Глава двадцатая, в которой политика побеждает искусство

Пятый день «Карнавала невест», конференц-зал

За тяжёлыми дубовыми дверьми конференц-зала шла своя, более тихая, но не менее напряжённая битва. Просторное помещение, овальный полированный стол, бланки с досье участниц, приглушённый свет, пробивающийся сквозь закрытые жалюзи. Внешне — строгость и порядок. Но воздух был густым, почти осязаемым от напряжения. — Мы пришли к финальному этапу формирования состава жюри, — произнёс распорядитель конкурса, постучав по столу ручкой, привлекая внимание. — Остался только один вопрос. Он перевёл взгляд на Ричарда, который сидел с прямой спиной, положив ладони на край стола. Справа от него — Марк Ларсон, кутюрье с мировым именем, задумчиво изучал досье участниц. Слева — Эмилия Порталес, театральный критик, чьи рецензии боялись даже в министерстве культуры. Она смотрела перед собой с маской абсолютного профессионального равнодушия на лице. На другой стороне стола — Леонард, расслабленно развалившийся в кресле. Безупречный костюм, блестящие запонки, лёгкая улыбка. Почти обаятельная. — Согласно регламенту, третий член жюри должен представлять королевскую семью, — продолжил распорядитель. — Этот вопрос пока остаётся открытым. — Прости, брат, — проговорил младший принц, небрежно покачивая ногой, — но, согласись, твое присутствие в жюри поставит под сомнение весь конкурс. Всё-таки приз — вечер с тобой, а не с короной или подарочным сертификатом. Любая победительница — а особенно одна конкретная — автоматически окажется «принцессой по блату», даже если ты будешь сама объективность. Он говорил без злобы. Даже без язвительности. Но в каждом слове звучало то, что не требовалось озвучивать вслух: мы оба знаем, кто у тебя фаворитка. Ричард не сразу ответил. Он пролистал страницу в досье, задержал взгляд на одной из фотографий, затем поднял глаза. — Ты предлагаешь себя? — спросил он спокойно, без эмоций. — Предлагаю и настаиваю, — с готовностью откликнулся Леонард. — У меня нет любимиц. Ни одной. Я — воплощение беспристрастности. Он чуть склонился вперёд, изображая серьёзность. — В отличие от некоторых. Фраза повисла в воздухе. Марк оторвался от бумаг, но ничего не сказал. Эмилия, не поднимая глаз, прокрутила ручку между пальцами. Пластик щёлкнул. Ричард встретился взглядом с братом. Его лицо оставалось каменным. Он знал, к чему всё идёт. Он предвидел этот ход ещё утром. И всё же ощущение, будто ему наступили на горло, не отпускало. Распорядитель, видя сомнение старшего принца, решил вмешаться, голос его стал мягче, почти умоляющим: — Ваше Высочество… с учётом общественного внимания к конкурсу… Будет лучше, если место председателя жюри займёт ваш брат. Для всех. Для всех — кроме него. И неё. Ричард мог бы возразить. Привести доводы. Но знал: будет хуже. Если он останется — будет скандал, в котором Джессика окажется в самом эпицентре. Если уступит — отдаст Леонарду контроль. Не лучший выбор. Но единственный возможный. — Хорошо, — сказал он наконец, не глядя на Леонарда. — Можешь занять моё место. Но если я замечу, что ты используешь своё положение для того, чтобы манипулировать результатом — я вмешаюсь. Леонард театрально прижал ладонь к сердцу. — Верь мне, Ричард, я — олицетворение справедливости. Даже если некоторые участницы будут чертовски очаровательны. Ричард медленно поднял взгляд: — Не превращай конкурс в театр. Это не сцена. И ты — не актер. — Но ты же знаешь, — усмехнулся Леонард, — мне идут главные роли. Марк издал короткое, сдержанное «гм». Эмилия отложила ручку. — Предлагаю перейти к обсуждению финальных критериев, — сказала она. — У нас осталось пятнадцать минут. И я бы предпочла, чтобы шоу началось без внутренней драмы. Распорядитель, облегчённо кивнув, раздал членам жюри бланки с критериями. — Визуальный образ, харизма, артистизм, сценическая подача, — напомнил он. — Мы ищем не просто красоту. Мы ищем убедительность. Эмилия и Марк одновременно поднялись и направились к выходу. Леонард, неторопливо, следом. А Ричард остался сидеть. Он смотрел в одну точку, не моргая. Он чувствовал, как напряжение внутри становится слишком плотным. Как будто всё происходящее больше не игра — а настоящее сражение, в котором его оставили совершенно безоружным. Ты больше не можешь влиять. Ты только наблюдаешь. Ты больше не защитник. Только зритель. Он встал последним. Догнав брата, сказал негромко, почти шёпотом: — Не тронь её. Даже взглядом. Леонард усмехнулся, даже не оборачиваясь: — Расслабься. Я буду самым объективным судьёй. Это конкурс, Ричард, здесь в любом случае будут победители и проигравшие. Он вышел первым, оставив за собой лёгкий запах парфюма и ощущение приближающейся бури.

