Глава двадцать первая, в которой говорят о прошлом, но не хотят говорить о будущем

Пятый день «Карнавала невест», после объявления победительницы конкурса

Свидание откладывать не стали. — Пусть вечер пройдёт красиво, — подчеркнул Леонард с благодушной улыбкой, отдавая распоряжение организаторам. — Лучшее место, свечи, живая музыка — всё, как полагается. Это был не приказ. Не забота. Это была точка. Чёткая, блестящая, поставленная в конце его безупречно отыгранной партии. Ричард не ответил. Он даже не посмотрел на брата. Он просто сделал то, что от него ждали — протянул руку победительнице. Эрика сияла. Пальцы сжали его локоть чуть крепче, чем позволял этикет, она потянула его к выходу, словно хотела увести его с этой сцены раньше всех. Почти потащила за собой, забыв, что он — не приз, а человек. — Ваше Высочество… Я просто не верю. Это… это невероятно, — её голос дрожал от счастья, и, может быть, она действительно была искренней. — Я мечтала об этом столько времени… Ричард ответил вежливым кивком и вымученной полуулыбкой, но в его глазах не было ни искры. Он был безупречен, как всегда, и почти так же далёк. Спокойный, сдержанный, чужой самому себе. Он знал, что Джессика смотрит. Каждым нервом чувствовал. Знал, что каждое его движение — как удар по ней. И потому не обернулся ни разу. Если посмотреть ей в глаза сейчас — сорвётся. Пошлёт к чёрту и Эрику, и Леонарда, и всех тех, кто смотрит на него, как на фигуру на шахматной доске. Но он не может себе этого позволить. Не сейчас. Он взглядом нашел в толпе Адама, едва заметно качнув головой. Тот понял без слов и, кивнув, направился к Джессике. Она стояла у колонны, чуть в стороне. Её лицо было спокойно — снаружи. Но внутри — будто натянутая струна, которая вот-вот лопнет. Она не плакала. Не уходила. Не отводила взгляд. Просто смотрела. Как он уходит с другой женщиной. С женщиной, которую выбрал не он — но с которой всё равно должен быть рядом. Видела, как та прижимается к нему, как будто уже считает его своим. Но дело было не в ней. В нём. В том, как он позволял этому происходить. Потому что должен. В груди жгло — не от злости, даже не от ревности. От бессилия. И почему-то в этот момент Джессика ясно, почти болезненно ощутила между ними черту. Он не принадлежал себе. И никогда не будет принадлежать ей. Не при его статусе. Он — будущий король. А она — всего лишь журналистка в чужой стране, случайно оказавшаяся не в то время и не в том месте. Она знала это всегда, с первого дня. Но сейчас… поняла по-настоящему. Адам подошёл почти бесшумно. Встал рядом. Помолчал. — Пошли, — сказал он наконец негромко. — Здесь больше нечего ловить. Джессика моргнула, словно очнулась. Кивнула — не сразу, будто сбрасывая с себя оцепенение. — Спасибо, Адам, — прошептала она. Он не ответил. Только сжал её локоть, аккуратно, почти по-дружески, и повёл к выходу. У машины Джессика, не удержавшись, всё же обернулась. Ричард как раз помогал Эрике сесть в автомобиль. Он придерживал дверцу, слегка склонился, чтобы сказать ей что-то — быть может, дежурную вежливость. А потом выпрямился, отступил в сторону и, на мгновение замерев, поднял глаза — не на неё, просто в пространство. Но Джессика увидела: в этом взгляде было всё. Усталость, раздражение. И тоска, точно отражённая в её собственной груди. Она отвернулась первой. Дверь автомобиля за ней закрылась мягко. Машина тронулась, и Джессика почувствовала, как всё, что ещё держалось в ней — глупая надежда, остатки веры — начинает медленно осыпаться внутри. Не громко. Без драм. Просто — больше нет «их». Есть он. Есть она. И целая пропасть между. Салон наполняла мягкая тишина. Джессика сидела, сложив руки на коленях, глядя прямо перед собой. Её лицо не выражало ничего, но Адам знал этот взгляд — упрямое молчание, за которым прятались эмоции, с которыми она пока не знала, что делать. Он молчал тоже. Но не потому что не знал, что сказать. Давал ей время осмыслить, прийти в себя, смириться, что изменить ситуацию она не может. Но может изменить отношение к ней. С этим, пожалуй, он бы мог ей помочь. — Он ненавидит её духи, — вдруг сказал Адам, спокойно глядя вперёд. — Представляешь? Джессика моргнула, медленно повернув к нему голову: — Что? — Эрика. Он говорил, что от её духов у него начинается мигрень. Слишком сладко, слишком навязчиво. Он это терпеть не может. Джессика невольно усмехнулась: — Правда? — Абсолютно. Они помолчали. — Хочешь, расскажу тебе парочку историй про него? — предложил Адам. — Про Ричарда. Не того, что был сегодня на сцене. А настоящего. Таких, которые ни в одной хронике не прочтёшь. Джессика кивнула едва заметно. Не потому что хотела, а потому, что в тишине собственные мысли были слишком громкими. Адам наморщил лоб, вспоминая, и завёл рассказ: — В детстве у него был хомяк. Назвал его Уинстон. Велел обращаться к нему «господин премьер-министр». Построил ему картонный дворец. Читал вслух конституцию. Уинстон, к слову, однажды сбежал, и пока охрана искала нарушителя периметра, Ричард искал грызуна под диваном. — Нашёл? — Нашёл, правда, чуть позже кота королевы, который принял «господина премьер-министра» за игрушку. Поклялся больше никогда не привязываться. Она не ответила, только медленно опустила взгляд. Адам дал ей минуту — и продолжил: — В пятнадцать лет он украл из кухни целый поднос с пирожными, подготовленными к какому-то важному приему. Потому что я поспорил с ним, что он не сможет. И что ты думаешь? Наследный принц Сагара пробирался ночью на кухню с фонариком и воровато оглядываясь, как в каком-то комедийном шпионском фильме. Его, правда, потом поймали. — И что было? — Мне — ничего, он меня не сдал. Ему — час лекции от отца о том, что воры не могут быть хорошими королями. А он сказал: «Раз уж я не стану хорошим королём, то хотя бы буду весёлым». Она улыбнулась. Почти по-настоящему. — Он умеет быть весёлым? — Умеет. Просто давно себе этого не позволяет. В мире, где от тебя ждут идеальности, веселье — не в почёте. Ему приходится быть холодным, иногда даже жестким. Но не потому, что ему всё равно. А наоборот. Он просто слишком многое чувствует — и слишком боится, что если отпустит — снесёт всех рядом. Мы были на неофициальном приёме. Там был один посол… — Адам скривился. — Перебрал. Позволил себе пару шуток — про королевство, про младшего принца. Я кипел. Я готов был врезать. Не потому, что так уж люблю Леонарда, просто всё это было… мерзко. А Ричард… выдохнул. Выпил воды. Сказал: «не будем опускаться до его уровня». — И что, просто так ушёл? — спросила она, слабо приподняв бровь. — Нет, конечно. На следующее утро у посла отозвали агреман с какой-то замудренной дипломатической формулировкой. Очень элегантно. И очень рискованно для двусторонних отношений. МИД был в ужасе, но его это не смутило. — И он всегда такой сдержанный? — Только снаружи. А внутри у него вулкан, — хмыкнул Адам. — Я видел, как он вёл переговоры с министрами в девятнадцать лет. Спокойный, собранный. Но в тот же вечер он ворвался в спортзал и час колотил грушу, потому что не смог добиться помощи для переселенцев после наводнения. А потом, никому не сказав, уехал туда вместе с волонтёрами помогать устранять последствия. Толку от него, конечно, было мало, зато сразу чудесным образом нашлись деньги в бюджете. А ведь мог бы просто сразу пойти к отцу, не заставляя того седеть раньше времени, думая, что сына похитили. Джессика слушала. Не комментировала. Не пыталась «переосмыслить». Просто держала всё в себе. Как он. Несколько минут они ехали в молчании. Потом Адам усмехнулся, чуть скосив глаза на неё: — Ну и… чтобы ты не думала, что он весь такой идеальный и правильный: однажды он устроил вечеринку на крыше дворца. Джессика округлила глаза: — Прямо на крыше? — Ага. С музыкой, пиццей и пультом от дронов. Сказал, что «хотел почувствовать себя нормальным двадцатилетним». Ну, или как он это себе представлял. Пил пиво из банки, играл на гитаре жуткую попсу и пытался жарить зефир на ароматической свече. Его отец был в ярости, грозился уволить всю охрану, что допустила подобное. Но Ричард не позволил. Король, правда, всё равно на нас знатно отыгрался — целый месяц заставлял сына присутствовать на самых скучных протокольных мероприятиях. И позаботился, чтобы его сопровождали на них именно те, кто принимал участие в той вечеринке или позволил ей случиться. По части изобретательности, кстати, младший принц явно пошёл в отца. Джессика фыркнула и на миг рассмеялась. Настоящий смех, чуть хриплый, с оттенком усталости, но всё же живой. — Он и правда был таким? — тихо спросила она. — Он и сейчас такой. Просто чаще прячет это. Потому что знает: все ждут от него безупречности. Но он… настоящий. Всегда был. И если кого и стоит жалеть в этом спектакле, то его. И он, чёрт возьми, не хотел