта слабая духовная нить, подобная ручью, протекающему в непроходимом лесу. — Кэриту уволили, — наконец выдавил он и застыл. Жюли поняла, что он осмыслил каждое ее слово, только вот не нашел, что сказать в ответ. — Наконец-то мы будем в покое, почти полном. — А знаешь, что самое обидное? — Эмильен взял в руку одну из черных прядей, но не хотел плести очередную косичку. — Я мог в моменте ее убить, но не сделал этого. — Люди не заслуживают смерти, если только наговорили лишнего, — Жюли смутилась. — Они заслуживают, поверь, потому что в таком возрасте у человека есть мозг и понимание того, что они творят на самом деле. Одно дело, когда он спонтанно выключается, другое — когда осознанно делаешь подобное зло. Им в мире не место. Эмильен еще долго о чём-то думал, периодически проговаривая что-то вслух. Жюли поняла, что он только ищет способ завтра победить. Как жаль, что он снова окажется позади того, как слишком сильно презирает.

***

Я опять проиграл. Все равно обидно. Все равно не чувствую удовлетворения, хотя это подиум. Это же, мать твою, два вторых места! Но нет. Это не вкус того, чего я действительно хочу. Мозг замылился. Стойка. До этого я проваливался в снег. Ненавижу жару — пот течёт ручьем, а Стурла убегает все дальше. Два круга, пережить можно. Но три — нет. Особенно когда сбивается дыхание, и ты палишь вникуда, только бы избавить себя от недостатка кислорода. И снова Личность. Я понимаю, что подиум не на моей стороне. Не знаю, каким в итоге выхожу со штрафного круга. Не знаю, пока Мэрр, пробираясь по талому снегу в лёгких кроссовках, не крикнула: — Если не устроишь землетрясение — ты второй! А теперь дышать, дышать... А потом финишировать, глядя в эти коричневые гнилые глаза. Смотря на медаль, у меня нет никаких чувств. Чувства появляются позже, когда Жюли проигрывает борьбу за пьедестал из-за пяти промахов на стойке в такой же очерёдности, как и у меня. Теперь давай сравнивать, чем мы отличаемся?

***

Мы становимся теми, кого презираем. Не изменщиками, нет! Сильно и бесповоротно, без всякого сомнения. А умирает ли Личность? Нет. Зажмуриться, не видеть свет. Я проебался. Несмотря на всю агрессию, что я отдал на дистанции, несмотря на непостоянность стрельбы. Я не прощу, никогда не прощу себе это ужасное... Мозг не способен думать. Мне нужно убежать. Ненадолго, но убежать. Ненавижу. Немного побеседовать со мной сейчас, чтобы отвлечь мои мысли, которые до утомительности сосредотачиваются в одной точке и застревают в ней точно ржавый гвоздь. Что-то такое, смутно всплывает в голове картинка. Никто ведь не видит, так? Никто не понимает, что я себя готов снова убить. Снова готов в пылу эмоций наложить на себя руки? Точно? Перед глазами только эта тупая стрельба, тупая боль, что заставляет меня закрыть глаза. Я проебался, снова. Я раз в жизни могу не приносить проблем? Причем всегда приношу их и кому-то. Не только ведь себе. Не только ведь себе... Да. Не только. Я хотел прикусить щеки до боли, но сдержался и присел. Что я мог сделать сейчас, кроме как винить себя? Чуть что — я козёл отпущения, я человек, из-за которого в Африке голодают дети, я человек, что устраивает войну... Как же так, я виноват во всех бедах, во всем болоте этого мира! Земля твёрдая, всё еще мерзлая, хотя солнце палит, словно летом. Никакого равнодушия — только обычный весенний день вспоминает былое тёплое начало новой поры, а ветер сносит меня куда-то назад. Перед глазами темнеет, собственно, как и душа лишается всяких красок. Мне нужна боль. Физическая, мгновенная. А подо мной только твердая земля... Ладонь краснеет, запястье начинает ныть, но мне хотя бы становится легче. Никогда, никогда не признаю публично свою слабость. Признаю перед теми, кому я нужен, признаю там, где примут меня, а не только видимую оболочку; каркас здания без внутренностей, которые не видны с улицы, все еще каркас, ничем не наполненный. Нельзя, нельзя... Нельзя калечить себя только одним желанием. — Нельзя! — не помню, когда даже приказ криком мозгу не срабатывал. Я ударил еще раз. Запястье звучно хрустнуло. Хотелось больше, но впереди еще соревнования. Нельзя. Мне страшно. А еще... мне страшно за всё. За себя, за свою жизнь. Я уже не сомневаюсь, что могу бессознательно что-то с собой сделать. — Идиот, — Мэрр спокойно смотрела в глаза Эмильену, но они были скрыты очками. Откуда-то слева по его щеке поползла тонкая блестящая полосочка. — И все? — парень дрожал, словно в футболке температура ощущалось под минус двадцать. — Да избей меня уже. — Зачем? — Мэрр рассматривала ногти. — Физическая боль — самый лёгкий способ избавиться от моральной, ты лишь заглушаешь, а не избавляешься. Могу добавить моральной, раз так угодно. Эмильен кивнул. — Из-за тебя девочки могут проиграть кубок наций, урод. Я не мог больше плакать; ком в горле был словно из стекловаты. Как же мне было достаточно одного ее удара. Но не такого, не такого сильного и меткого. Кто там говорил, что мне плевать на команду? Да я сейчас готов снова пробежать эту гонку, сломать себе ребра и отбросить палки — только дайте мне хоть что-то с этим сделать. Эмильен смеялся. Глухо, безукоризненно злостно. Защитная реакция, которая срабатывает только в крайнем случае, — подметила для себя Мэрр.