Главный зал проведения конкурса

Лучи софитов выхватили из полумрака сцену, усыпанную лепестками белых роз, и подиум, застеленный красной дорожкой, ведущей к трибуне жюри. Шелест платьев, короткие вспышки фотокамер, аромат духов и лёгкое гудение микрофонов. Всё — как в замедленном кадре, но под кожей звенело напряжение, как ток. Джессика стояла у выхода на подиум, не двигаясь. Впереди одна за другой участницы выходили на сцену — идеально выверенные шаги, синхронные повороты головы, натренированные улыбки. Зал не пугал её. Камеры — тоже. Ты знаешь, зачем здесь. И это главное. Шаг. Звук собственных каблуков был слишком громким. Или это сердце стучало так, будто готово выпрыгнуть из груди. Шаг. Камеры защёлкали почти синхронно, как автоматная очередь. Кто-то зааплодировал — быстро, сдержанно. В первом ряду кто-то выдохнул: «Это она». Шорох. Перешёптывания. Она двигалась по подиуму с той же плавной уверенностью, с какой раньше проходила по улицам Нью-Йорка — будто не под объективами десятков камер, а просто шла по мостовой. Спина прямая. Взгляд — спокойный. Сердце билось, но не от страха. От решимости. Джессика знала, как её воспримут. Платье обманчиво простое, почти скромное, если не знать в какую сумму оно обошлось. Ни браслета, ни тиары — она отказалась от всех украшений, предложенных принцем. И это выделяло её на фоне остальных. Её образ был... другим. И именно в этом была суть. Когда она подошла к столу жюри, сердце забилось чуть сильнее. В центре сидел Леонард, расслабленный, словно он не на трибуне жюри, а за игорным столом, имея на руках флеш-рояль. Он не сразу посмотрел на неё — будто намеренно. Как охотник, дающий жертве шанс подумать, что всё не так серьёзно. Потом их взгляды встретились. Его глаза — серые, насмешливые, чуть прищуренные — задержались на ней чуть дольше, чем требовала вежливость. Он склонил голову в лёгком приветствии, в котором было что угодно — кроме уважения. Насмешка? Игра? Предупреждение? — Следующая участница, — начал он, почти лениво перелистывая оценочные бланки, — представила образ, который можно назвать минималистичным. Это демонстрирует оригинальность и отход от классических стандартов. Это смело. Но не слишком ли сильно вы, мисс Фостер, стремитесь выделиться? Тон был холодный, формальный, но интонация не оставляла сомнений — читать нужно между строк. И то, что она читала, ей не понравилось. Ты здесь — чужая. Джессика остановилась в центре подиума. Голова — высоко. Спина — прямая. Внутри сердце билось о рёбра, как сумасшедшее, но снаружи — ни трещины. Она чуть склонила голову. Ни капли покорности — скорее, знак: я не боюсь. — Ваше Высочество, я не пытаюсь выделиться, — произнесла она спокойно. — Я просто остаюсь собой. Если в этом есть риск — я готова его принять. Лёгкий шум прокатился по рядам — кто-то одобрительно кивнул, кто-то прищурился, пытаясь уловить подтекст. Эмилия Порталес посмотрела поверх очков. Марк Ларсон приподнял бровь. Леонард едва заметно наклонил голову. Его лицо оставалось безупречно спокойным. — Иногда — быть собой значит остаться вне игры. Тонко, но жестко. Джессика поняла, что он оценивает её не просто как судья. Он ставит под сомнение её право быть здесь — среди знатных, богатых, избранных. Она на долю секунды задержала дыхание. Но не от страха — от раздражения. А потом произнесла с лёгкой иронией: — Значит, в такие игры просто не стоит играть. Прозвучало вежливо, но вместе с тем и дерзко. На миг в глазах Леонарда мелькнуло что-то живое — то ли азарт, то ли вызов, то ли раздражение. Он не ответил. Лишь сделал пометку в своём блокноте, а затем обратился к следующей участнице, будто ничего и не было. На секунду Джессика позволила себе бросить взгляд в зал. В первом ряду сидел Ричард. Он не двигался. Не улыбался. Ни одобрения, ни восхищения. Только спокойный, прямой взгляд. Тот, в котором можно утонуть — и найти опору. Адам, развалившийся рядом с ним в кресле, широко улыбнулся и показал ей большой палец. Джессика улыбнулась в ответ и расправила плечи. Даже если все остальные будут против неё, у неё были те, чьей улыбки было достаточно, чтобы двигаться дальше.

***

Следующий этап конкурса был самым непредсказуемым и личным — творческий номер: он не про внешность, не про статус, а про суть. Про то, что скрывается за безупречными манерами и отрепетированными жестами. Девушки пели, танцевали, играли на скрипке, читали стихи — безопасные, гладкие, благозвучные. Утверждённые заранее и отрепетированные до последней ноты. Джессика выбрала Шекспира. Не как реверанс культуре. Не как вызов. А как способ сказать то, что невозможно произнести вслух. «Ромео и Джульетта». Не из-за любви к драме. А потому, что в каждой строке — правда, которую она носила под кожей. Её имя прозвучало. Свет погас. На сцене — тишина и полумрак. Только искусственные свечи вдоль кулис мерцали живыми отблесками. Луч прожектора вырвал её фигуру из темноты. Тонкая, прямая, одинокая — словно сама Джульетта, ожидающая ответа в пустом Веронском саду. Джессика медленно вышла на середину сцены, сжимая микрофон, чувствуя дрожь в пальцах. Глубоко вдохнула. — Зачем мне мир, где нет тебя, В своих желаньях алчных скованный. Ты солнце в блеске янтаря, Небес Хранителем целованный. Голос был ровным, но вибрировал на грани. Каждое слово — как шаг по канату. Ни одной реплики, сказанной «на публику». В зале царила звенящая тишина. Даже скрип кресел исчез. В первом ряду Ричард медленно поднял глаза от программы и замер. Свет прожектора отражался в её глазах, и он видел — она смотрит прямо на него. Она не играла. Она жила этим текстом, каждым словом, каждым выдохом. Она говорила от имени девушки, которая полюбила того, кого не положено, слишком искренне, слишком быстро. И которая знала, чем всё это может закончиться. Но — всё равно любила. — Богат иль нищий, ты всегда Мне будешь верхом сотворения, В ночи заветная звезда. Любовь не знает измерения... Каждое слово било в грудь. Как исповедь. Как обвинение. Как признание. Ричард не двигался. Внутри всё сжималось — будто стены начали сдвигаться. Слова, которые она не могла сказать лично, прозвучали здесь. Открыто. Прямо. Перед всем залом. Под маской Шекспира — правда, обнажённая до боли. То, что они оба прятали — он из долга, она — из самозащиты. И вот теперь это прозвучало. — Наверно, я в любви своей Кажусь доступной, но поверишь ли, Что я честнее и верней, Всех скромниц в томном обрамлении… Где-то справа Адам прищурился, переводя взгляд то на сцену, то на принца. Ричард не двигался, на его лице не дрогнул ни один мускул, но Адам слишком хорошо его знал, чтобы не понять, что скрывается в напряженной позе и взгляде, который тот не сводил со сцены. — Прости признания