сегодня идти с ней. Но он не умеет выбирать себя. Только страну. Это всегда так было. Джессика долго смотрела в окно, прежде чем заговорить снова: — Он не посмотрел на меня после объявления результатов. Ни разу. — Потому что, если бы он встретился с тобой взглядом, он бы не дошёл до выхода с Эрикой. Она, наконец, повернулась к нему. Губы дрогнули. — Почему он не сорвался? Не разозлился? Не сказал хоть слово? — Его учили: ты не имеешь права срываться. Ты — опора. А если опора рухнет — под ней всегда кто-то окажется. И в этот раз под завалом оказалась бы ты, Джесс. Он защищал тебя. Он не боится слухов. Он боится их последствий для тебя. Машина свернула к дворцу, остановилась у парадного входа. Адам бросил на неё долгий взгляд. — Ты ведь с ним не ради короны, правда? Она покачала головой. — Я с ним — вопреки. Он кивнул. — Тогда держись. Потому что быть рядом с Ричардом — значит всё время идти по краю. Но оно того стоит. Джессика повернулась, уже собираясь выходить: — Ты с ним давно, да? — Больше двадцати лет, — ответил Адам. — И знаешь что? Ни дня об этом не жалел. Хоть он и заноза, и упрямец, и временами совсем невыносим. Он не добавил, что надеется однажды услышать это же и от неё. Джессика вышла, не оборачиваясь. Но шла она уже иначе — не сломленная, а с вспыхнувшим внутри теплом, которое не зависит от побед и проигрышей. Адам остался в машине и, уставившись в зеркало заднего вида, тихо пробормотал в пустоту: — Пожалуйста, не упусти её. Ты же столько раз держал весь этот чёртов мир. Если она уйдёт, ничто больше не сможет удержать тебя.

Вечер пятого дня «Карнавала невест», ресторан

Ресторан был оформлен безукоризненно. Панорамные окна открывали вид на залив, в спокойных водах которого отражались солнечные лучи, растекаясь золотистыми бликами. Волны мягко плескались о камни, а сквозь приоткрытые створки террасы доносился солёный запах моря. Фарфоровая посуда, цветочные композиции на столах, живая музыка — всё как в идеальной рекламной съёмке для журнала о королевской жизни. Всё, кроме двоих за угловым столиком у окна. Ричард галантно отодвинул стул для Эрики. Движение отточено до автоматизма — он делал это тысячу раз, на официальных приёмах, дипломатических ужинах, благотворительных вечерах. И всё равно сейчас оно казалось особенно пустым. Он сел напротив, сохраняя на лице выражение вежливого интереса, хотя мыслями был совсем не здесь. — Прекрасный выбор, — заметила Эрика, оглядывая интерьер. — Я обожаю это место. Он только кивнул и слегка усмехнулся. Это место выбрал Леонард — не он. Ричард ни за что не стал бы устраивать свидание в заведении, которое больше походило на декорации к фальшивой истории любви. Слишком глянцево, слишком наигранно. Как сама идея этого вечера. Официант подал меню, Эрика сделала заказ уверенно и грациозно, задав несколько уточняющих вопросов. Ричард же выбрал первое попавшееся блюдо, не особо вчитываясь в названия. Эрика проводила официанта взглядом, наклонилась ближе к Ричарду. Пальцы скользнули по ключице, как бы невзначай — но он знал, жест отточен и рассчитан на реакцию. Её губы тронула лёгкая улыбка: — Вид потрясающий. Даже не знаю, какой лучше — за окном или прямо напротив. Ричард посмотрел в окно, сделав вид, что не замечает откровенного флирта. Пейзаж действительно был красив. На волнах покачивались парусники, в свете солнца походя на призрачные. А внутри — ничего. Ни раздражения. Ни удовольствия. Только пустота. Она это почувствовала. — Вы жалеете, что пришли? Ричард пожал плечами. — Я пришёл, потому что должен был. Таковы правила. Это не повод жалеть. — Но и не повод радоваться, да? Вы не можете винить меня за то, что я победила. Ричард повернулся к ней: — Я не виню. Ваше выступление было достойным. Он не помнил ни слова из её номера. В памяти не осталось вообще ни одного выступления, кроме того, что до сих пор отзывалось болью под ребрами. Но это не имело значения. — Я понимаю, почему вы так холодны, — задумчиво произнесла Эрика, выждав паузу. — Вы хотели, чтобы жюри выбрали её. — Я хотел, чтобы выбор был честным. А он был политическим. — Как и всё в вашей жизни, Ричард. В том числе, брак. А мы хорошо смотримся вместе. Вы не находите? Он усмехнулся — почти незаметно. — Вы о политике или об удачном фото для обложки журнала? Ответ прозвучал спокойным. Но между строк читалось отчётливое «нет». Она не успела ответить, официант