"Красная нить"

***

      Как только Тор вместе с воинами покинул Асгард, Один спустился в подземелья.       Не стал созывать совет, ему не нужны были свидетели. Суд, если это можно было так называть, прошёл неделю назад и приговор был объявлен перед всеми. Преступник должен был провести остаток своей жизни в темнице.       Локи сидел в глубине камеры, скрестив ноги, спиной к стене, взгляд направлен в темноту. Он не пошевелился, даже когда зазвучали шаги. Он знал эти шаги. Они принадлежали тому, кого он когда-то звал отцом.       Один остановился за пределами магического барьера, но не сразу заговорил. Долго смотрел на бывшего сына, как на нечто постыдное, от чего нельзя избавиться, но можно спрятать. — Ты больше не останешься здесь, — произнёс он наконец. — Приговор был изменён.       Бог Лжи поднял взгляд. На лице ни удивления, ни страха. Только холодная, почти равнодушная усталость. Он не задал ни одного вопроса, ведь знал: надежды нет. — Ты не раскаиваешься, — продолжил Один, голос его был ровным, без гнева. — Не признаёшь своей вины. Ты смеялся на суде, провоцировал. Хотел, чтобы я казнил тебя.       Лёгкий, едва заметный кивок. — Я не дам тебе этой милости. С этими словами он поднял руку, и барьер исчез. В камеру вошли трое воинов. Лица закрыты шлемами, шаги отточены, а за ними зашла Сигюн, с небольшим ларцом в руках. Локи догадывался о его содержании. — Ты остаёшься богом. Но твоя магия будет скована, — сказал Один. — И твой голос тоже.       Когда браслеты замкнулись на запястьях некогда младшего принца Асгарда, воздух дрогнул. Звук, похожий на шёпот тысяч голосов, стих, и вместе с ним всё остальное.       Ощущение магии исчезло. Всё, что было частью его сущности, оборвалось. Локи едва заметно вздрогнул. А затем он увидел красную нить...       Её провели по его губам. Он видел, как рука Сигюн дрожит, но не остановилась. Мгновение и кожа словно сама приняла нить, впитала её, запечатав рот. Не физически, нет, глубже, символически.

Молчи, Локи. Ты больше не проклянешь никого. Даже себя.

— Вы передадите его мидгардцам, — сказал Один, отводя взгляд. — Они хотят справедливости. Отныне он — их бремя. Пусть делают с ним что хотят. Мне достаточно, что я больше не услышу его лжи.       Воины подняли Локи на ноги, чтобы повести к выходу. Он не сопротивлялся и даже не посмотрел на Одина. В последний раз его взгляд скользнул по стенам камеры, по потёртому камню, по следам цепей. Это была его тюрьма. Его дом.

Теперь и её не станет.

***

      В небесах над Асгардом медленно тянулись тяжёлые облака, свинцовые, будто отражающие не грозу, а чью-то невысказанную мысль.       Хеймдалл стоял у устройства, почти сливаясь с камнем. Рука сжала меч, на лице не дрогнул ни один мускул. Но глаза, в которых отражались девять миров, не отводили взгляда от того, кто приближался.       Один шёл медленно. Мантия волочилась по камню. Безэмоциональное лицо, на нём не было ни боли, ни сожаления. Позади, Сигюн и воины. Они не смотрели на него, знали, что лучше не смотреть, знали: сегодня будет сделано то, о чём не пишут в летописях.       Локи шёл в полутени, тихо, не оборачиваясь, с воистину королевской осанкой. Он знал, куда идёт. Но не знал причину изменения приговора. Этого никто так и не объяснил.       Один молча смотрел, как его Он уже сказал всё. Всё, что было нужно. Это не изгнание. Это отсечение.       'Миром правят те, кто умеет жертвовать' Так говорил его отец.       Но о чём не говорил, так это о главной жертве. О сыне, которого нужно стереть, чтобы спасти династию.

"Он никогда не полюбит его в ответ"

"И не должен"

      Один не испытывал ненависти. Не испытывал и вины. Потому что это было бы слабостью. А короли не имеют права на слабость.

"Ты значил для Тора слишком много"

      Он вспоминал детство,два мальчика, один смеётся, второй смотрит, будто ждёт удара. Тор бросается в бой, Локи же в книги. Один — меч, другой — тень. Так было всегда.

"Ты… ты не должен был становиться для него центром. И всё же, он любит тебя. Больше, чем положено"

      Один видел это. Раньше других. Когда Тор смотрел на брата, и мир ускользал из-под его ног. Слишком часто, слишком долго. Не по-братски. Не по-королевски. Локи был слишком живым, слишком умным, слишком опасным.       Один чувствовал, любовь к Богу Лжи вредило Тору. Она заставляла его сомневаться, идти против системы. А значит, эта любовь не имеела права на воплощение       Династии не строятся на сомнениях, короли не носят в груди сердца, что бьются ради невозможного. Трон требует потомства, наследников, надёжных союзов, браков — пусть холодных, но стратегических.