мои, Ах, что слова, лишь звук молчания, Сердца сплетённые в любви, Друг друга слышат с расстояния… Финальные строки прозвучали почти шёпотом. И в этой тишине шёпот был громче крика. Когда она замолчала, повисла пауза — долгая, болезненная. Потом — буря. Аплодисменты раздались резко, с нарастающей силой, как волна, накрывающая весь зал. Вскочила девушка в четвёртом ряду, закричала «Браво!», кто-то аплодировал стоя, кто-то — молча, с влажными глазами. Даже Эмилия Порталес положила руку на сердце — кратко, как жест признания. И только Ричард не хлопал. Он просто смотрел на неё так, словно весь зал, кроме них исчез. В его взгляде было слишком много: боль, восхищение, вина, любовь, страх. И этого было достаточно, чтобы её дыхание стало рваным, а пальцы — холодными. Она чувствовала: это был её монолог. И её признание. Пусть замаскированное, пусть рискованное — но настоящее. Это было разрешение себе сказать правду — хоть один раз, хоть таким способом. Марк Ларсон, сидящий рядом с Леонардом, — человек, редко позволявший себе открытые эмоции, — тихо выдохнул: — Удивительно. Голос, эмоции, смысл... Она не играла. Она проживала это. Он слегка покачал головой, как будто до конца не верил, что подобное случилось на конкурсе с лимитами времени, оценочными шкалами и отрепетированными номерами. Эмилия Порталес чуть кивнула, сложив руки на коленях. Лицо её оставалось непроницаемым, но в голосе звучало уважение и редкое для неё тепло: — Это не просто талант. Это... искренность. А она гораздо реже встречается. Леонард, до этого молча наблюдавший за реакцией зала, откинулся в кресле. Его пальцы скользнули по лацкану пиджака, потом он театрально посмотрел на часы, будто давая публике время утихнуть. Когда аплодисменты начали стихать, он поднял микрофон. — Эмоционально, безусловно, — он взглянул на бланк с оценками, но не записал ничего. — Несколько неожиданный выбор. Несомненно, яркий. И, пожалуй, даже откровенно драматичный. Однако... Он чуть улыбнулся, взгляд скользнул в сторону Ричарда. — ...остаётся вопрос — был ли это конкурсный номер? Или... личное послание? Он не пояснил, кому адресовано «послание». Не нужно было. Ричард не повернулся. Не ответил. Он даже не моргнул. Эмилия чуть поморщилась — почти незаметно, но в глазах промелькнула досада. — Иногда личное — это и есть искусство. Особенно если оно трогает не только адресата, но всех, кто слушает. Она позволила себе на секунду взглянуть на Ричарда — молча. Потом — снова на сцену. Ларсон кивнул, сложив руки перед собой: — Именно так. Это не было технически идеально. Но именно в этой шероховатости — настоящая глубина. Я бы поставил это выступление выше всех сегодняшних. Леонард кивнул, будто это его вполне устраивало. — Прекрасно. Я рад, что мы... разнообразны во взглядах. Это делает финальный выбор гораздо более... занимательным. Благодарю, мисс Фостер, это было сильно. Джессика бросила последний взгляд на Ричарда и покинула сцену, уступая следующей участнице. Ричард всё ещё сидел, сцепив пальцы на коленях. Так крепко, что побелели костяшки. Он не смотрел на брата. Он не слышал реплик. Он не замечал, как ведущий приглашает следующую девушку. Он просто смотрел туда, где она только что стояла. Он чувствовал: она сделала это не ради конкурса. И не ради победы. А ради правды, которую они оба не позволяли себе произнести.