***

Раз Мэрр против причинения физической боли, потому что это легчайший способ избавиться от моральной, я прибегну к другому методу. Почему я могу ее бить, почему я могу сделать ей больно в порыве эмоций, а она мне в ответ — нет? Жюли осталась в комнате одна: Софи уже давно сложила вещи и проводила вечер с Мэрр, внимательно изучая подробности ее статьи о Кэрите. У девушки же это тихое ликование прошло само по себе, и давящая атмосфера, казалось бы, невысокого здания давала особое чувство беспомощности и разочарования.

Я бы его убила; ему повезло, что Камиль довольно спокойна по натуре, потому его лицо и не пострадало. Я... я ведь не чувствую ни злости на него, ни какого-либо разочарования. Почему тогда убила бы? На эмоциях или просто от ненависти? Только вот на мне теперь особая задача: кубок наций. Почему на мне? Не знаю, наверное, на нас всех, и...

Стук, короткий, но настырный. Два раза. Жюли мгновенно вынесло к двери неизвестной ей доселе силой. — Чего глаза красные, а? — она не удивилась, увидев Эмильена в не самом лучшем виде. Словно он так и должен был к ней явиться. — Догадайся, — бросил парень, осматривая номер. — Ты одна? Отлично. Он оказался в номере быстрее, чем Жюли успела это понять. Кровать под ним даже не скрипнула. — Как так? — спросил Эмильен, будто не мог говорить громче и настырнее. — Ты бы знала, что внутри... — Я бы тебя убила. Своими же руками, — девушка медленно пожирала взглядом его руку, все еще красную, дрожащую, но не стала спрашивать, откуда следы удара о что-то твёрдое, понимая всё. — Так убей сейчас. Проблем-то? Думаю, без меня не будет хуже. — За что? Мне нужно знать причину. — За безрассудство, усталость, из ненависти. Выбирай сама — мне плевать на причины, которые только могут возникнуть в твоей голове. — Я не смогу сделать тебе больно просто так. Всё-таки я не причастна к твоим ошибкам. — Представь, что ты бежала со мной эту гонку. Ты на месте Камиль. Что бы ты сделала? — Как минимум врезала бы тебе на месте. Как максимум — я уже говорила. — Так врежь сейчас. Давай же, разозлись как следует. Жюли чувствовала некую власть над Эмильеном. Обычно именно он не давал ей возможности спокойно дышать и вольно думать в своем присутствии, но здесь она стала главнокомандующей его чувств и эмоций. Она улыбалась, а Эмильен закрыл лицо ладонями. Кровать скрипнула, он встал и сел на пол, прислонившись к железной спинке. Она впивалась в позвоночник — боль пронизывала вены сполна. Но этого было недостаточно. — Глаза покажи, — шептала девушка. Она сама испугалась холодности своей интонации.

Я ведь говорила, что, когда отключаю мозг в гонках, превращаюсь в настоящее животное? Так вот, его крайняя степень отчаяния, немыслимые точки стыда и желания что-то изменить сделали свое дело. В красных глазах его я видела жертву.

Он не способен сопротивляться сейчас. Только вот как мне себе это доказать? Причин его бояться у меня достаточно.

Я ударила его раз, второй. Он словно высечен из камня, напряжен до предела и не чувствует моих рук. Только вот агрессия в его глазах с каждым моим шагом словно переливается через край. А агрессия ли это вовсе?

— Я не знаю, куда мне бить, чтобы ты почувствовал. Я молчал, понимая, что она сдалась слишком рано. Я не мог расслабиться. Не мог облегчить ей задачу. Я вспоминал, что делала Мэрр. Я и в луже валялся, и на земле, и на полу. Она действовала хитро, используя свою ловкость. Жюли так не умеет. Винить ее за это я не буду. Она неожиданно улыбнулась шире. Внутри у Эмильена вскипело новое, непонятное чувство страха. Он сейчас не может понять, какое чувство: отчаяние, стыд или гневная тирада — превозмогает над его телом; а она еще и добавляет что-то новое. Лучшее моральное насилие.

Моя рука легла на его шею. Он все так же напряжен, но пульс почему-то не такой частый, как я ожидала. Рука сама искала место, где есть хоть капелька физической слабости. Словно инстинкт, который я не контролировала.

Он кашлянул. Я снова чувствовала власть. Я бы прямо на стадионе это сделала, если бы была его напарницей. Я бы прямо там убила его. Стоп... Я ведь могу его сейчас убить. Какая разница, когда это произойдёт?

Мэрр говорила, что он не из тех, кто живёт долго. Либо он умрёт от рук другого человека, либо от своих. Либо он лишит жизни еще кого-то, а потом и себя же. Но властью своей я вольна распорядиться как угодно, так?

