Глава двадцать четвёртая, в которой часики-то тикают

Шестой день «Карнавала невест», спортзал

— Развлекаешься, братец? — Леонард вошёл в спортзал практически сразу, как Джессика скрылась за дверью. Он скользнул взглядом по разбросанным матам, по слишком довольному брату и усмехнулся. Ричард лениво спрыгнул с турника, выпрямился и потянулся, будто не заметил брата сразу. Медленно подошёл к лавке, взял бутылку воды. Сделал глоток. Медленно, демонстративно. — Просто тренируюсь, — он пожал плечами, будто не заметил ни тона, ни взгляда. — Хорошее начало дня. Было. До твоего появления. Леонард небрежно усмехнулся, пропустив мимо ушей высказывание брата, и подошёл ближе, медленно, с видом человека, которому спешить незачем. — День, может, и начался неплохо. Вот только неделя — почти закончилась. Та самая, в течение которой ты должен был выбрать невесту. А ты до сих пор не назвал имя. — Я назову, когда решу. Пока я ещё не отчитываюсь перед младшими братьями. — Ты прав, — кивнул Леонард. — Передо мной ты будешь отчитываться уже после того, как проиграешь. Ричард наклонил голову, бросив на брата взгляд — спокойный, отстранённый, но за этим ледяным спокойствием пульсировало напряжение. — Что ты хочешь? — Стабильности, — ответил Леонард без тени колебаний. — Предсказуемости. Государственной логики. А не… эмоционального шоу с иностранкой, которая даже не понимает, в какую клетку её пытаются посадить. Ричард сделал шаг вперёд. Остановился в шаге от брата. Голос по-прежнему звучал тихо, но в нём зазвенел металл: — Джессика — не твоя проблема. — Пока она с тобой — она становится проблемой для всех. Ты готов разрушить вековую династию из-за неё? — Нет. Я готов изменить правила, — сказал Ричард твёрдо. — Я не собираюсь быть живым памятником традициям. И уж точно не собираюсь быть пешкой в чужих руках. — Не будь наивным, — Леонард снисходительно посмотрел на брата, словно на неразумного ребенка. — Хочешь править? Хорошо. Но делай это с той, кого примет страна. А не с той, с кем ты превращаешься во влюблённого идиота. Повисло молчание. Ричард медленно выдохнул. — Я бы тебе посоветовал очень осторожно выбирать слова, Лео. Ты перешёл на тонкую грань. — Я всегда по ней хожу, — спокойно отозвался Леонард. — А ты — только начал. Но я мог бы помочь решить твою проблему. Ричард скептически выгнул бровь, младший принц невозмутимо пояснил: — Откажись. Уйди. Живи с ней без тяжести короны. А я возьму на себя всё, что ты не хочешь тащить. Всем будет легче. Ричард молчал. На лице не дрогнул ни один мускул — ни удивления, ни раздражения, ни гнева. Словно у статуи, высеченной из мрамора. — Ты правда думаешь, что я откажусь? Что выберу простую жизнь и исчезну? — Думаю, ты ещё не представляешь, что будет, если останешься, — пожал плечами Леонард. — И она тоже не представляет. Думаешь, её примут? Думаешь, ты сможешь удержать и страну, и её? Ричард смотрел на брата в упор. Его взгляд потемнел, как штормовое море. — Я не намерен выбирать между сердцем и страной. — Боюсь, тебе придётся. Уравнение с двумя этими переменными не решается. Я просто предлагаю путь без жертв. Он развернулся, не дожидаясь ответа. На прощание бросил через плечо: — У тебя осталось чуть больше суток. Сделай правильный выбор, Ричард. Или его сделают за тебя. Когда дверь за Леонардом закрылась, в зале наступила мёртвая тишина. Ричард стоял посреди зала, не двигаясь. Спина выпрямлена, плечи напряжены, будто даже воздух стал тяжелее. В руках он всё ещё держал бутылку, сжав её так сильно, что пластик жалобно захрустел. Он медленно опустил её на лавку и провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть чужие слова, въевшиеся под кожу. Леонард говорил вслух то, что уже давно тихо, как яд, нашёптывало ему собственное сознание. Что всё может быть проще, если он просто… отступит. Сдастся. Откажется. «Ты не представляешь, что будет, если останешься». Он представлял. Лучше, чем Леонард мог себе вообразить. Он слишком хорошо знал цену этому выбору. Именно потому и не торопился называть имя. Не потому что сомневался