Конференц-зал. После выступления участниц

За массивной дверью шум праздника постепенно отступал, превращаясь в глухой фон. Здесь, в полумраке конференц-зала, под шелест бумаг и тиканье массивных часов, предстояло принять решение, от которого зависело куда больше, чем имя победительницы. Члены жюри вновь расселись за круглым столом, перед ними лежали оценочные листы и пустые бланки голосования. Первой тишину нарушила Эмилия. Она говорила без запинки, чётко, сдержанно, без колебаний: — Я голосую за мисс Фостер. Марк Ларсон повернул к ней голову. Она не смотрела ни на него, ни на Леонарда — просто положила ручку рядом с листом. — Её монолог, — продолжила она, — не просто драматический этюд. Это была исповедь, поданная с точностью, глубиной и почти непереносимой искренностью. Ларсон, не спеша, прокрутил в пальцах ручку, затем кивнул — скорее себе, чем остальным: — Я отметил её ещё на этапе дефиле. Пластика, взгляд, умение держаться. Её выступление не было идеальным. Но было живым и искренним. И это подкупает. Да. Я тоже склоняюсь к её кандидатуре. Он взглянул на Леонарда, будто уже догадывался, что будет дальше. Принц молчал. Ему не нужно было торопиться. Он выждал, потом отложил бумаги и заговорил спокойно, почти рассеянно: — А если мы руководствуемся не только впечатлением? Эмилия чуть приподняла бровь. — Простите? — Никто не отрицает, что мисс Фостер талантлива, — Леонард сцепил пальцы перед собой. — Но давайте не будем забывать, что речь идёт не просто о творческом конкурсе. Победительница получает право на вечер с наследным принцем. Официальный, представительный ужин. На глазах у всей страны. Он говорил спокойно, без нажима. Но каждое слово опускалось точно, как камень в воду. — Пресса уже обсуждает внимание Его Высочества к мисс Фостер. Слухи, статьи, фото. Хотим ли мы усилить эти спекуляции, официально признав победительницей иностранную журналистку без знатного происхождения? Мы сейчас не просто выбираем победительницу конкурса, мы выбираем лицо, которое окажется в объективе десятков камер рядом с наследником. Порталес и Ларсон растерянно переглянулись. Довод младшего принца был весомым. Специфичность приза заставлял хорошо обдумать выбор победительницы. Леонард говорил не о справедливости. Он говорил о последствиях. И это работало. Ларсон отвёл взгляд. Эмилия оставалась неподвижной, но пальцы её чуть сжались. — Вы считаете, что выбор победительницы должен быть политическим? — спросила она после короткой паузы. Леонард не ответил сразу. Только посмотрел на неё внимательно. Не вызовом — скорее с нисхождением, с каким смотрят на ребенка, который задает глупые вопросы. — Я считаю, что он уже политический. По определению. Мы — жюри королевского конкурса. Мы не на фестивале экспериментального театра. К слову, леди фон Халлер — достойная кандидатура. Сдержанна. Интеллигентна. Уважает формат. И, главное, не вызывает вопросов. Марк кивнул, словно пытаясь убедить не столько собеседников, сколько самого себя. — Да, леди фон Халлер — безопасный выбор. И политически разумный. Эмилия долго молчала, потом вздохнула: — Иногда искусству приходится отступать перед политикой. — Жаль, конечно. В другой ситуации я бы настаивала на Джессике. Она поставила подпись первой. Ларсон — следом. Неуверенно, чуть медленнее, чем обычно. Леонард задержался на мгновение, прежде чем подписать. Не потому, что сомневался — наоборот. Просто хотел насладиться моментом. Сухим движением он расписался и передал бланки распорядителю. Взгляд его был спокойным, но в глубине глаз пряталось удовлетворение. Он сделал своё дело — не просто переиграл ситуацию, а нанёс точечный удар. Пусть брат наслаждается обществом Эрики, упрямой, тщеславной и столь же далёкой от него, как лёд от пламени. Пожалуй, это была лучшая месть брату за сокращение финансирования его проектов. И такая же обоснованная благими намерениями. Всё, как Ричард любит.