Она может меня сейчас убить. От этой мысли сердце даже не начинало биться чаще. Мне стало отвратительно спокойно, омерзительно хорошо и легко, но только на момент. Она сжала мои предплечья, отпустив шею. Хотела положить ногу мне на грудь. Нет, не хотела, а сделала это. Я обещал себе, что не буду сопротивляться. — Одно моё усилие — и у тебя нет рёбер. Как минимум, половины. Голос неживой, небрежный. Она наверняка его не слышит, наверняка это все происходит вне ее сознания. Она давит. Жюли... она сильно давит. Я ведь могу защититься. — Я попросил избить меня, а не убить, — Эмильен легко высвободил руки и толкнул Жюли чуть вперёд. Она отпрянула и дала ему встать, прежде чем ударить по шее наотмашь, со всей силы. — Вот этого я от тебя и добивался. Спасибо, что сообразила хотя бы под конец. — И всё? Мгновенной боли достаточно? — Жюли тряслась, не от напряжения, в отличии от Эмильена, а от невозможности вернуть свою власть обратно. — Достаточно, чтобы отрезвить. Убивать меня не надо — я смогу и сам это сделать немного позже. А потом... — он замолчал, — потом я пойму твои мотивы, абсолютно любые. Правда, я постараюсь. — Ублюдок, — Жюли заглянула ему в глаза, но парень быстро отвернулся. — Сегодня мне больше нравится "идиот", не угадала.

И снова я безвластна. Он дал мне частичку себя, вырвал и вручил кусок сердца, словно я могу его сберечь.

— Откровения? — спросил Эмильен неожиданно. Ему словно стало легче, и осталось лишиться остатков мерзкого начинения его души только словами. — Почему же? Я... — Мэрр лишает меня Личности, думая, что это что-то плохое. Будто Личность имеет только негативное проявление. Я согласен с ней на девяносто процентов. Остальные десять процентов — та часть нашей отрицательной природы, которой мы не лишимся. Азарт останется со мной на всю мою оставшуюся жизнь. И хотя азарт играет со мной злую шутку — вот как сегодня, например, когда я забываю какую-то базовую вещь, отключая мозг, — но это же я. Меня это успокаивает. — Можно еще один вопрос? — Жюли наконец заметила, что Эмильен глаза не скрывает, а наоборот направляет прямо на нее остаток их света. — Мэрр ведь злилась, и насколько сильно? — Почему Мэрр тебя интересует? Ладно, она подозрительно спокойно отреагировала. Даже не била по ногам, представляешь! Только сказала, что физическая боль не сделает того эффекта, что и моральная. — И поэтому ты пришёл ко мне? — Да, именно так. Я подумал, что раз позволял себе делать больно тебе, значит, ты тоже можешь отыграться. Счет должен быть равным: я не должен винить себя за это, а ты — держать зло на меня. Жюли вздрогнула, когда он ее обнял — легко, безмятежно, будто несколько минут назад не было ничего такого ужасного — и вышел за дверь. Он улыбался.

Мне не было страшно. Только тошнота подталкивалась к горлу. Я поняла одну вещь: если бы мы бежали вместе, он бы никогда не допустил ошибок.

***

Кэрита всё-таки приехала в Осло. Отель она сняла за свои нажитые средства, а не за счет телеканала впервые за пару лет, что она ездит по биатлонным стадионам. Гостиница непривычно пустая, хотя должна быть заселена полностью: финал Кубка мира на носу! Бойфренд уже позаботился о ее вещах: собрал всё в чёрные пакеты и молча сложил около входной двери их небольшой квартиры недалеко от центра Осло. Спасибо, Раймунд, думала Кэрита, когда перевозила вещи в новое жилье на общественном транспорте. Быстро же он от нее избавился. Кэрита вышла в коридор и едва сдержалась, чтобы не крикнуть. Потом спустилась вниз, вышла из отеля, прошла немного и замерла.