в чувствах — в этом он как раз не сомневался ни на секунду. А потому что слишком хорошо понимал, чего это может стоить. Ему. Джессике. Короне. Что бы он ни выбрал, он потеряет слишком многое. Он не был наивным. Он знал, как устроен их мир, что выбор между сердцем и долгом — не красивая метафора, а железная необходимость. Но впервые в жизни он не хотел подчиняться этому правилу. Он сел на край скамьи, оперевшись локтями о колени. Сжал руки в замок. Опустил взгляд. Что, если Леонард прав? Вдруг она действительно не выдержит? Ричард резко выдохнул, будто прогоняя эти мысли прочь. Он не имел права сомневаться. Не теперь. Не после всего, что уже произошло. Он видел, как она смотрит на него. Как держится — даже когда ей больно, страшно, одиноко. Как упрямо сжимает губы, когда кто-то в очередной раз даёт понять, что она здесь чужая. И каждый раз он ощущал, как это режет по живому. Потому что всё это — из-за него. Из-за того, что она осмелилась быть рядом с ним. Он не мог её предать. Не мог поставить точку — только потому, что кому-то будет так проще. Он медленно выдохнул, почти бесшумно. Затем подошёл к стене, прислонился плечом к прохладному зеркалу, закрыл глаза. Лоб коснулся стекла. Стабильность. Страна. Джессика. Он повторил эти три слова про себя, как формулу, в которой всегда одна переменная оказывается лишней. Что бы он ни выбрал, кто-то пострадает. И этот «кто-то» — либо она, либо всё, что он обязан защищать. Он оттолкнулся от стены, прошёлся по залу, остановился. Его движения были резкими, будто тело не справлялось с той яростью, что скапливалась внутри. Если уравнение не решается, значит, его нужно переписать. Он резко развернулся, снова подошёл к зеркалу, уставился на своё отражение. Все говорили, что у него глаза отца — упрямые, холодные, как осколки льда. Но когда она была рядом, лёд в них таял. — Я не откажусь, — тихо произнёс он своему отражению. — Ни от неё, ни от страны. Он не знал, как всё обернётся. Не знал, будет ли финал про «долго и счастливо» или про «умерли в один день». Но знал точно одно: он не позволит другим решать за него. Ни Леонарду. Ни отцу. Ни придворным, которые всю жизнь пытались превратить его в отражение собственных ожиданий. Он развернулся и вышел из спортзала — быстрым, решительным шагом, будто страх и сомнения остались за закрытой дверью.

Шестой день «Карнавала невест», королевский сад

После затянувшейся встречи с послами Ричард наконец вырвался на улицу. Воздух был тёплым, наполненным ароматом свежескошенной травы и цветущего жасмина. В саду царила та особенная тишина, которая не давит, а успокаивает. Он устало брёл по дорожке, наконец, сорвав галстук и расстегнув верхнюю пуговицу рубашки. Пиджак остался где-то в приёмной, вместе с остатками терпения. После двух с половиной часов дипломатических улыбок и многозначительных намёков, даже шаг казался подвигом. Только когда дошёл до пруда, Ричард заметил знакомую фигуру на скамейке. — Кажется, это место становится популярным, — усмехнулся он, подходя ближе. — Не возражаешь, если я присоединюсь? Королева Анна оторвала взгляд от книги. В светлом платье, в очках и с чашкой лимонного чая в руках она больше напоминала беззаботную женщину на каникулах, чем королеву. Лёгкая улыбка тронула её губы. — Конечно. Но учти: я заняла это место, когда тебе было ещё четыре и ты пинал камни в пруд. Так что, по праву — оно моё. И если будешь слишком громко вздыхать, я тебя прогоню. — Справедливо, — хмыкнул он и опустился рядом, с шумным выдохом вытянув ноги. Некоторое время они сидели молча. Ветви ивы лениво касались воды. Одинокий утёнок плавно скользнул мимо, не нарушая тишины. Только ветер шелестел листьями — ровно настолько, чтобы не было слишком тихо. — Я всегда забываю, насколько здесь спокойно, — сказал Ричард, проводив утёнка взглядом. Анна кивнула. — Когда мы с твоим отцом только обручились, мы часто приходили сюда. Смеялись. Болтали. Прятались от всей этой официальной чепухи. Она провела рукой по тёплому, гладкому дереву и вдруг улыбнулась, указав на спинку скамейки рядом