принёс их заказ. Эрика принялась за еду с нарочитым изяществом. Ричард бездумно разрезал свой стейк на идеальные кусочки — и не притронулся ни к одному. Молчание между ними не было комфортным. Но говорить хотелось еще меньше. Она подняла взгляд от тарелки, усмехнулась. Ровно. Без веселья. — Я ведь не прошу любви. Не прошу чувств. Но я знаю, каково это быть спутницей наследника престола. Я соответствую. Я знаю, что сказать на ужине с дипломатами, а что — на благотворительном вечере. Я не опозорю вас перед десятками камер. Я не скажу ничего лишнего. Я не сорвусь. Я не начну истерить, если вы уйдёте на экстренное совещание посреди ночи. Ричард медленно поднял взгляд. Она говорила правильные вещи, описывала ту, кого все хотели бы видеть рядом с будущим королем. Всё, что он знал наизусть. Всё, от чего устал. Всю жизнь рядом с ним был кто-то вроде неё — красивые, идеальные, знающие, как правильно, но ни на грамм не знающие его самого. — Мне не нужен рядом человек, который просто соответствует. Она откинулась на спинку стула, взгляд стал холоднее. — А кто вам нужен? Журналистка с острым языком и отсутствием такта? Которая даже не понимает, в какую игру она ввязалась? Впервые за вечер его маска безупречного спокойствия треснула, голос стал холоднее, опаснее. — Осторожнее, леди, вы забываетесь. — Простите, — она опустила глаза. — Это было некрасиво. Просто… вы даже не пытаетесь скрыть, что думаете о ней. Ричард не стал отрицать, не стал извиняться или пытаться прикрыться маской вежливости. Она бы не поверила, а обманывать он не хотел. Сегодня с него достаточно притворства. Поэтому он перевёл на неё прямой взгляд, заговорил спокойно и впервые за сегодняшний вечер честно: — Вы умны. Красивы и, несомненно, интересны. Было бы глупо отрицать вашу привлекательность. И, думаю, вы достойны кого-то, кто оценит это по-настоящему. Просто, это не я. Наступила пауза. Он взял в руки бокал, сделал глоток и поставил его обратно, наблюдая, как поднимаются пузырьки в шампанском. Она покрутила в пальцах вилку, тоже отложила. — Вы серьёзно считаете, что она может выдержать всё это? — Эрика неопределённо обвела рукой пространство, но он понял. — Простая журналистка, американка. Без связей, без фамилии, без подготовки. Она не знает, как себя вести в высшем обществе. Она реагирует слишком остро. Говорит без фильтра. Она не из этого мира. — Именно поэтому мне с ней комфортно. Эрика нахмурилась. Беззлобно — скорее с недоумением. — Это… очарование новизны? Или протест? Вы же лучше меня понимаете, что это не продлится долго и какую цену вам в итоге придется за это заплатить. У неё просто нет шансов. Она не выдержит. Её раздавят. Общество, пресса, ваши обязанности. Вы сами. И тогда она уйдет, а вы останетесь один, пытаясь собрать обломки того, что сломали ради неё. Её слова отозвались где-то в районе сердца. Она озвучивала его собственные страхи, говорила то, что не давало ему спать последние несколько ночей. Он не боялся последствий для себя, но боялся, что их любовь обернется для неё золотой клеткой, слишком тесной для той, кто привык летать. Поэтому его голос прозвучал увереннее, чем он чувствовал на самом деле: — Это будет мой выбор. И последствия моего решения. Эрика косо улыбнулась, словно прочитав его мысли: — И вы готовы ради неё поставить на карту всё? — А вы готовы ради титула быть с человеком, который вас никогда не полюбит? — вопрос прозвучал слишком резко, и Ричард, осознав это, добавил чуть мягче, почти устало: — Корона не компенсирует вам отсутствие человеческого тепла. Поверьте, я знаю, о чём говорю. Эрика замерла. Только губы дрогнули — почти незаметно. Возможно, она была к этому готова. Он до недавнего времени — тоже. Потому что они не умели по-другому. Но ему повезло, что рядом оказался человек, который показал, что можно иначе. Он встал. Не торопясь, спокойно. Сложил салфетку, опустив её слева от тарелки отточенным за годы приемов жестом. — Спасибо за вечер, миледи. Я распоряжусь, вас отвезут, куда вы скажете. — Вам не кажется, что вы сбегаете? — Мне кажется, что вы заслуживаете ужин с тем, кто будет действительно рад быть рядом, а не пытаться делать вид, что рад. С этими словами он развернулся и ушёл. Не оборачиваясь. За его спиной остались цветы, свечи, музыка и женщина, которая была бы идеальной королевой. И рядом с которой от него бы не осталось ничего, кроме короля.