***

Мэрр исчезла сразу после того, как чемодан и она вместе с ним переступил порог одноместного номера в норвежской гостинице. Ей нужен был только свежий воздух, какого она в Норвегии найти не надеялась. Прогуливаясь по ночному Осло, девушка не могла даже взять в руки телефон, чтобы включить музыку. Курить не хотелось, она понимала, почему: осталась только одна сигарета. Больше ничего, кроме нее и зажигалки, в правом кармане куртки не было. Воздух вздрогнул вокруг Мэрр. Почему же? Не звук разразился вокруг ее сознания, а присутствие. Тупое и противное, как тот самый гнев, что Эмильен описывал ей где-то пару дней назад. Белая копна волос сверкнула в свете фонаря. Невысокий рост и тёмная куртка, большая не по размеру. За плечами же у Мэрр гордо написано FRANCE. Она хотела пройти мимо. Кэрита остановилась — она больше не слышала ее шагов. Норвежка замерла на мгновение, но выдавила из себя гневный возглас: — Ну что, Аньёрно, тебе тоже придёт конец или ты решила насолить только мне? — Мне на свой конец плевать — у меня есть тысяча вариантов, куда еще я могу податься. А на тебе клеймо, дорогая. — Да что ты мелешь! Я только расскажу об этом Эмильену... — Что ты ему там расскажешь? Получила же уже по щам, причём заслуженно. — Серьёзно? Я скажу, что ты шлюха! — Не позволю свинье продолжать визжать! — Мэрр двумя руками схватила дергающуюся Кэриту и усадила на скамейку. — Я не свинья! Это ты последняя мразь! — И почему же? — Ты испортила мне жизнь. Ты сделала из меня посмешище! Из-за тебя меня уволили. — Ну, не только из-за меня, так? — Мэрр ехидно улыбнулась, и у Кэриты похолодело внутри. Она продолжила: — Я слышала разговоры твоего ненаглядного с боссом. Он планировал слить тебя еще раньше, чем я начала писать статью. — Для чего ты это сделала? — неожиданно интонация псевдожурналистки изменилась: визга не было, только обычный, спокойный, человеческий голос. — Если бы были только они, я бы поняла, но... — У меня особое отношение к справедливости: считаю, что поиску сенсаций и постоянному привлечению внимания к имени автора в журналистике не место. Ты ведь распространяла эту дичь не для того, чтобы о биатлоне говорили, а чтобы продвигать свое "доброе" имя, так? Твоя медийность была выше состояния других людей, а это непозволительно. — Как будто ты никогда так не делала, — Кэрита выглядела, словно подросток, которого заставили мыть посуду. — Никогда. У меня есть представление о профессиональной этике. Тем более, ты своими статьями задевала не только мою репутацию, но и репутацию, в первую очередь, моих близких и друзей. Не думай, что я начала свое расследование из вредности и самолюбия. Мне нужно было знать, что благодаря моим наблюдениям всё, что ты себе надумала, возможно опровергнуть. — Так почему ты не продолжаешь меня бить и дальше? Ты ведь можешь сравнять с землёй каждое моё слово: ты использовала не больше половины всех материалов, что я публиковала, у себя... — Я не вижу в этом смысла, — Мэрр вытянула ноги и достала из кармана одну сигарету, без пачки. — Всю работу, грязную, которую делать я не хотела, сделал твой драгоценный. Мы стали своего рода сообщниками. Да и чисто по-человечески тебя становится жалко: осталась без репутации, места работы, будущего... Если горит сарай, то почему должна гореть и хата? — спросила она на русском. Кэрита молчала. — Уже убитого человека не стоит добивать, и у меня нет какой-то благой цели в этом. В первую очередь ты все еще человек. Девушка молчала, пока Мэрр раскуривала сигарету. Сделав затяжку, она протянула Кэрите маленький факел, освещавший только кончики пальцев. — Ты сама в себе убила человеческое, так зачем добавлять сверху? Если я напишу еще что-то, я представлю тебя в еще худшем свете — а тебе и так достаточно того осуждения, что уже есть. Такие сенсации лучше всегда придержать. Потому что, повторюсь, ты все еще человек. — Ты оказалась толерантнее многих, кого я знаю, — Кэрита не смела сделать затяжку, пока пепел сыпался на куртку, мгновенно остывая. — Возможно, — Мэрр не смотрела в ее сторону. — Можно я задам вопрос? — Можно. — Почему ты не рассказала правду о том, кто действительно тебя тогда ударил? — Ну, я же в этом сама виновата, я не знала, что делаю, будто это... — Хватит оправданий, я спросила не об этом, — взгляд Мэрр был холодным и пронизывающим. — Почему не рассказала? Страх или осознанность? — Осознанность. Я несу ответственность за свои действия. Но и страх был. Мало ли, не выдержит и убьёт. Заслуженно, но всё-таки. — Я поняла, — девушка видела, что Кэрите не хватает воздуха, и встала. — Это была, кстати, моя последняя сигарета в жизни. Эмиль уже сколько меня просит, чтобы я бросила... Мэрр ушла в темноту вечера, туманного и влажного. Кэрита все еще смотрела на тлеющий кончик сигареты. Она один раз попробовала курить. Ей не понравилось. Затянулась сейчас — горько и дрябло во рту. Но не закашлялась. Просто опустила бычок в сугроб и наблюдала, как тает снег вокруг генератора тепла. Ее сердце тоже словно этот бычок. Кэрита вздохнула. Она бы никогда не подумала, что Мэрр такая...

***

Мэрр, в свою очередь, почему-то не испытывала никакого облегчения с началом соревнований. Ничего, кроме результатов, ее сегодня не волновало. Кубок наций, общий зачёт, очки... Я устала от этого. Устала постоянно что-то считать, отвечать на вопросы, связанные с математикой, искать виноватых. Кстати, о виноватых: не ищите виноватых — здесь никто не виноват. Никогда никакие спортивные достижения не будут стоять выше человеческого фактора и эмоций. Никакое безумие, что возможно контролировать, не выходит за пределы мозга, ведь так? А суть спорта в том, что оно, безумие, должно выйти. В виде гнилых яблок, что ежедневно летят в нас по очереди. — Он у тебя? — спросила Мэрр, смеясь, подбегая к Лу и обнимая ее со спины. — Конечно, — девушка смеялась, до конца не принимая свое самое большое достижение. — Глобус? Какой глобус? — Ах, ты! — Мэрр рассмеялась и ударила ее по спине. Лу открыла глаза, когда ее лицо запуталось в русых пушистых волосах, и не смогла больше их закрыть. Взгляд Жюли подпитывался пустотой, дополняя картину безоблачного неба и разреженного весеннего дня. Лу недолго смотрела прямо туда, где голубые, яркие, но безжизненные зрачки сливались с небом. Будто бы чёрная дыра где-то там поглотила солнце... Она была счастлива, безмятежно, по-детски, держа в руках два пока что малых глобуса. Но ответственность, что была снята с ее плеч, была куда более огромным камнем, чем две стекляшки. И как бы ей хотелось, чтобы эти ценные стекляшки, как окрестила глобусы Мэрр, всегда отражали подобие солнца. Настоящее солнце скрылось в глазах Жюли десять минут назад.