с его плечом. — Видишь? На древесине было выцарапаны криво, но уверенно: «Г + А = любовь» — Мы вырезали это в тот день, когда Генри сделал мне предложение. Он ворчал, что дерево сухое, нож тупой, а надпись — глупая. Но всё равно сделал. Потому что хотел, чтобы у нас осталось хоть что-то настоящее. Ричард долго молчал, глядя на выцветшие буквы. Потом медленно выдохнул: — А если моё «плюс» не впишется? Ни в скамейку, ни в монархию? — Главное, чтобы оно вписалось в тебя, — мягко ответила Анна. Он перевёл взгляд на воду, где покачивались белые лилии. — Я впервые в жизни не знаю, что делать. От всех только и слышу: «подумай о стране», «будь мудрее», «не опозорь династию». А я просто… — он осёкся, сжал кулак. Анна отставила чашку, повернулась к нему всем корпусом и, не торопясь, спросила: — Ты просто любишь её? — Да. И в этом — самая опасная часть. Потому что боюсь, что моя любовь станет для неё приговором. — Ты боишься, что Джессика не выдержит? — мягко спросила Анна. — Боюсь, что я не выдержу, если эта любовь её сломает. Или она сама возненавидит меня за то, что посадил её в золотую клетку, — он помолчал, добавил с горькой усмешкой: — Отец всё равно будет против. И… наверное, будет прав. Анна тихо взяла его за руку. Её ладонь была тёплой, уверенной, как в детстве. — Любовь не делает всё лёгким. Она делает всё настоящим. А настоящее всегда требует цены. Вопрос только в том, готов ли ты платить. — А если я ошибусь? — Тогда ты будешь жить с этим. Но это всё равно будет твой выбор. А не чей-то чужой, сделанный за тебя под аплодисменты Совета. Ричард склонил голову. Он выглядел моложе. Растерянным. Настоящим. Ветер чуть шевельнул листву. Где-то в ветвях закричала птица и снова смолкла. — Отец не станет говорить о чувствах, — продолжила королева. — Он будет говорить о долге, о традициях, о стабильности. И в чём-то он будет прав. Я не знаю, победит ли твоя любовь. Не уверена, выдержите ли вы оба. Но если ты откажешься — не потому, что хочешь, а потому, что надо — ты будешь жалеть об этом всю жизнь. А это — худшая из потерь. Ричард рассеянно кивнул, сжал её руку. Как сын, который в детстве боялся темноты, а теперь боится выборов. — Спасибо, мама. — Не мне. Себе. За то, что пришёл сюда, а не закрылся в кабинете с виски. Уже неплохо для начала. Ричард повернулся, уже собираясь уходить, но задержался на секунду, проведя пальцем по нацарапанной надписи. — Он правда вырезал это сам? — Сам. Ругался, бурчал, дважды порезал палец… но не сдался. Потому что хотел, чтобы у него было напоминание, что есть вещи важнее короны. Он кивнул. И в этом кивке было больше благодарности, чем в сотне слов.

Шестой день «Карнавала невест», кабинет короля

В кабинете царила тишина, прерываемая только шелестом страниц. Король сидел, сосредоточенно просматривая документы, время от времени делая пометки на полях. Сквозь жалюзи на лицо падал узкий солнечный луч, делая его черты резкими, почти скульптурными. Дверь открылась без стука. Ричард вошёл неспешно, без официоза. Тёмно-синяя рубашка, расстёгнутая у ворота, рукава закатаны, в глазах — упрямая сосредоточенность. Не кронпринц. Сын, который пришел поговорить — не отчитываться. Генри даже не поднял головы. — Присаживайся, — произнёс он. Тон был спокойным, почти будничным. Ричард опустился в кресло напротив, откинулся на спинку, почти расслабленно. Некоторое время оба молчали. Наконец, Генри отложил папку, снял очки и посмотрел прямо на сына. — Завтра — последний день. Все ждут имени. Совет, пресса… страна. Ты готов его назвать? Ричард не ответил сразу. Вдохнул глубже. Да. Он готов. — Да. Король вопросительно приподнял бровь. — Надеюсь, ты отдаёшь себе отчёт, насколько значим этот выбор? — Отдаю. Именно поэтому он занял у меня так много времени. — Забавно. Учитывая, что ты почти не общался ни с одной из претенденток. Если быть точным — ты вообще не принял участие ни в одном официальном отборочном этапе. Кроме ужина с победительницей конкурса красоты, который, насколько мне известно, закончился раньше, чем подали десерт. Ричард едва