Главный зал проведения конкурса

Свет в зале был ярким и безжалостным — таким, каким бывает только на сцене. Он ласкал лепестки роз под ногами, играл на лакированных туфлях, скользил по украшениям участниц, создавая иллюзию праздника. Музыка звучала негромко, ровно настолько, чтобы заполнять паузы между репликами и вспышками камер. Всё было идеально. Чересчур. На сцену вышел Леонард. Он шёл медленно, уверенно, с тем особым изяществом, за которое его любили фотографы. В нём не было спешки, как будто он не объявлял результат, а выносил вердикт. Его костюм, осанка, даже наклон головы — всё говорило о контроле. — Благодарю всех участниц за блестящие выступления. После долгих обсуждений и голосования, жюри приняло решение. Победительницей конкурса «Мисс Сагар» становится... — он выдержал паузу, чуть дольше, чем нужно. Его взгляд скользнул по залу. И задержался на Ричарде. Всего на миг. — леди Эрика фон Халлер. Аплодисменты вспыхнули словно по команде. Оркестр усилил громкость. Кто-то вскрикнул от восторга. Всё было слишком хорошо срежиссировано, чтобы быть случайным. Джессика стояла среди участниц, выпрямив плечи, но ощущая, как под ребрами медленно сжимается что-то холодное. Как будто из неё вынули то, что до этого наполняло, держало. Если бы она сказала, что была удивлена, она бы солгала. Победа Эрики не стала шоком. Это был логичный финал слишком предсказуемой партии, разыгранной по заранее утвержденному сценарию. Она победила не потому, что блистала талантом и не потому, что носила знатную фамилию и была неплохой кандидаткой в невесты наследника престола. А потому, что председателем жюри был Леонард и он не мог упустить шанса насолить брату, отдав победу девушке, которую тот терпеть не мог. Джессика перевела взгляд на Ричарда. Он стоял чуть в стороне от Леонарда, высокий, безупречный. И в то же время — совершенно отстранённый. Как будто всё происходящее относилось не к нему. Когда Леонард торжественно объявил победу Эрики, Ричард сохранил холодное спокойствие. Но Джессика видела, как в его глазах голубыми льдинками на мгновение вспыхнуло раздражение. — Победительница получает право провести вечер в обществе Его Высочества, — добавил Леонард, всё так же мягко, с вежливой улыбкой. Его взгляд снова мельком скользнул к брату. Как к главному зрителю этого представления. Ричард стоял неподвижно, словно идеально высеченная из мрамора статуя. Спокойный, внешне расслабленный, он кивнул, едва заметно выдавив улыбку. Ровно настолько, чтобы его нельзя было упрекнуть в невежливости. Эрика, сияющая, словно сошла с обложки глянцевого журнала, вышла вперёд. Шаг — лёгкий. Улыбка — выверенная. Взгляд — направлен прямо на камеру. Джессика заметила: она не смотрела на Ричарда. Она наслаждалась победой. — Поздравляю, миледи, — голос Ричарда, обратившегося к победительнице, был подчеркнуто вежлив, ни грамма раздражения и недовольства, лишь светская учтивость. И только три человека в зале знали, каких трудов ему стоило удержать привычную маску. Джессика отстраненно наблюдала, как Ричард надевает на Эрику корону, как вешает ленту победительницы, аккуратно расправляя её, как отходит на шаг, позволяя камерам зафиксировать «идеальный кадр». Он ни разу не посмотрел в её сторону. Не позволил себе даже тени эмоции, которая могла бы выдать его перед сотнями глаз. В зале звучали фанфары. Камеры жужжали вспышками. Гости поднимались, аплодировали. И Джессика вдруг подумала, что это репетиция её будущего кошмара, когда Ричард женится на ком-то вроде Эрики, на женщине, которую не любит, но с которой вынужден быть, и наденет на её голову настоящую корону. А всё, что останется самой Джессике — беспомощно наблюдать, как он отдаёт всего себя стране и долгу, разбивая сердце им обоим. Адам стоял чуть в стороне, наблюдая за сценой. Он видел, как Ричард держится — и понимал, что он сейчас не чувствует ничего, кроме ледяной ярости. Он видел Джессику — и догадывался, о чём она думает, как теряет последнюю иллюзию. Перевел взгляд на младшего принца, который сиял едва ли не ярче люстр, освещающих зал. Леонард наблюдал за происходящим с торжествующей улыбкой. Адам был уверен — это его изящная месть брату. Выбрать именно ту девушку, которую Ричард не переносил, была продуманная стратегия. Он отыграл партию хладнокровно, чётко, красиво — так, как старший брат никогда не умел, но зачем-то всё равно сел за игорный стол, не имея на руках козырей.