***

— Эмильен, — шёпот вывел его из мыслей. Он все ждал, пока в коридоре послышатся шаги прибывших со стадиона. — Ты... Ой. Гётан не дрожал. Глаза его были спокойные, между ними гулял солнечный лучик. Карие. Не похожие на мои, они словно бусинки. И в них гуляют эмоции, вот берёшь и читаешь, как открытую книгу. На нем вообще вот так галопом все проносится. Какой же он еще юный. — Не ойкай, — Эмильен не улыбался, но и не был агрессивным. Гётан по-прежнему думал, что у него есть только две крайности, без середины, словно две половины кожуры апельсина. — Я хотел просто поговорить по поводу завтрашнего спринта. Ну, чисто в теории, есть ли у меня шансы на то же преследование?.. — Шансы есть всегда. И не только на преследование. Неужели ты этого не знаешь? Просто выдави из себя свой максимум и получи заслуженный результат, блять. — Тебе что-то не нравится? Я могу уйти, — Гётан хотел выбежать из номера, но почувствовал, что к его запястью Эмильен прислонил холодные пальцы. — Останься ненадолго, — он сам удивился, что не схватил парня за волосы и не оттащил вглубь комнаты, — возможно, ты меня побаиваешься, и правильно делаешь, но... ты правда считаешь меня злым? Опасным? Каким? — Опасным в те моменты, когда у тебя эмоции прут. Честно, я ведь такой же. От этого становится как-то не очень. Не знаю, будто волнение слишком большое по объёму, да настолько, что из-под рёбер лезет. — Они из-за меня глобус потеряли. Ты думаешь, я могу это спокойно воспринимать? — по спине Эмильена пробежал холодок. — Все ждут от меня публичных извинений, а должен ли я это делать? Нет, я никому ничего не должен и не обязан. Это могло произойти с кем угодно, тем более, со мной, тем более, в ответственный момент. И лучше пусть меня гандоном запомнят, — он уткнулся взглядом Гётану в ухо; тот сглотнул, — чем не запомнят вообще. — Они всегда видят только плохое. И... это, — парень замолчал на секунду, — кому вообще всрался кубок наций в олимпийский сезон? Как по мне, самая бесполезная вещь, что существует. Квота будет, сборная тоже — а что еще надо? Ну вот правда, бесят. — Я смотрю, тоже рот не закрывается? — Эмильен улыбался. Губами, нешироко, но и не притворно. Команда не встретила мои извинения. Все были заняты Лу, которая до сих пор находилась где-то между облаками и землёй. Только пару презрительных взглядов бросили на меня тренеры. Мэрр только вздохнула и рассмеялась с чего-то своего. Мне не так плохо... Мне скорее хорошо. Мне хорошо... — Поздравляю, — Эмильен коснулся плеча Лу; она не могла выразить всё, что так хотела, но и не стеснялась радоваться. Она молча посмотрела ему в глаза. Стыд, снова стыд. Девушка не сразу поняла, за что. — Забей ты — этот кубок ничего не значит. По крайней мере, для меня. — Было бы все так легко... — А мелкие думали, что ты бесчувственный и жестокий. Только бы посидели с тобой часик. Я не находил больше слов. Мэрр же ни разу не сказала мне, что я в чем-то виноват. Чувство связанного горла наконец отпустило.

***

Рот не закрывается, да конечно! Закрою, когда надо будет, когда пойму, что открывать бесполезно. Ну, или когда только взглядом я смогу показать, насколько сильно меня всё достало. Опять второй. Да и не просто, а позади Стурлы. Быть довольным гонкой не значит быть довольным тем, как ты ее провел. В моменте думаешь об этом — вроде и одинаковые вещи, но словно в груди что-то сжимается. Ты делаешь недостаточно. Делаешь всё, но кто-то обязательно будет лучше тебя. И за этого "кого-то" радости не будет. Я видел эту новую насмешку в его взгляде, я видел, как он тычет в меня пальцем после очередного интервью, как ходит и улыбается камерам. А я не могу развидеть в нем предателя. Да, я тоже не ангел, но, если дело касается меня и еще одного человека, я буду молчать даже при пытках. Я ждал Мэрр. Невыносимо слушать Кентена, хоть он и не говорил ничего очень провокационного. На то, чтобы улыбаться, сил тоже не хватало. И на то, чтобы поздравить Стурлу, тоже. К счастью или сожалению — не знаю. Мэрр ждала Гётана. Она уже говорила мне, что очень сильно к нему привязалась. И я теперь понимаю, почему именно: во всех парнях, которые только встречаются ей на пути, она ищет мои черты. Неидеальные, но она ищет именно душу, родственную моей. От подобного в моменте кровь встаёт в жилах. Прошла вечность. Людей вокруг становилось все больше. Эмильен уже озвучил свои мысли у микрофонов, быстро, но с ухитрением совести, что капелька колкости не сделает хуже, особенно в адрес Стурлы. В моменте он услышал довольно интересный диалог: — Как думаешь, если я сейчас подойду к Стурле и, допустим, полью говном словесно, ему понравится? — Не думаю, но сидеть в говне ему точно нравится. Мэрр смеялась, звонко и беззаботно, впервые с конца Олимпиады. — А если ударить — как его расплющит? — И так ебалом не сильно вышел, пожалей его. И... Эмильен не выдержал, подошёл, не скрывая смеха, и спросил: — Какой? — Тридцатый, мать твою. Я не помню, когда последний раз так крепко обнимал кого-то из товарищей. Он кряхтел и сопротивлялся, умоляя выпустить его, но Гётан всё-таки заслужил быть впервые задушенным мною. Посвящение принял. Мэрр сначала просто смеялась, потом тихо сфотографировала картину и почти прошептала: — У нас два больших глобуса. Я забыл обо всем. Уже поздравлял Эрика с медалью, но тогда ни я, ни он не знали наверняка, подтвердится ли этот трофей. Подтвердился. Наконец-то. Как гора с плеч. — Сюда иди, — у Эмильена в глазах не стояла даже капелька слез, но зрачки блестели, словно хвоя после дождя, — чемпион, великий, наряду с великими. Эрик тоже кряхтел, возмущался, а потом смеялся. А потом прибежала Мэрр. А потом она снова скрылась в толпе. А потом... А что потом?