Бог Лжи был не просто лишним.

Он был угрозой.

      Если бы Локи был влюблён в Тора, это упростило бы всё. Тогда его можно было бы назвать развратником, извращённым, запретным. Тогда у Одина был бы повод, чтобы вычеркнуть из родословной.       Но нет. Локи не знал и даже не догадывался. А потому, был невиновен. И именно эта невинность делала его опасным. Потому что Тор любил его безответно, просто, всей душой.       А такую любовь нельзя запретить. Её можно только вырезать.       Один понимал, его старший сын не сможет разорвать эту связь, пока тот перед ним. Пока Локи в Асгарде.

"Ты должен исчезнуть"

      Тессеракт вспыхнул, и портал затрепетал. Тела исчезали, воины, Сигюн, Локи. Он не обернулся, ни на отца, ни на стражника. Только шаг вперёд, и света уже не было. Один без чувства сожаления смотрел до конца.

“Я сдержал клятву, Фригга. Он жив. А значит — ты не в праве просить большего”

      Хеймдалл всё ещё стоял рядом. Один не смотрел на него. Он понимал, что тот видел всё, с самого начала. И что молчит стражник не из страха, а из понимания. И только когда последняя тень исчезла, оставив только гул закрывшегося портала, всевидящий страж заговорил: — Вы не сможете скрывать правду вечно. Тор узнает…       Один медленно кивнул. — Но не сегодня, — сказал он без гнева. — Я лишь отложил момент, пока последствия станут непоправимыми.       Хеймдалл не ответил. Он знал: то, что Один сделал — не месть, но и не правосудие.       Верховный Ас развернулся и ушёл спокойным шагом, будто ничего не произошло. Будто не исчезла та самая нить, которая связывала Асгард с сердцем его старшего сына.       А где-то в Ванахейме, на краю поля битвы, Тор поднял голову, не зная, почему сердце вдруг сжалось и стало трудно дышать.

***

      Ванахейм полыхал. Пепел оседал на траву, на щиты, на плечи воинов. Небо разрывали раскаты грома, с каждым ударом молота — грохот, с каждым шагом — разрушение.       Тор разносил врагов, как шторм, не жалея силы. Он бросался в самую гущу, словно искал удар, который пронзит его насквозь. Мьёльнир летал с такой яростью, что даже Сиф, вечно идущая рядом, не решалась приблизиться.       Он был зол. Но не на монстров. Не на Одинов приказ. Не на долг. На себя.       Каждый удар за то, что ушёл.       Каждый раскат грома за то, что не удержал.       Каждая трещина в земле за то, что любил его.       Он не произносил этого слова. Никогда. Даже про себя. Но любовь не спрашивает. Она сжирает, жжёт, остаётся, даже если ты клянешься, что чувства это слабость.       Бог Грома бился с отчаянной яростью, надеясь в этом хаосе найти забвение. Но забвения не было. Каждое тело, павшее у его ног, только прибавляло тяжести в груди. Он чувствовал себя зверем на поводке, которого спустили с цепи чтобы он не выл по ночам.       Один знал, что делал. Послал его туда, где кровь и битва могли отвлечь. Где боль можно было топить в чужих криках. Где не было его.

Локи.

      Имя, которое он больше не имел права произносить. Даже в мыслях. Но оно приходило всё равно, как давно забытое воспоминание. Как яд для его разума.       Он ударил с такой силой, что земля под ним вздрогнула. Ещё один враг пал, разлетевшись на обугленные клочья плоти. Но удовлетворения не было. Тор развернулся и пошёл дальше, в гущу боя, не чувствуя ни усталости, ни ран. В ушах звенело, а голос в его голове всё не умолкал:

Почему ты ушёл?

      Он пытался забыть. Пытался убедить себя, что так правильно. Что Локи заслужил это. Что после всего, обмана, предательства, нападения на Мидгард, ему не может быть прощения.

Но что-то не складывалось.

      Перед глазами стояли не моменты гнева, не скипетр в руке, не порталы в небо. А... лицо. Слишком бледное и тихое. Неуместно спокойное для того, кто должен был торжествовать.       Тор помнил этот отрешённый взгляд. Словно Локи был не завоевателем, а узником собственной воли.

Может ли чудовище смотреть так?

Он не знал.

Он не хотел знать.

      Он бил, сражался, рушил, надеясь, что рано или поздно этот бой вытравит из него всё, что осталось. Но когда последний враг пал, и над полем наступила тишина, он понял: не вытравит. Ничто не вытравит.       Его не оставляла одна мысль:

“А вдруг он ждал, что я не уйду?”