заметно усмехнулся. — Потому что выбор я сделал вне протокола. Генри прищурился. — Мисс Фостер? — Да, — твёрдо ответил Ричард, глядя прямо в глаза отцу. Тишина стала гуще. Король медленно откинулся в кресле, сцепив пальцы. — Ты осознаёшь, что это вызовет не просто сплетни, а кризис легитимности? Это — не просто шаг против традиций. Это вызов. — Я осознаю, — спокойно ответил Ричард. Генри сделал глубокий вдох, стараясь не показать раздражения. — Она — журналистка. Иностранка. Без родословной, без поддержки Совета, без политического веса. Слишком много «без», чтобы стать королевой. — А может, как раз поэтому — она и должна стать ею, — парировал Ричард. — Чтобы напомнить всем, что титул — не индульгенция. А трон — не трофей. Король встал. Подошёл к окну. Посмотрел куда-то сквозь стекло. — Если ты выберешь её — ты сломаешь сразу всё. — Или — построю новое, — возразил Ричард. — Да, будет сопротивление. Да, я потеряю часть поддержки. Но я больше не хочу быть шахматной фигурой, я хочу быть игроком. Генри резко обернулся. Его голос стал тише, но холоднее: — Это может стоить тебе трона — Я понимаю. — Нет, ты не понимаешь. Совет будет в ярости. Они почувствуют, что ты не боишься их, и именно поэтому начнут бояться тебя. А знаешь, как элита реагирует на страх? — Устраняет источник, — спокойно отозвался Ричард. — Именно, — кивнул Генри. — Против тебя начнут играть. И не открыто. Тебе будут улыбаться в лицо — и копать под тебя за спиной. Одно слово — и начнётся разговор о том, кто достоин трона. Ты — первый в очереди. Но не единственный. Ричард медленно поднял взгляд. В голубых льдах глаз отца отразилось спокойное море, плескавшееся в глазах сына. — Ты говоришь о Леонарде? Король выдержал паузу. Ответил с холодной уверенностью: — Я не хочу видеть его на троне, он слишком амбициозен и непредсказуем. Но я — не страна. Если ты покажешь слабость, не дай бог — потеряешь авторитет, его начнут рассматривать всерьёз. Он умеет говорить то, что хотят слышать. Он умеет быть гибким, подыгрывать, очаровывать. А ты… выбираешь быть честным. Что, увы, не всегда полезно для государства. — Значит, ты бы предпочёл, чтобы я стал удобным? — Ричард произнёс это спокойно, но в голосе чувствовалось напряжение. — Я бы предпочёл, чтобы ты стал мудрым. Ты думаешь, что выбираешь любовь. Но ты выбираешь направление истории. И если ты ошибёшься — ты не просто разрушишь свою жизнь. Ты расшатаешь страну. Ты станешь тем, кого потом будут вспоминать как короля, с которого всё пошло не так. В груди у Ричарда что-то болезненно кольнуло. Он не дрогнул, но внутри всё зазвенело. — Я не могу отказаться от неё, — сказал он после паузы. — И не хочу. — Тогда ты не имеешь права быть слабым, — холодно ответил Генри. — Ты должен быть железным. Ты должен доказать, что твой выбор — не каприз. Что ты сможешь удержать власть, несмотря на бурю, которую сам вызовешь. Ричард встал. Он хотел что-то сказать, но не стал. В горле пересохло. Он кивнул, сделав пару шагов к выходу. — Я пришёл не за разрешением, — бросил он через плечо. — А сообщить. Завтра прозвучит её имя. Он уже дошёл до двери, когда она открылась, впуская Леонарда. Он вошёл легко, почти лениво. Взгляд — изучающе-невинный, голос — вкрадчивый. — О, простите. Я не вовремя? Ричард встретил его взгляд спокойно. — Ты всегда вовремя, Лео. Просто чаще — не к месту. Леонард приподнял бровь, изобразив почти дружелюбное удивление. Отступил в сторону, давая брату выйти. Ричард прошёл мимо. Не глядя. Когда дверь закрылась, младший принц повернулся к отцу. — Он решил? — Он выбрал её, — сказал король, глядя в окно. — Открыто. Окончательно. — И ты позволил ему? Генри усмехнулся без радости, наконец обернувшись к сыну. — Я не мог не позволить. Он не просил разрешения. Он пришёл — и поставил точку. Выбрал сам, зная цену. — Ты считаешь, он ошибается? — негромко спросил Леонард. — Я думаю, он верит, что нет, — ответил Генри. — Иногда этого достаточно. Иногда — фатально мало. Леонард повернулся к нему. Словно хотел что-то сказать — и не сказал. Только кивнул и молча вышел.