***

А потом Эмильен почувствовал, как холодок пробежал по спине. Будто и не было вчерашнего дня, будто это все сон. Он слышал крик Мэрр, вырванный из контекста, но попавший в трансляцию. Жалостный, одно слово "нет" прозвучало несколько раз в его ушах. — Нет, ну нет... Ты же видел, как она боролась! — Мэрр плакала, пока Симон пытался хоть как-то прижать ее лицо к своему плечу. — То четвёртая, то вторая. Плевать на этот финиш — каждый хочет победить, даже если там было не все честно, но Ханна была сильнее. А она просто боролась, как умеет. Ну... — Боролась, да, проиграла. Ты... Что ты говорила про второе и четвёртое место? — Симон, кажется, понял, на что намекнула девушка. — Ну, два сапога пара. Что Эмиль, что Жюли. Я никогда не перестану твердить о том, что они очень похожи.

***

Жюли дрожала, хотя холодно ей точно не было и эмоции она оставила на финишной прямой. Ей было тяжело от усталости, странной, вязкой, физической, как снег, в котором лыжи просто тонули. Медаль получена, глобусы — тоже. Только Мэрр никак не появляется. Жюли поняла, почему. Вебьорн. Вот он, перед ней, идет получать глобус за смешанные эстафеты. Ох уж эти эстафеты... Я затаила дыхание, когда заметила русую копну коротких волос и ярко-красную футболку, на которой каким-то чудом держалась аккредитация. Я стояла прямо за ней, пока Вебьорн медленным шагом приближался к подруге. — Тебе хоть дали глобус подержать? — спросила Мэрр на английском, словно так ждала нужный момент, чтобы задать этот вопрос. — Да на фиг он мне нужен? — парень поправил волосы и улыбнулся. — Может, опять поговорим? — Ну нет, я тебе уже всё сказала, мой хороший, — девушка отвернулась в ту сторону, где стояла Лу и ее друзья. — Хочешь — могу повторить то же самое, в остальном не вижу смысла еще раз начинать сначала. Хоть я и вижу перед собой Веба, живого и красивого, а не Личность. — Спасибо, это уже хоть что-то, — Вебьорн заметил Жюли, но она не спешила скрыться где-то за углом. — На кофе? — спросил он, глядя темноволосой девушке прямо в глаза. — Нет, ну какой кофе, — Мэрр пожала плечами. — Чтобы меня потом вытошнило им на Стурлу? Мерзкий он, скажи? — Скажу, — шепнул Вебьорн и засмеялся, но добавил: — Ты же согласна остаться друзьями? — Веб, конечно, но не ближе. Уж поверь, ничего хорошего из этого не выйдет. Она обняла его и обернулась. Жюли так и стояла на прежнем месте, улыбаясь. Мэрр улыбнулась ей в ответ.

***

— Что с Эмилем? — Гётан подъехал к Мэрр во время разминки. — А что с ним не так? — Мэрр дожевывала хот-дог и с недоумением смотрела на парня. — Он злой, блять! Чуть мне по роже не дал, когда мы только начали пристрелку. — А, так это нормально. Перебесится, во время гонки успокоится, я надеюсь, и потом будет довольный, как слон. Не обращай внимания лишний раз, это уже привычное дело, не парься. — Ладно, — Гётан тихо вздохнул и прошептал Мэрр на ухо: — Но если он мне разобьёт лицо, я не виноват. — Не разобьёт он, если не напомнишь ему про дополнительные патроны... — Сейчас поеду этим займусь, — он улыбнулся и скрылся на длинным перевалом подъёма. Забавный малый, нравится мне он.

***

И не зря нравится ей этот Гётан. Я так часто вижу в нем себя... Будто и злиться на него не хочется, а злюсь я по инерции. Вот бы он еще что-то подобное понимал, цены б ему не было. И снова какие-то минимальные отклонения от курса, от идеала — и я не победил. Опять, но хотя бы уже не проиграл Стурле. Стабильно второй, третий... Когда эта победа уже будет моей? Но мне и так все нравится. Эрик рассказал про фотофиниш. Я пересмотрел. Дл последнего надеялся, что ноги Эрика окажутся длиннее, а отталкивания — сильнее. Но этого не хватило для победы. Снова, снова Лагрейд... — Ну что ты? — Юни шепнула Эмильену на ухо слишком горячий вопрос. Он, переодеваясь, вздрогнул. — Да никак. Опять не победа, ну и не надо, ну и пожалуйста. Соревнования никогда не будут стоять выше моих эмоций, особенно радости за Эрика. Они наслаждались обществом друг друга, будто вокруг не было толпы журналистов, тренеров, а с ними — камер. Пока нужно быть чуть осторожнее, подумал Эмильен и услышал голос Мэрр. — Привет, — она хлопнула Юни по плечу и посмотрела на Эмильена. — Глаз не болит? — Не переживай, я и так целюсь, не смотря в прицел, поэтому мне это не мешает. — Попроси Жанну украсть у тебя диоптр: от него все равно толку мало, — Мэрр была настолько серьёзной, что Эмильен сначала не понял, что ему нужно смеяться. — Там уже награждение начинается, иди. — Только не рядом со Стурлой, — Юни улыбнулась и обняла Мэрр, долго рассказывая о своем неудачном домашнем этапе. Довольно позитивно, что удивило девушку.

***

— Малый, иди сюда, — Эмильен оттянул Гётана в сторону, когда толпа фотографов немного рассосалась. — Каково сделать первые четыре нуля в жизни и попасть в десятку лучших во второй гонке на Кубке мира? — Примерно так же круто, как занимать места на подиуме четыре гонки подряд. Ощущение, что это не со мной происходит, если честно. А что? — Ты прости, если на пристрелке я там что-то не так сказал. Просто перед гонками иногда бесит всё. — Думаешь, я обижаюсь? — Мало ли — я еще не настолько хорошо тебя знаю, чтобы правильно тебя понимать. — Забей на эти мелочи. Единственное, что меня беспокоит, — завтрашний масс-старт. Мне немного страшно. — Не переживай, — Эмильен выдохнул и, смотря в сторону, будто не желая, чтобы Гётан это услышал, сказал: — Я в любом случае горжусь тобой.

***

— Мэрр, он гордится мной. Это правда? — Гётан еще не до конца отошел от шока, который испытал на финише, а оттого наблюдал, как Мэрр быстро печатает текст. — Иди спроси у него, если сомневаешься — чего стесняешься? — Он сейчас с Юни, я не думаю, что тревожить их — хорошая идея, — парень отвечал тихо, стесняясь произносить слова более чётко. — Ну, тогда я могу ответить тебе на этот вопрос только так: если Эмиль действительно так говорит, — она встала и подошла ближе к Гётану, — то ему верить можно. Он не из тех, кто такими словами будет разбрасываться. Мэрр обняла его за плечи, едва дотягиваясь до них руками. Чувствовала, как он паникует, но не отталкивает. Лишь добавила, пытаясь сдержать улыбку: — Я тоже тобой горжусь, идиот.

***

— Эмиль, я боюсь, — прошептала Мэрр в воздух, когда начался женский масс-старт. Она уже знала обо всем, что ей нужно знать. Она знала о его решении, эмоциях, что сегодня будут лицезреть все, о подробностях... Но ей приказано молчать. Молчать, пока об этом не узнают все. Я была в каком-то трансе. Хотя и голос сорвала, и руки дрожали, и ноги не держали — я вообще не помнила, как прошли эти последние гонки. Этот день... Господи, просто хочу напиться до бессознательного состояния, хотя понимаю, что не смогу: не так уж я воспитана. Потом, я обязательно поделюсь своими эмоциями с другими. Мэрр открыла заметки. Нужно просто написать что-то, чтобы мысли снова начали трезветь и быть ясными, а не кашей снега. Спасибо, Лу! Этот невероятный сезон сделал тебя абсолютной чемпионкой, той, кем ты являешься на самом деле. Ты открыта новому, готова покорять вершины. А еще ты прекрасный человек, спасибо за борьбу! Спасибо, Жюстин! Я верю, что следующий сезон будет куда лучше, чем этот. Ты пережила очень много эмоциональных потрясений, но осталась до самого конца с нами, с командой, с мечтой и своей семьей. Я рада, что ты останешься еще на сезон-другой! Спасибо, Жюли!.. Она продолжала писать слова благодарности всей команде, пока на экран падали большие капли слез. Словно дождь пошел, словно всего сезона никогда не было, и все это — лишь плод ее воображения и несбыточная мечта. Словно это осталось где-то в закоулках памяти, а не прямо здесь, перед глазами. Когда очередь дошла до Эмильена, Мэрр разразилась новой порцией слез. Они незаметно скрывали кожу щек под своей толщей, сбрасывая напряжение и подталкивая Мэрр к еще более сильным эмоциям. Она решила сначала написать заметку про Эрика: Спасибо, Эрик! Я не забуду твоих подвигов, твоего рвения и нрава. Ты великолепен, чемпион, настоящий от природы, без тебя команда бы не стала такой светящейся в количестве медалей и глобусов. Без тебя я бы не знала, что такое поддержка, когда человек просто сидит рядом, спокойный, но не равнодушный. Я бы всю свою жизнь думала, что таких, как ты, не существует. Я обожаю тебя, с заслугами, без, ты есть наш подвиг, ты есть наше будущее! Спасибо! Наконец, она вздохнула и смогла написать только: Спасибо, Эмиль! Ты дал мне волю к жизни.

***

— Эрик, не бросай глобус только! — Мэрр старалась смеяться, но красные глаза выдавали в ней пустоту, что осталась после последней гонки. — А что с голосом? — спросил парень, будто этого не понимая. — Ну, останутся осколки, слушай! — Ой, ты... — Мэрр сжала зубы, порываясь спросить, что было перед награждением. Почему объятия были непривычно долгими, а глаза — мокрыми. Она сдержалась. Гётан не знал, как реагировать на происходящее. Он еще слишком молод, но уже получил настолько ценный жизненный опыт. Мэрр улыбалась и ему тоже. Падала в его объятия без сил, а ему было страшно. Она снова хотела напиться. Но знала, что не напьётся: совесть у нее слишком въедливая в плоть. Забыть... Только вот что забыть? Последние шесть лет своей жизни? Ни в коем случае. Мимолетная радость облегчила ее страдания. Мэрр, подхваченная вихрем из людей, уносилась все дальше от реальности, не осознавая до конца, что большего конца в ее жизни, возможно, не будет.

***

Эмильен молчал. Мэрр тоже. Мимо прошёл Стурла. Остановился. Хотел хлопнуть его по плечу, но одернул руку, когда увидел взгляд сквозь очки. Ушёл, так и не сделав желаемого. Мэрр смотрела Эмильену в глаза. Не видела в них ничего, кроме пелены норвежского тумана. — Эмиль, мне страшно. — Я напою тебя на вечеринке настолько, чтобы от тебя оставалось только тело. — Я не смогу напиться до такого состояния. — Сможешь, ради меня. — В последний раз ради тебя? Он молчал, только сказал дрожащим голосом: — Мне тоже страшно, Мэррка. Я... Знаешь, что такое огненные небеса? — Что же? — Небеса, которые освещает не закатное солнце или прожекторы, а то, что пылает у нас в груди каждый раз, когда так хочется столько всего сказать... А сказать не получается. — Heaven's on fire, — шепнула Мэрр. Эмильен еще никогда в жизни не обнимал Мэрр так долго. Никогда в жизни слезы не были такими горячими. Мэрр никогда в жизни не чувствовала, что он может быть настолько слабым физически: объятия ее не душили, а успокаивали. — А что потом? — прошептала Мэрр. — А потом — целая жизнь.

***

Мэрр не пила вообще. Хотя хотела, хотя Эмильен все время давал ей стакан, бокал — что угодно, только бы она забылась. Он уже забылся — будучи пьяным, он нисколько не агрессивный, просто развязанный, с самыми живыми глазами и улыбкой на пол-лица. Но улыбки не было. Глаза были пустыми. Мэрр вышла на крыльцо. Вспомнила, как в прошлом году на какой-то сосне оставила маленькую надпись: Здесь была Мэррка! Она уже и не вспомнит, какое именно дерево тогда выбрала. Маленькая фигура присела рядом. Мэрр была в футболке, холод пробирал ее душу, словно струны бас-гитары; фигура была в куртке, подготовленная. — Он ведь... пьяный? — Юни не шевелилась, потому что Мэрр будто спала. — Юни, солнце, — Мэрр снова разрыдалась и положила голову ей на плечо. — Да, почти в стельку. Сколько сейчас времени? — Около одиннадцати. — Ну вот, хоть раз в год можно нажраться. — Я не о том, — она вздрогнула, — он не опасный? Я впервые вижу его таким. — Я тоже видела его настолько пьяным лишь однажды до этого, но уверяю тебя, что ничего плохого он тебе точно не сделает. Максимум — упадет на кого-то и сразу вырубится. Он не из агрессивных алкоголиков. Юни рассмеялась. Мэрр попыталась, но ничего не вышло. — Я тоже нажрусь, — решила последняя и вернулась в зал. Так и не нажралась, к слову. Только все думала об огненных небесах, которые что-то да значат для Эмильена.

***

Личность не пряталась. Личность тоже была там. Только не подошла ни к Эмильену, ни к Мэрр: она им не нужна. Да Эмильену Вебьорн тоже не нужен, а для Мэрр он — пустышка. Вебьорн сжался на широком диване. Почувствовал на себе взгляд. Эмильен больше не был пустым. Только улыбка не сияла. Говорить он не мог. В глазах стояли слезы, и не от алкоголя.

***

Кэрита последний раз прошлась по стадиону, когда на него опустился туман. Она слышала музыку, крики и звук гитары, явно Стурлы. Ее передернуло. Она вернулась в отель. Она уже нашла себе новую работу — младший сотрудник в небольшой редакции в северном городке. Только вот теперь внутри ее горячего сердца, жаждущего сенсаций, нет места лжи. Там есть место только горящим небесам. Даже Эмильену она не оставила там свой закуток.

***

Мэрр очнулась где-то в комнате — она не знала, чьей, и знать не хотела. Тело не болело, голова — тоже. По крови растеклось пиво и шампанское. Она услышала диалог, когда полностью пришла в себя: — Тебе пить вообще не надо, мелочь. — За десятку тоже? Ты не думай, что я чем-то хуже вас. — Не хуже, но и... — Я не использую лишние доппатроны. Удар тяжёлого тела о кровать, тихие стоны, потом — смех. Мэрр вырубилась снова. Ей снилось, будто всё-таки она напилась.